Необъятные сантиметры надежды

День на острове Бармаглота выдался жаркий. Впрочем, учитывая, что они находятся в тропиках, ничего удивительного в этом нет. Только сейчас они с Хинатой предаются этой жаре в полной мере, вдали от установленных в зданиях кондиционеров. Солнце уже клонится к закату, но все равно согревает и припекает. Хотя, если честно, Нагито намного больше согревает компания друга. Хаджиме Хината растянулся на шезлонге, потягивая лимонад из банки. И, вместо того, чтобы наблюдать живописный закат над океаном, Нагито то и дело поглядывает на компаньона. На его сильные загорелые руки, на серьезные черты лица, растрепанные каштановые волосы. На то, как скользит по его пальцу капля конденсата с банки... Комаэда проводит языком по губам. — Пойду-ка искупаюсь, — заявляет Хината и потягивается. Гавайская рубашка немного задирается, тут же приковывая внимание Нагито к появившейся полоске смуглой кожи. Впрочем, это еще мелочи. Ведь в следующую секунду Хаджиме отставляет банку и начинает эту самую рубашку снимать. Пуговица за пуговицей глазам Нагито открывается вид, с которым не сравнится никакой закат, никакой океан и вообще ничто в целом мире. Вид на тело Хинаты — такое горячее, что способно сжечь собой остров и в первую очередь самого Комаэду. Нагито напрочь забывает, как дышать. С того времени, как они впервые встретились на этом самом берегу, Хаджиме успел набрать вес — в лучшем смысле этого слова. Прежде худощавый и несколько нескладный, за несколько лет работы на благо надежды он подкачал мышцы, да и хорошее сбалансированное питание, предоставляемое корпорацией, тоже дало свои плоды... Плечи у Хаджиме широкие и крепкие, грудь, господи, эта огромная, необъятная округлая грудь так и манит потрогать ее, и при одном взгляде на нее внутри у Нагито разгорается жаркий голод. Живот и бока немного выдаются и мягкие на вид, и это Хаджиме только красит, невероятно красит, сочетание мягкого и плотного кружит Комаэде голову. Да, даже в одежде и особенно в хорошо подобранных рубашках очертания его фигуры заметно подчеркиваются, но сейчас... Прикоснуться бы, проверить на ощупь, где и насколько он мягок и тверд. Провести бы пальцами и языком по этой темной дорожке волос, что бежит по изгибу живота и скрывается под поясом плавок. Они сидят достаточно низко, чтобы виднелись полукруглые обрамляющие пах косточки. Нагито так и манит грохнуться на колени в песок, сдернуть с него эти плавки и... — Комаэда, ты в порядке? Ох, блин. Он, кажется, пялится на Хинату круглыми глазами уже добрую минуту. — Э-э... да. Голову, наверное, напекло, — выпаливает Нагито, хватая соломенную шляпу и напяливая на белые кудри. Хаджиме хмурит свои густые брови, что ситуации вообще не помогает. Нагито отчего-то везет даже с его бровей. Такое чувство, будто абсолютно любая часть тела Хинаты способна его возбудить. Да честное слово, он бы сейчас даже в его подмышку уткнулся и только от этого завелся до жжения внизу. При том, что подмышка небритая и вряд ли особо приятно пахнет в такую жару. Но Нагито хочется, тянет ощутить этот истинно хинатский запах... Неужели с ним все настолько плохо? Кажется, и Хината сомневается в честности его ответа. Только бы длинная гавайская рубашка достаточно хорошо скрывала пах Комаэды, иначе эти проницательные гетерохромные глаза все заметят... — Ты, наверное, перегрелся, — говорит Хаджиме и кладет ладонь Нагито на лоб, не подозревая, что это касание сделает с беловолосым. — Точно не хочешь искупаться? Вода прохладная. — Н-не-а, — выдыхает Комаэда, тщетно пытаясь сохранять голос ровным и не расплыться лужицей от чувства сильной ладони на себе. Хината с беспокойством смотрит на него, но решает не настаивать. Только придвигает к нему ближе бутылку с водой. Родинка... на одной из косточек возле его паха родинка... — Хорошо, Комаэда. Как знаешь. Только береги себя, ладно? Не хватало еще второй раз тебя потерять. Похлопав Нагито по плечу (и вызвав внутри него еще один катаклизм ощущений), Хината направляется к морю. Предоставляя Комаэде прекрасный вид на его совсем немного сутулую, смуглую спину, широкие плечи, изгиб боков и задницу — круглую, которую пляжные шорты так хорошо подчеркивают, хотя вроде бы должны сидеть свободно. Нагито сглатывает. Догнать бы сейчас Хаджиме, схватить и сжать одну из этих округлостей. Какая его задница, наверное, мягкая и упругая. Как хорошо надавливать на нее, пока Хината входит в него все глубже, наполняя без остатка... Нагито вздыхает и кладет на колени раскрытый журнал. Щеки алеют, и дело вовсе не в жарком солнце. С каждым днем находиться спокойно рядом с Хаджиме все тяжелее. Но нельзя, ни в коем случае нельзя раскрывать свои чувства к нему. Иначе Хината больше никогда не будет выбирать его партнером на миссиях, проводить с ним время. Окончательно сочтет фриком. А у Нагито и так не лучшая репутация. Уж лучше все будет как есть. Пусть он сможет хотя бы дальше смотреть на возлюбленного, не прикасаясь, хотя ладони тянутся к нему буквально сами.

