Не любил (почти)

Санзу Харучиё не любил. Он не любил равнодушного и редко участвовавшего в его жизни отца, не считал его ни родственником, ни близким; не любил Такеоми, возомнившего себя невесть кем; не любил, по правде говоря, «свою» банду, громкие и пустые лозунги о братстве, острый запах пота от грязных курток в «томанском стиле», прыщавые лица и пропащую, неудовлетворительную реальность — все попали в «Томан» не ради великой цели, будущего или чего-то высокопарного, а потому что в уличные пубертатные банды стекаются неудачники и беспризорники, а он неудачник и беспризорник. Санзу Харучиё не любил лето, потому что одежда влажно липнет к коже и чувствительный нос улавливает все самые неприятные запахи; не любил школу, потому что там надо было казаться нормальным среди по-настоящему нормальных; не любил вагоны электричек из-за столпотворений; не любил черную дешевую маску, потому что она скрывала только то, что снаружи; не любил смеяться, потому что кожа неправильно срослась и потрескивалась, если даже немного посмеяться. Он не любил кофе, потому что он то горький, то кислый; не любил предателей, потому что его предали все, кто только мог; не любил просыпаться по утрам слишком рано и не любил собственный дом, потому что из него всегда хотелось сбежать. Он так много «не любил», что даже не научился любить по-человечески, по-нормальному. …И своего нового капитана, Ясухиро Муто, для членов Томана просто — Мучо — невзлюбил особенно, с первого устало-отстраненного взгляда и безучастливого согласия взять «под опеку» проблемыша. — Водишь машину умеешь? — спросил Мучо в первый день их знакомства, когда Харучиё «зализывал» раны после рядовой встряски. Харучиё не разделял восторга сотоварищей ни от мотоциклов, ни от навороченных гоночных машин. Вскоре он узнал, что Мучо, в общем-то, тоже многое не любил (в частности, цапающихся подопечных с явственными нарушениями поведения): ночные тусовки, пьянки, дешевое пиво, мотоциклы, громогласные обещания, современную уличную музыку, удар катаной в грудь… Мучо стал для него, ну, кем-то вроде старшего брата. Харучиё своего старшего брата не любил, но Ясухиро-сана вроде как меньше, поэтому в приступе маниакального желания влиться в толпу неудачников и беспризорников, которой счастливо руководит Майки, попытался «акклиматизироваться», сойти за своего. — Не умею. — А байк свой есть? — Нет. — Я научу тебя водить машину. Хочешь? Всё началось с машины. Она у Ясухиро-сана большая, широкая, старая, но надежная. Внутри пахло кожей и кофе, потому что Мучо пил очень, очень много кофе. В машине — в бардачке, в багажнике, на кожаных сиденьях и в подставке для одноразовых стаканчиков — всегда было образцово чисто. И машина всегда была чистая. Харучиё любил чистоту. Он с тщательностью протирал спиртовой салфеткой руль перед тем, как взяться за него, и после того, как «уроки вождения заканчивались». Вождение требовало определенной концентрации и внимания, недостатком которых Санзу страдал, и Мучо прилагал огромные усилия, чтобы методично и со спокойствием тибетского монаха разъяснять Харучиё моменты, которые ему очень плохо давались. Харучиё — зубастое, шипастое зверьё в теле человека, но не лишен чувства благодарности или долга. Взамен за такие уроки и терпение он старался — правда старался — наводить меньше шума. Часто у него даже получалось почти не создавать проблем (создавать проблемы Харучиё тоже не любил, но никак не мог прекратить это делать). Потом начались игры в го, шахматы, карты; Ясухиро-сан учил его разным мелочам и иногда чем-то угощал. Харучиё не любил ни кремовый сыр для пирожных, ни сладкое, а Мучо часто таскал ему сладости и делился любимым чизкейком. Для того, чтобы попасть к Мучо домой, не надо было ехать в душных вагонах; в небольшой квартире Ясухиро-сана и от самого Ясухиро-сана приятно пахло одеколоном, он не изливался громогласными речами и не утруждался читать нотации и мнить себя сиделкой-просветительницей. Харучиё стал даже меньше не любить кофе, будь он не ладен. Харучиё стал почти нормальным. Меньше мыслей о Майки, больше — о крепких и сильных руках Ясухиро, который разминает ему забитые мышцы плеч и шеи. Харучиё перестал