Свеча на ветру

Иногда мне кажется, что настоящей правды не знает никто: мы поем о том, что где-то есть Рай и Ад, призываем могущественных демонов и укрощаем их. Но все молчат о том, что после смерти нет ничего. Только вечная пустота и холод, в котором ты обречен бродить до скончания веков. По крайней мере, для меня все выглядело так, когда потухла моя свеча. Не помню, сколько я бродил один в этой ледяной темноте, пока меня не вернуло обратно пламя. Ко мне в бездну опустился свет — знакомый, теплый, обжигающий, как и те самые руки, которые я держал при жизни. Я не помнил ничего, кроме этого знания: кто я, зачем я здесь и что случилось. Только улыбался и верил, что теперь-то все будет лучше. Но как же я горько ошибался. Посмертный сон прервался, и постепенно начала возвращаться память. Чем больше я говорил с окружающими, тем больше прошлой жизни забирал себе обратно: слава, нестерпимо яркий свет софитов, жаждущая внимания публика и я. Алчный до этого самого внимания. Только в душе я всегда знал, что все это временно: проходит, стоит лишь обернуться к сцене спиной, как пламя, ревущее внутри, начинает затухать. Я чувствовал боль и пустоту, не зная, как объяснить самому себе такую перемену. Играл роль, которая иногда казалась невыносимой: улыбался, очаровывал и был тем, к кому шли за советом. Временами это согревало меня, но потом я снова оказывался будто бы на дне бездны. Так продолжалось, пока я не встретил его. Думал тогда, что интересного в маленьком и нелепом кардинале, который говорит с крысами и ведет себя так, будто сам один из их стаи? Но внешность бывает обманчива: тот, кого я в шутку прозвал «Крысенком», оказался куда более интересным, ярким и светлым. Иногда я думал о том, что он забыл в подобном месте вечной скорби, тьмы и пустоты, но, как оказалось, это был его собственный выбор. Тогда я еще не знал, как сильно стал зависим от света и тепла этого человека: только он мог разжечь пламя внутри меня, и это было не что-то непостоянное, как любовь публики. Это было настоящее. Любовь, дарящая тепло. То, что согревало меня изнутри. Но однажды моя свеча погасла. И с того момента я был обречен спать вечным сном до тех пор, пока кто-то — но я точно знаю, что это был он — не зажег ее снова. Я долго ждал, что увижу его, заключу в объятия, чтобы никогда больше не отпускать. Но он не приходил: тогда я не знал, было ли это наказание за содеянное им, или же вокруг меня снова велась теперь уже непонятная для меня самого игра. Все вокруг только вздыхали и говорили загадочное «приказ Папы». Да кто такой этот самый Папа? Почему он смеет нам приказывать? Временами я думал, что сойду с ума: пламя внутри горело неровно, словно свеча на ветру. С каждым днем я думал о том, что погаснет окончательно, как только я закрою глаза, вокруг был лишь холод. Я думал, что мрак снова подступает ко мне. Только в тот момент, когда я уже приготовился было снова погрузиться в вечный сон, я узнал правду — она не была привлекательна или радостна. Скорее вызывала бешенство, отчаяние и много, слишком много неуместных для этого проклятого места вопросов. Я не знал, как реагировать на происходящее, внутри бушевала лишь слепая ярость, вновь разжигая почти затухшее пламя. Я думал, что сожгу того, кого когда-то любил, что все безвозвратно потеряно. Думал, что меня вернули лишь затем, чтобы я снова стал игрушкой в чужих руках, но в этот раз я был готов. Моя решимость была непоколебима, а воля неукротима. Бешеный рев огня, клокочущего внутри, был готов снести все, что мог встретить на пути, не видя преград, не различая целей. Но ты оказался сильнее. Сильнее и проворнее, чем думали все. И я снова ошибся, Крысенок. На этот раз в тебе и твоих намерениях, но теперь я знаю, что все не так, как мне казалось…

***

— Ой, ты уже проснулся? Копиа смотрит удивленно, поверх очков. Выглядит при этом как мелкий воришка, которого застукали и теперь ему точно не отвертеться от серьезных последствий. Всегда он так — вроде и не делает ничего плохого, а выглядит виноватым. Но в его руках знакомый листок бумаги. — Зачем ты читаешь это дурацкое письмо снова и снова, — вздыхает Терцо, — я был достаточно не в себе, чтобы написать такое. Но мне нужно было высказаться. По крайней мере, тогда. — Эм… все в порядке, не волнуйся! Копиа явно нервничает: начинает снова глотать слова, приправляя общее ощущение дурацкими жестами. — Да, все вышло как-то по-дурацки, — он отводит взгляд и прячет письмо обратно в стол, — я как-то не подумал о том, что сделаю все только хуже. — Эй, Крысенок, дерьмо случается, не стоит об этом волноваться, — Терцо подходит ближе и игриво щелкает Копиа по носу. — Ты же теперь Папа. Нельзя выражать неуверенность, иначе они почуют. — Ах… да… действительно. Это так странно: глядя на неуверенного человечка напротив, Терцо не может сдержать улыбки. Теперь он уже не кардинал, а Папа — преемник самого Терцо, тот, кто правит парадом и стоит на сцене в лучах софитов. И все это — его маленький и неуверенный в себе Крысенок, которому хватило мастерства и сил снова зажечь погасшую раньше времени свечу и поддерживать пламя, которое горит ярко. Теперь одно на двоих.