***

Грудь у Хинаты огромная, просто необъятная. Кажется даже, что у парней таких не бывает, но вот он, Хаджиме — само воплощение надежды, несмотря на свой когда-то резервный курс, на который Нагито сейчас глубоко наплевать. Хината кладет на нее ладонь — от загара еще более смуглую, чем тело, и во рту у Комаэды собираются слюнки. Он тяжело сглатывает, когда Хаджиме сжимает грудь. Белое молоко отчетливо контрастирует с бронзовой, оливковой почти кожей. По телу Нагито проходит дрожь. — Попробовать хочешь? — раздается низкий, хрипловатый голос, и Комаэда кивает, не в силах произнести и слова, так сильно он возбужден. Ни о чем не может думать, кроме этой широкой, плотной груди и темных сосков. Он сдавленно стонет, когда его хватают за волосы и притягивают к желанному лакомству. Хината такой сильный, и Нагито плывет, когда он обращается с ним настолько бесцеремонно. Кажется, он мог бы сейчас сгрести его и размашисто насадить на собственный член безо всякой подготовки — и беловолосый излился бы в ту же секунду, так мучительно он любит, когда Хаджиме использует его в свое удовольствие. Нагито прикрывает глаза, покорный, послушный. Проводит языком по припухшему соску, наслаждается довольным вздохом его обладателя. На затылок требовательно надавливают, и Комаэда снова вздрагивает. Желание мучительно сжигает его нутро, но Нагито давно был мазохистом. Ему нравится. Ох, как нравится. Он обхватывает губами горячий сосок и начинает потягивать его, сначала легонько, чтобы не причинить боль ненароком. Рот наполняет густая и сладкая жидкость. Глаза Комаэды закатываются от удовольствия, так хочется еще, и еще. Мысли плывут, оставляя за собой лишь нестерпимую жажду, и Нагито сосет все сильнее, причмокивает и тянет, плавится от этого вкуса, от самого процесса, от вздохов удовольствия и поигрывающих в его кудрях пальцев. Кажется, он мог бы заниматься этим вечно — но его бесцеремонно отрывают от угощения, грубо отдергивают за волосы. Искры боли и нестерпимого возбуждения пронзают тело, и Комаэда скулит. Поднимает затуманенный взгляд к глазам Хинаты — сейчас они темные, как сама ночь, буквально пожирают его. Нагито мог бы кончить от одного этого взгляда, особенно сейчас, когда он и так на волоске. Рассеянно он проводит языком по губам, слизывая остатки молока, и Хаджиме изумленно вскидывает бровь. — А о втором не забыл? — интересуется он, направляя Комаэду к другому темному соску, и Нагито с блаженным стоном вновь принимается за работу. Хотя можно ли это назвать работой, когда ему так чертовски хорошо? Хаджиме издает низкое, довольное «м-гм» и лениво поглаживает его волосы, чувствительную кожу головы. — Хороший мальчик, — воркует он, и сладкий спазм пронзает Комаэду до самых кончиков пальцев. — Знаешь, сейчас твои губы не помешали бы кое-где еще. Пустишь свой славный ротик в дело, м-м? Да, Комаэда бы куда угодно пустил свой рот, лишь бы это место находилось на Хинате. Его резким движением отрывают от груди, сильная рука давит на плечо, вынуждая рухнуть на колени. Нагито со стоном притирается к крупной, горячей выпуклости в штанах. Ужасно хочется попробовать, ужасно хочется быть использованным, все в удовольствие Хаджиме. Одной этой мысли достаточно, чтобы по телу прошла нестерпимая дрожь. Как в тумане, Комаэда наблюдает за широкими смуглыми пальцами, расстегивающими ремень и ширинку. Хината приспускает боксеры, выпуская наружу плоть, широкую, твердую и крупную. Головка уже успела покраснеть от возбуждения, и Нагито сглатывает, облизывается, сгорает от невыносимого желания попробовать... — И лучше тебе не играться, как обычно, — предостерегает его Хината. — Я хочу, чтобы ты взял его в рот целиком, и поскорее, как послушный, хороший мальчик. Понял? — М-мгм, — только и бормочет Комаэда. Он и слова не может сказать, когда Хаджиме такой властный с ним. Хочется только слушаться. Только быть хорошим. Подчиняться ему целиком и полностью, отдавать всего себя. Нагито обхватывает губами плоть и покорно принимает ее в рот. М-мх, какой же он тяжелый... На язык падает горячая соленая капля. Комаэда тихонько, жалобно стонет. — Ну же, не медли, — недовольно урчит Хината, вновь запуская ему в волосы теплую ладонь. Надавливает на затылок, заставляя принимать быстрее и глубже. В голове пусто. Совершенно пусто. И так хорошо, до мурашек, до самых кончиков пальцев... — М-м, да, вот так... Нагито ахает и вбирает его в рот целиком, послушно расслабляет горло, когда любимого становится слишком много. Слишком много, но от того и прекрасно. Как же Нагито везет, когда Хаджиме дает ему себя с перебором, когда хорошо почти до боли. Он сам начинает двигать головой, втягивает щеки, жмурится, водит губами и посасывает каменную плоть, причмокивая и постанывая. Сжимающая волосы ладонь подначивает его — то оттягивает, то надавливает, движения становятся все более размашистыми, грубыми. Его рот буквально трахают, и это так хорошо, так приятно, что Нагито всхлипывает, скулит, сгорает от пустоты внутри, внизу, от желания кончить — кажется, всего одно прикосновение, и будет достаточно... — Я не разрешал тебе касаться себя, — негромко рычит Хината, и Нагито только тогда замечает, что потянулся к себе. — Так нравится принимать меня в рот, м-м? Если хорошо справишься, так уж и быть, позабочусь о тебе. Ты же такой умница, давай, еще немного, м-мх... И Нагито старается. Его губы, язык, рот — он целиком отдает себя Хинате, растворяется в его руках, в его вкусе, в одобрительных звуках, в похвале, которая сладким медом льется в уши. — М-м... какой ты хороший... только смотри, прими все до капли, хах... Его волосы сжимают, и Хаджиме оказывается глубоко-глубоко... Глаза закатываются, когда Хината наполняет его горло спермой. Нагито послушно сглатывает, не упуская ничего, и солоноватая жидкость такая горячая, что жар волнами разливается по коже. Пустота внутри жгучая, требовательная и ноющая. В голове тоже пусто, ничего в Нагито не осталось, кроме желания. Он лишь слабо скулит, когда Хаджиме стаскивает его с себя, проводит большим пальцем по нижней губе, тяжело дыша. — Какой же ты славный, Комаэда, — хрипит он. — Как такого оставить без награды?.. Хината сгребает его, словно пушинку, и едва ли не бросает на постель, придавливая своим широким смуглым телом. Комаэда цепляется за него — руками, ногами, царапает кожу, молча молит прикоснуться, взять, сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти его от пожара внутри. Изгибается, насаживается, когда в него входят два тщательно смазанных пальца. Подается навстречу, принимает их целиком, до самого основания. Эти пальцы — словно прохладный бальзам в сжигающем его огне, но их мало, мало, мало нестерпимо. — Куда так спешим? — низко смеется Хината, поворачивая и разводя пальцы внутри. — Не помню, чтобы позволял тебе насаживаться. Нагито скулит, жалобно и тонко, и, видимо, Хаджиме сжалился над ним, потому что вскоре добавляет и третий палец. Много, хорошо, но все равно недостаточно. Хината сгибает пальцы, и тело Нагито прошибает молния. Он вцепляется зубами в широкое плечо, отчаянно двигает бедрами, желая испытать это чувство снова и снова и снова. — Ты же все еще такой тугой, — поддразнивает его Хината. — Ты так уверен, что уже хочешь меня принять? — М-мгм... — А тебе больно не будет, мм? — Все равно... прошу... пожалуйс.... АХ... Горячей плоти так много, что она едва не разделяет Нагито пополам, но именно этого он и хочет, этого желает всей своей душой и нутром. Много, так много, до самых краев и горячо, что Нагито забывает, как дышать. Только держится за Хинату, крепко-крепко, словно если отпустит — сломается под этим невообразимо сладким натиском, головокружительной, но такой желанной тяжестью внутри и снаружи. А потом Хаджиме начинает двигаться, и мыслей не остается совсем. Только эти толчки глубоко внутри, которые ощущает каждая его клеточка, только сильные руки, придерживающие его, и крепкое тело, вдавливающее его в постель. Нагито чуть ерзает бедрами, пока головка Хаджиме не упирается туда — и он вскрикивает, с силой подаваясь навстречу. Вот здесь, вот так, и еще сильнее — до звезд перед глазами, до дрожи во всем теле, до тех пор, пока ничего, кроме Хинаты, в его мире не остается. Блаженство накрывает его неожиданно, словно цунами, одной за другой горячей волной. Нагито прогибается, скребет кожу любимого, кусает — хочет проникнуть под нее и слиться с ним в единое целое, раствориться в нем и растаять навсегда. А потом — нежные поглаживания и поцелуи в висок. Душа Нагито будто покинула его тело, он не в состоянии шевелиться, не в состоянии говорить. Он чувствует, как его пылающую кожу обтирают чем-то влажным, слышит нежные и мягкие слова возле своего уха. Сил хватает лишь, чтобы подползти ближе, когда любимые руки сгребают его в охапку, и лечь так, чтобы слышать гулкий стук сердца. С Хинатой он в безопасности. И с Хинатой ему хорошо всегда.

***

Нагито просыпается. В боксерах у него влажно и липко, а в постели — холодно и пусто. Он моргает, уставившись на потолок, по которому медленно растекаются персиковые лучи восходящего солнца. Неужели это снова был сон? Такого содержания сны с Хаджиме вовсе не были редкостью, но этот оказался слишком уж реалистичным, детальным. В этом сне Нагито ощутил себя не просто хорошенько трахнутым, использованным, как в собственных фантазиях, а... любимым. Не то, чтобы такой, как он, заслуживает любви. Тем более от Хинаты-куна. Быстрый, разовый секс из снисходительности — большее, на что он может надеяться. И то не факт... Нагито ложится на бок и сворачивается в клубочек. Как можно одновременно так сильно хотеть кончить и плакать?.. Нагито сам виноват, что позволил себе замечтаться так сильно. Позволил себе влюбиться в Хинату так сильно. Но как не влюбиться в такого, как он?.. Закусив губу и зажмурившись, Нагито скользит ладонью к боксерам. Небрежно скидывает их и обхватывает себя ладонью. Собственная рука прохладная, с тонкими пальцами, и не так просто представить на ее месте другую — теплую, почти горячую, которая обжигает своими прикосновениями даже через одежду. Но у Нагито всегда было хорошее воображение. Слишком хорошее. Он живо воспроизводит в памяти сцену из сна — сосок Хаджиме меж его губ, сладкое молоко на языке, небрежно поигрывающие с его волосами пальцы... Нагито зажимает рукой рот, чтобы не стонать, движения ладони внизу становятся быстрыми, размашистыми. Образ Хаджиме заполняет все его мысли, словно вот он, лежит рядом, накрыв ладонь Нагито своей, подначивает его... Тук-тук-тук. Да что ж такое! Даже в одиночестве спокойно кончить нельзя! Поистине, одарив его счастьем знакомства с Хаджиме, теперь удача играет с ним одную злую шутку за другой. Нагито спешно натягивает чистые боксеры, споласкивает руки и открывает