бездумно лезть в драки, грызться, надел маску, которую не любил, иногда разрешал себе потешно украсть что-то вкусное и гастритопривлекательное с тарелки капитана, беспардонно занял несколько полок одеждой в квартире Мучо и спрятал в бардачок спиртовые салфетки. Почти. Всегда — это обременительное, рушащее всё «почти». Харучиё очень, очень не любил предателей. Он не любил их больше, чем любил Мучо, и за предательство мальчишечьей банды, к которой не испытывал ровным счетом никаких особых чувств (Майки — это другое; Майки вне банды, над бандой, больше, чем банда), готовый был бездумно взять оружие, испачкать руки, лицо, одежду, создать проблемы и толкнуть тело в воду. Почти нормальный. Почти. Почти. Больничный кофе на вкус неприятно-сладкий и жжет язык. Харучиё выпил его, чтобы себя наказать: маленькая незаметная привычка с детства, когда за ошибку, провинность, преступление должно следовать наказание. Это по-простому и правильно. Когда Сен-чан в детстве матюкалась, Такеоми наказывал его отбиранием машинок и смешных палок, которые малышня тащила в дом; когда Сен-чан разбила драгоценную игрушку Майки и свалила вину на брата, Майки наказал за то, что тронули его вещь и разбили; когда он излишне агрессивно в каждом из четырех отрядов Томана нарывался на драку с сотоварищами, капитаны его поколачивали; в пятом отряде Мучо предпочитал наказанию ударами, нотациями или лишениями механическую работу, обучение, что-то, что нагрузит мозг. Харучиё еще тогда должен был понять, что не по пути. Мучо изначально не понимал, как с ним, с Харучиё, с этим зубасто-шипастым искалеченным, неправильным, разрозненным механизмом следовало справляться. Лучше бы вместо го, шахмат, машины, пирожных и поцелуев сухими губами в лоб и мокрые от слёз щеки от его избил или нанёс новые шрамы. Так — правильнее. Так — лучше. Больничный пережженный кофе в стаканчике в наказание никуда не годится. — Я не люблю предателей, — говорит Харучиё телу. Так проще — думать про Мучо как про тело, завершенный проект, удачное первое убийство во имя непонятно откуда взявшихся принципов. — Ты меня бросил, — говорит. — Ты меня предал. МеняМайкиТоманНас Что из этого важнее? Мучо весь истыкан трубками, серый, зашитый-перешитый — спит и не слышит. Харучиё единственный, кто к нему приходит. Мучо не оценит, что Харучиё попытался убить его катаной — дань уважения к капитану, между прочим. Ясухиро любил всякие старомодные вещи и смотрел фильмы про самураев. Харучиё даже принёс цветы — он видел такое тоже в фильмах, которые он смотрел в Мучо-саном. Там близкие приносят родным цветы и фрукты. Ясухиро-сан не очень любил фрукты. Харучиё купил ему чизкейк — не в том кафе, где Мучо всегда брал ему сладости, сегодня там не было чизкейков. Он купил в другом месте и расстроился, как будто этой покупкой сам предал Мучо-сана. Поэтому пьет больничный кофе. Невкусный. Он не любил кофе. Дела надо доводить до конца. По правде говоря, когда Санзу вернулся домой, скинул заляпанную кровью одежду в ведро и залил всё белизной, то сам был готов выпить белизну. Его трясло так, как никогда в жизни. С того дня у него дрожат руки. Надо что-то закончить. Или взять в руки катану во второй раз и доделать то, что у него не получилось, или вернуться домой и покончить с собой, потому что квази-состояние, в котором Санзу дрожал уже много, много дней, сводило его с ума и наталкивало на безумные идеи. Он почти позвонил Такеоми и почти выпил концентрированный отбеливатель. Почти. — Мне жаль, — говорит. — Я не знаю, что я делаю. Я не знаю, что я сделал. Я не знаю, что мне делать дальше. В больнице много пациентов. Мучо только-только вернулся из колонии — человек «второго сорта», к нему меньше интереса, сочувствия, жалости, меньше взглядов медсестер и меньше рвения вытаскивать. Он умрет — и никто ничего не заподозрит. Харучиё не любил больницы. И не любил предателей. И не любил себя. — Мне жаль, — говорит. Выбрасывает пустой стаканчик в ведро. Очень, очень жаль. Он тихо уходит, а серое, зашитое-перешитое и живое тело остаётся в многоместной больничной палате на безрадостные руки замученных медсестер и врачей. Второй раз этими дрожащими руками он взять катану не сможет.