дверь. И, да, насмешки удачи определенно не кончились, потому что на пороге стоит не кто иной, как Хаджиме Хината. И скажите, пожалуйста, почему именно сегодня он решил расстегнуть рубашку на три пуговицы? А еще на нем эта портупея, к которой он почему-то прикрепляет оружие, будто нельзя носить все на поясе. И белая ткань так хорошо контрастирует с его бронзовой кожей с редкими родинками тут и там... — Комаэда? Прием? В последнее время это случается все чаще. Нагито выдыхает и пытается взять себя в руки. — Э-э... да. Доброе утро, Хината-кун! — он даже пытается улыбнуться, но получается плохо. — Ты почти проспал завтрак, — подмечает Хаджиме. — А в десять мы с тобой выходим на миссию. Точно. Миссия. Со всеми своими переживаниями, снами и глупой безнадежной влюбленностью Нагито совершенно забыл про эту дурацкую миссию. — Ой. Да. Забыл поставить будильник, прости, Хината-кун! Сейчас соберусь и... Нагито хочет уже закрыть дверь, но Хаджиме останавливает его рукой на плече, и Комаэда замирает. Стоит Хинате коснуться его, и он замолкает и останавливается, будто послушный крольчонок. И нет, не из страха — просто от касаний Хаджиме всегда становится так... спокойно. Только разве что не в груди и не внизу живота. — Комаэда. Давай поговорим. Какое спокойствие?! Нагито накрывает паника. Тело пробирает дрожь, и он сжимает зубы. Нет, нет, неужели он всё-таки показал свои чувства и сейчас Хаджиме аккуратно поставит его на место?.. Хината меж тем заходит в его комнату и закрывает за собой дверь. Нагито с трудом сглатывает. Дыхание сбивается. Как и всегда, когда они остаются с Хаджиме наедине в последнее время, только сейчас ситуация еще более напряженная. — Ты в последнее время сам не свой, — начинает Хината, обеспокоенно хмурясь. — Ты очень тихий. Постоянно думаешь о чем-то своем и будто не слышишь, о чем я говорю. Скажи, пожалуйста — ты плохо себя чувствуешь? Голова не дает покоя? Пожалуйста, не молчи. Расскажи мне. Хаджиме берет его ладони в свои и аккуратно заглядывает в глаза. Взгляд у Нагито бегает, но эти глаза — один ореховый, другой красный — притягивают его к себе. И в них столько искреннего волнения и заботы, что в душе у Комаэды что-то щемит. Хаджиме не может чувствовать это по отношению к нему... он, Нагито, не заслуживает... — Однажды я был к тебе невнимателен и в итоге потерял, — тихо, почти ласково говорит Хаджиме. — Пожалуйста, не прячься от меня больше. Если что-то не так, расскажи. Даже если ты сделал что-то опасное, что-то натворил — все равно расскажи. Мы вместе разберемся, ладно? Ты ведь мой друг. Нагито сдавливает грудь, он не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ладони в теплых руках Хаджиме начинают дрожать, горло перехватывает. Нет, нет, почему он так ласков с ним... Так ведь больнее. Ведь, когда Хината узнает правду, этого больше не будет. Перед глазами предательски плывет. Нет. Только не плакать, только не сейчас... — Нагито, да что же с тобой такое... Ты меня пугаешь, — тихонько говорит Хаджиме. Нагито. Почти никогда он не зовет его по имени, эти моменты можно пересчитать по пальцам. Как и моменты, когда Хаджиме обнимал его. И поэтому, вдруг оказавшись вновь в этих сильных руках, прижатым к крепкому, теплому, такому надежному телу, Комаэда ломается. От близости возлюбленного, от его заботы, от того, насколько он, Нагито, всего этого не заслуживает. Из горла вырывается всхлип, пальцы против воли стискивают рубашку. — Нагито... И сейчас, в этих нежных и всеобъемлющих объятиях, признание рвется из души Комаэды само. Рвется, хоть и может разрушить все между ними. Рвется, прямо как его проклятая удача. — Х-Хаджиме... я... Со стороны двери раздается вежливый кашель. — Эм... простите, если я помешал... Нагито резко поворачивает голову — и не знает, радоваться ему или сокрушаться. В дверь заглядывает Макото Наэги. Спас он его сейчас или, наоборот, прервал самый важный момент в его жизни? Учитывая, что Макото — Абсолютная Надежда, то, скорее спас. Точнее, наверное, оттянул неизбежное. — Ну, Наэги, чего застыл? — раздается заносчивый резкий голос, который Нагито тоже хорошо знает. Дверь резко распахивается, и позади Наэги возвышается Бьякуя Тогами. Вот этот человек поистине бестактный. И все же Комаэда не может его не уважать. Окинув взглядом сцену в комнате, Тогами негромко, скептически хмыкает. И только тут Нагито понимает, что, несмотря на внезапных посетителей, Хаджиме так и не выпустил его из объятий. В этот момент Хината все же аккуратно отстраняется от него, но не быстро, не так, будто ему неловко быть увиденным рядом с Комаэдой. И все еще приобнимает его за плечи, глядя на Бьякую — как может предположить Нагито, крайне суровым взглядом. Хотя, честно говоря, сам Нагито от такого бы наверняка возбудился. Потому что его следует звать Ультимейт Пакетиком, а вовсе не Удачей. — Тогами-кун, при всем уважении — стучаться не учили? — интересуется Хината. Бьякуя в лёгком изумлении вскидывает бровь. — Вы опаздываете на десять минут. И, если вы занимались чем-то настолько... личным, то дверь закрывается на замок. Чтобы через пять минут максимум были внизу, иначе опоздаете и на миссию, а миссия ждать не будет. Нагито выдыхает. Так или иначе, разговора по душам не состоится как минимум до вечера, а потом Хаджиме, может, забудет. И никогда не узнает об его чувствах и извращенных фантазиях. Оно и к лучшему.

***

Миссия им, впрочем, досталась не из простых — зачистить одну из телебашен, захваченных Отчаянием. Им уже удалось освободить от последователей Джунко часть территорий, и Нагито всегда с радостью смотрит на интерактивную карту мира в их штабе. Хоть многое еще затянуто черными тучами, символизирующими Отчаяние, на ней немало светлых пятен — Надежды. И каждый раз, когда Нагито бывает в головном офисе, Надежды становится немного больше. В этих местах люди снова радуются жизни, строятся дома, открываются магазины, места для развлечений, школы. Радио и телевидение там тоже обеспечивает их корпорация — пусть у них пока всего по одной линии, это действительно замечательный контент. И, если они с Хаджиме освободят телебашню, то и в этом, почти расчищенном районе Осаки, будут показывать радостные и интересные передачи. Разумеется, можно пойти через башню напролом, но это опасно, тратит много времени и ресурсов. Лучше, минуя патрули моноботов, пробраться в управление телевышкой и уничтожить его — тогда все боты отключатся сами, после чего останется только перепрошить программное обеспечение, удалить с него вирус отчаяния. С одной стороны, звучит легко, но на деле... — На лестнице отряд из трех моноботов, впереди камеры. Двигайтесь вправо, через черную лестницу, — звучит в наушнике голос Макото. — Сода сейчас отключит камеры, и вы сможете пройти там. Сода-кун, как у тебя успехи? — Этот чертов пароль!! Твою за ногу, почему среди нас нет Ультимейт программиста?! — раздается приглушенный голос на заднем плане. Наэги подозрительно притихает. — Вы звали меня на помощь? — механически спрашивает Альтер-Эго. — Подберешь пароль к этой идиотской системе? — Да, минутку. Подождите, вычисления выполняются... Хаджиме обменивается взглядом с Нагито и сокрушенно качает головой. Комаэда легонько улыбается ему и показывает большие пальцы. В их миссиях случались косяки и похуже, но в итоге они все равно добивались успеха. Главное, что все действуют как команда, пусть и разношерстная и порой не совсем слаженная. Ведь все они одинаково стремятся к одной общей цели, к Надежде. — Камеры отключены! Хината, Комаэда, можете пройти в левую комнату. Сейчас вы на третьем этаже. Так, погодите. Одну минуту. Ох, нет... Откуда-то сбоку раздается подозрительный механический писк. — Срочно, прячьтесь!! — Куда, черт возьми?! — еле слышно шипит Хината. — Не знаю!.. Только не паникуйте! — взволнованно вещает Наэги. А потом с негромким «блип» связь пропадает. Хаджиме стискивает челюсти и нервно выдыхает. Грудь Нагито стискивает ужас. Ладно, даже если дело дойдет до драки, они справятся. Справятся, верно?.. Механический писк раздается снова. Уже ближе. Хината встает спиной к стене, вытаскивает из кобуры пистолет. Нагито тоже тянется к оружию... ...и тут замечает в темноте комнаты, в противоположном углу, высокий шкаф. Он быстро указывает на него взглядом, и Хаджиме еле заметно кивает. А потом шустро хватает Нагито, втаскивает его внутрь и бесшумно закрывает дверь. Запирает изнутри. За секунду до того, как снаружи раздается металлический скрежет, цоканье чего-то стального и тонкого об пол. Комаэду прошибает дрожь. Так. Главное — не терять самообладание. Не заработать паническую атаку. Иначе Хаджиме никогда больше не возьмет его на миссию. Если, конечно, они сегодня не умрут. Комаэда старается не дышать. Не двигаться. Кто знает, по каким признакам это нечто за пределами шкафа способно их обнаружить... Вот только сумасшедшее биение сердца он заглушить не в силах. Почему он такой, почему он всегда все портит? Почему даже успокоиться в критический момент не может?.. Его вдруг обхватывают руки, надежные, знакомые. Хаджиме прижимает его к себе, Хаджиме легонько гладит ему спину — и тревога внутри Нагито начинает таять. Все его существование сосредоточено на этих руках. Руках, которые так редко обнимают его, но сегодня — уже второй раз. Поистине, слишком удачливый день для Нагито Комаэды. Наверняка последний в его жизни. В шкафу так тесно, и они так близко друг к другу, близко, как никогда раньше. Отвлекшись от мерзкого скрежета, Нагито начинает замечать и другое. Теплое дыхание Хинаты, еле слышное, щекочет ему щеку. И они прижаты друг к другу, соприкасаются в слишком многих местах. Нагито буквально чувствует все тело Хаджиме — плотные бедра, крепкий, широкий торс и грудь, эту грудь, огромную и, кажется, самую малость мягкую, которая двигается с каждым вдохом и выдохом и оттого раз за разом вжимает Нагито в дверцу шкафа чуть сильнее... Голова у него кружится. Одно еле заметное движение — и губы Хаджиме окажутся на его губах. Нет, нет, это совсем не те мысли, которые должны появляться в его голове сейчас, когда они на волоске от смерти, но, честное слово, Комаэда готов провести так остаток своей жизни. С Хаджиме, который держит его в объятиях и, пусть и невольно, вдавливает в шкаф, и он так невыразимо близко, как, наверное, не будет никогда больше... Рядом с его ухом раздается едва различимое, слегка изумленное «М!». И когда Нагито понимает, почему, его тело словно сковывает льдом. Ведь его тело, обычное, нескладное и подверженное человеческим слабостям тело, отреагировало на близость крайне горячего возлюбленного вполне естественно и логично. Особенно учитывая сегодняшний сон и то, что утром Нагито так и не получил желанной разрядки... Ох, нет... нет-нет-нет. Хаджиме не может узнать обо всем так просто... и глупо... Нагито начинает бить дрожь. — Хей, — едва слышно выдыхает Хаджиме прямо в его ухо. — Все в порядке. Несмотря на казус, объятия вокруг Нагито сжимаются только крепче. Хинате... не противно. Пусть он наверняка и подумал, что это случайная реакция его тела на близость и кошмарный стресс, паника немного отпускает Нагито. Ладно. Хорошо. Раз они пока застряли здесь и Хаджиме не собирается прибить его за несвоевременный стояк, можно насладиться каждой минутой. Нагито сам обвивает руками его мощные плечи и утыкается носом в каштановые волосы. От них слегка пахнет порохом и сильно — самим Хаджиме. Тело Нагито горит везде, где они соприкасаются, от груди до...... Так. Погодите. Быть того не может. Вот в случае Хаджиме это наверняка и правда случайная реакция организма на близость и кошмарный стресс. Но, черт возьми, в его бедро отчетливо упирается что-то твердое и горячее — и явно не один из пистолетов, которые Хината взял с собой на миссию. Интересно, насколько больным на голову Хаджиме сочтет его, если он сейчас попробует шевельнуть бедром?.. Нет, это определенно не стоит делать в тесном шкафу, когда по другую сторону этого шкафа находится не пойми что. Но, черт, мысль о том, что оба они, взведенные, разгоряченные, сейчас настолько прижаты друг к другу, не дает Нагито покоя. Мозг у него плывет. И нога дергается сама собой, против его воли. Хаджиме тихо шипит, сильнее сжимает хватку. Возбуждение пронзает Комаэду снопом искр... и он аккуратно надавливает бедром прямо на горячую выпуклость. Он чувствует, физически чувствует, как крупная грудь Хаджиме вздрагивает от сбившегося дыхания, и, господи, Нагито готов умереть от миллиона разъяренных моноботов, только бы Хината трахнул его прямо сейчас в этом шкафу. — Комаэда, — еле слышно, очень низко, очень предостерегающе проговаривает ему на ухо Хаджиме, и, честно, от этого Нагито плывет только больше, — если ты еще раз так сделаешь, я возьму тебя за руку, суну ее себе в штаны и будешь доводить дело до конца. Понятно? — Пожалуйста, — вырывается из Нагито прежде, чем он успевает хоть как-то остановить себя или физически зажать себе рот. Повисает гробовая тишина. Настолько гробовая, что, кажется, Комаэда слышит эхо собственного стука сердца. Вот и все. До чего его довели паника и собственная несдержанность и дурость. Наверняка, если они выживут в этой миссии, Хаджиме попросту прикончит его собственными руками. — П-прости, — одними губами выдыхает Нагито. — Я п-просто перенервничал, такого больше не будет, честное... Его прерывают на полуслове горячие, пухлые губы, и Нагито забывает все, что только существует на этом свете. Нет, нет, это просто сон, это очередной его сон. Ведь не может Хаджиме сминать его губы так жадно, так нетерпеливо, будто мечтал об этом уже давно и опасается, что другого шанса ему просто не представится. И Нагито отвечает, отвечает столь же пылко, столь же дико, отдает всего себя. Даже если это сон, то он насладится им, насладится им сполна. Язык Хаджиме врывается в его рот, грубо и несдержанно, и Нагито охотно впускает его. Жарко, нестерпимо жарко, тесно и так хорошо. Хината лижет его, ласкает и пробует, исследуя каждый уголок его рта, и хочется стонать, стонать во весь голос, но нельзя. Только хвататься до боли за эти крепкие плечи, сжимать рубашку, посасывать этот невероятно умелый язык, лишь бы не издать ненароком ни звука. Тело реагирует быстрее головы, и Нагито не замечает, в какой момент начинает притираться к Хинате. Бедро у Хаджиме крупное и плотное, и Комаэда уже близок к тому, чтобы кончить прямо здесь, прямо вот так — особенно, когда чувствует горячий стояк Хаджиме, который трется об него. Помня угрозу возлюбленного, он тянется вниз — и Хината перехватывает его запястье, прижимает ладонь прямо к своей пылающей плоти, закусывает почти до боли его губу — и у Нагито чуть не сдают колени от нестерпимого желания. Нет, это точно, абсолютно точно не происходит наяву. Нагито дрожащими пальцами расстегивает ремень и ширинку, забирается рукой в чужие боксеры, обхватывает горячую, тяжелую плоть, оглаживает пальцем крупную головку. Ох, Хаджиме уже пульсирует, и его грудь так вздымается при каждом вздохе, и его сердце так колотится, и Нагито вот-вот сгорит, вспыхнет, как спичка. Ему ужасно не хватает воздуха, но, если он хоть на секунду оторвется от этих губ, желанных, умелых, приятных до дрожи, он умрет, он точно умрет, или кончится этот сладкий сон, после которого он вновь проснется один в своей постели. Хаджиме потерянно, еле слышно, глухо стонет, когда Нагито начинает ласкать его. Как же течет у него с головки... ладонь у Комаэды уже скользкая, и ведь нельзя же взвестись до такой степени случайно?.. Впрочем, об этом можно подумать и позже. Зачем думать, если сейчас так хорошо? А потом горячая, слегка влажная ладонь ныряет ему в белье, и думать становится и вовсе невозможно. Поцелуй становится мокрым, развязным, небрежным. Их губы движутся в унисон, языки скользят, сплетаются, тела горячо пульсируют, руки ритмично скользят вверх-вниз. Разрядка, как же сильно Нагито нужна разрядка, и как же он чертовски близко и в то же время как не хочет, чтобы это заканчивалось... Блип. — Фух! Ура, наконец-то починили связь!! Спасибо, Казуичи-кун, что бы мы без тебя делали! Звонкий голос в ухе звучит так внезапно и резко, что Нагито дергается, глухо ударившись затылком о дверцу. И шипит от боли. — Э-э... Где вы вообще? Что происходит? — растерянно вопрошает Наэги. — Если что, вокруг все чисто. Выходите! Нагито слышит тихий мат, чувствует возню и шебуршание. И сам срочно убирает себя обратно в джинсы, пытаясь успокоить сердце, выровнять дыхание и хоть как-то переварить все, что только что случилось. Потому что, кажется, это был вовсе не сон... — Та мутная хрень вроде бы нас не заметила, — шипит Хината, наощупь открывая защелку. Нагито едва ли не выпадает из шкафа, голубовато-бледный свет ламп ослепляет его. Когда глаза привыкают к свету, он бросает осторожный взгляд на Хаджиме. Волосы у него растрепались хлеще обычного, щеки красные, а губы... губы опухли от поцелуев, и Нагито нестерпимо хочется вернуть его в шкаф и поцеловать еще. Хотя, возможно, сейчас Хаджиме решит его ударить или обругать, или еще что похуже... Но Хината лишь смотрит на него — затуманенно и немного виновато. Тяжело вдыхает, выдыхает и берет Нагито за руку. Комаэда вздрагивает и стискивает эту ладонь, как спасительную соломинку, как доказательство, что, несмотря на случившееся, Хаджиме все же не считает его отвратительным. Хотя, возможно, то, что случилось в шкафу, навсегда останется в шкафу. В любом случае, сейчас размышлять об этом некогда. Ведь их миссия все еще не закончена...

***

В дверь негромко, но все же уверенно стучат, и Нагито вздрагивает, вырванный из клубка собственных беспокойных мыслей. Идет открывать, надеясь, бесконечно надеясь увидеть за дверью одного-единственного человека. И как хорошо, что это и в самом деле оказывается он. — Мы можем поговорить? — осторожно, негромко спрашивает Хината. Нагито кивает. После чего утягивает его в комнату и закрывает дверь — на этот раз на замок. Миссия прошла успешно, вот только на душе у Комаэды тревожно. Весь вечер они с Хаджиме избегали друг друга. Даже за ужином, хоть Хината, как обычно, сел рядом с ним, они не проронили ни слова. Нагито и кусок в горло не лез. Вместо этого он непрерывно грыз себя. Вдруг он все же испортил их дружбу, просто Хаджиме на нервах не сразу понял, насколько ему было отвратительно произошедшее в шкафу?.. Зачем, ну зачем он двинул бедром, зачем ляпнул это идиотское «пожалуйста»? Ведь еще сегодня утром Хаджиме обнимал его, заботился о нем и говорил ему такие ласковые вещи... И все же, даже если Хината пришел отчитать его и разорвать их дружбу, это будет больно, но лучше, чем мучительная неопределенность. А губы все еще горят после их долгого и жаркого поцелуя... — Во-первых, ты так и не рассказал, что тебя мучает, — неожиданно начинает Хаджиме, присаживаясь на край кровати. Нагито растерянно моргает. Разве он не собирался обсудить то, что они пережили в телебашне?... — А во-вторых... я хочу извиниться. Тут Комаэда теряется еще больше. — Извиниться?! За что?! Это я должен перед тобой извиняться! — За угрозу про ладонь и штаны. Правда, хех... я не ожидал, что ты скажешь «пожалуйста». Щеки у Нагито вспыхивают — Пожалуйста, прости. Это все от нервов, по дурости, я не понимал, что несу и делаю, это больше не повторится, я... — Нагито. Комаэда тут же затихает. Он замечает, что начал заламывать пальцы, костяшки у него побелели. Хината поднимается с кровати и аккуратно берет его ладони в свои. Заглядывает в глаза — на удивление тепло и проникновенно. У Нагито перехватывает дыхание. — Эй, это я первый поцеловал тебя и начал действительно что-то активное, так что тебе не нужно извиняться, — мягко улыбается он своими нестерпимо пухлыми губами. — Но кое-что все же хочу спросить. Нагито... ты возбудился просто потому, что мы стояли так близко? Или... может, я привлекаю тебя чисто физически? Честно говоря, я замечал, как ты на меня смотришь, но долго не понимал, почему... — Ты мне нравишься! — выпаливает Комаэда. Хаджиме растерянно моргает. Немного хмурит брови, но Нагито уже не остановить. Слишком долго сидели внутри него эти слова, и, дождавшись своего шанса, льются наружу хлестким потоком, словно из прорванной дамбы. — Нет, стой. Ты мне не просто нравишься. Я в тебя влюблен, по уши, абсолютно и отчаянно влюблен. Еще с тех пор, как увидел тебя тогда на пляже без сознания — да нет, даже со школы! Да, я тогда презирал себя, что влюбился в резервника, но я был глупый и видел мир неправильно, и мне давно неважно, резервный у тебя курс или нет, потому что я люблю тебя, Хаджиме Хината, и ничего не могу с этим поделать! А в последнее время ты еще стал такой красивый, мне тяжело даже находиться рядом с тобой, и да, наверное, ты теперь меня возненавидишь, и... — Нагито. Он замолкает. Ловит ртом воздух, тщетно пытается успокоить бешено стучащее сердце. С губ срывается полувздох, полувсхлип. На его щеку ложится ладонь, большая и теплая, и Нагито невольно льнет к ней, закусив губу, чувствуя, как сгорает все в его груди. Хаджиме аккуратно поворачивает его голову, заставляет заглянуть в свои внимательные глаза. — Ты поэтому вел себя так... странно? — Да... — Фу-ух! — шумно выдыхает Хаджиме и даже смеется немного. — Я-то боялся, что случился какой-то кошмар. Нагито закусывает губу и отворачивается. Но Хината не дает ему. Вместо этого снова поворачивает к себе его лицо, подаётся к нему и легонько касается губами его щеки, оставляя после себя едва заметное покалывающее чувство. — Я тоже тебя люблю, — тихонько говорит Хаджиме. Погодите. Это не сон? Это точно не сон?! — Я влюбился в тебя ещё в школе. Хоть ты и был тогда заносчивым типом, но каким же красивым!! Будь я поувереннее, вжал бы тебя в стену и показал, что и как умеют «резервники», — усмехается Хината, и в глазах у него сверкают лукавые искорки. Как же это горячо. — Покажи, — выдыхает Нагито. И, честно, если бы в школьные годы Хаджиме решил так поставить его на место, Комаэда вовсе не был бы против. В следующую секунду его спина оказывается прижата к стене, а губы Хинаты накрывают его губы, и ничего в этом мире больше не остается. Хаджиме целует его иначе, чем в шкафу. Пылко, но медленно, тягуче, и каждое движение его губ сводит Нагито с ума. Потому что сейчас нет спешки, нет отчаяния, нет неопределенности — есть только Хината, который почему-то тоже влюбился в него, никчемного и гадкого, но все же!.. Кажется, в этот поцелуй Хаджиме вкладывает все свои чувства к нему, и Нагито отвечает столь же медленно, столь же плавно и тепло, пытаясь передать все годы, которые тонул во влюбленности — как ему казалось, безнадежной. Колени у него слабеют, и Хината подхватывает его легко, словно пушинку, и несет в постель. Комаэда, кажется, сейчас сойдет с ума от счастья — или уже сошел. Он и не помнит, как оно вообще ощущается, это самое счастье, это безграничное, пьянящее чувство того, что он любим, важен и дорог человеку, вокруг которого крутится вся его вселенная. Хаджиме прерывает поцелуй, лишь чтобы стянуть с Комаэды футболку. Его руки везде, его губы обжигают, язык ласкает, и все тело Нагито будто в огне. Во всех своих фантазиях Комаэда представлял, что Хаджиме будет использовать его в свое удовольствие, командовать им, мало заботясь о том, будет ли Нагито хорошо — а Нагито будет хорошо, ведь он ублажает того, кого любит, ему дозволено касаться Хинаты, и большего не надо. Но нет. Хаджиме нежен с ним, Хаджиме целует его шею, плечи, ключицы, Хаджиме гладит его так бережно, будто Нагито — нечто дорогое, что нужно окружать заботой и беречь. В душе что-то с хрустом ломается. Комаэда и не замечает, что плачет, пока Хината не вытирает слезы с его щек, не заглядывает обеспокоенно ему в глаза. — Нагито, все хорошо? — Я... я не думал, что ты будешь таким... ласковым... Я думал, это я буду ласкать тебя! — А мне всегда хотелось узнать, какая на ощупь твоя кожа, — улыбается Хаджиме. — И насколько ты чувствительный. А ты... что бы обо мне хотел узнать? — Грудь, — выпаливает Нагито. — Хочу потрогать твою грудь. Пожалуйста. Хаджиме приподнимает густую бровь, низко смеется — а потом пуговица за пуговицей избавляется от рубашки, и Комаэда жадно следит за каждым предстающим его глазам сантиметром смуглой кожи. Хината ложится на спину, и, черт возьми, его грудь покачивается. Нет, Нагито точно не переживет эту ночь. Особенно, когда Хината жестом указывает на эти два смуглых полушария. — Не знаю, что в ней такого примечательного, но если хо.... м-м-м... Губы Нагито в ту же секунду обхватывают его сосок и тянут, ладонь сжимает другую половину груди — какая же она упругая и в то же время мягкая. Здесь бы Нагито и остался жить до конца своих дней. Особенно, когда ладонь Хинаты ложится ему на затылок, поглаживая, и это ощущается в миллион раз приятнее, чем в любой фантазии и сне. Нагито жалобно скулит, расплываясь лужицей под его ласками. — Они у тебя и правда как облачко, — хрипит Хаджиме. — Хах... я и не знал, что это настолько приятно... Нагито потягивает уже второй сосок, его руки жадно блуждают по смуглому телу, крепкому и одновременно мягкому. Какие же прекрасные у Хаджиме живот и бока... Комаэда не знает, почему они манят его настолько сильно, но как он счастлив, что наконец-то может касаться того, о ком мечтал так долго. — Куда ты так спешишь? — выдыхает Хината, когда Нагито быстро целует вниз по дорожке волос, скрывающейся под джинсами. — Хотя... неважно... я тоже слишком хочу, делай, что хочешь, Комаэда... м-м... Джинсы быстро оказываются на полу, а при виде бугра в боксерах во рту у Нагито собираются слюнки. Он останавливается лишь на секунду, чтобы поцеловать родинку на косточке возле паха, а затем очередной предмет одежды тоже летит в сторону, и из-под него наружу показывается член. Ох, вау. Он даже красивее, чем в мечтах Нагито. Широкий, твердый, смуглый, а при виде влажной головки Комаэда облизывает губы. И подумать только — этот прекрасный агрегат скоро действительно может оказаться у него внутри... Мог ли Нагито всерьез предполагать такое еще вчера? Ему и до сих пор слабо верится, что это правда возможно. Венка сбоку слабо пульсирует, и Нагито проводит по ней языком, млеет от того, как она подергивается под его лаской. А потом обхватывает головку губами и жадно, с причмокиванием посасывает, будто до вкусного лакомства дорвался. — Комаэда... — хрипло тянет Хаджиме, запуская ладонь в его волосы. — Ну почему я раньше не признался... хах... Комаэда. Он произносит его фамилию так горячо, что Нагито начинает сгорать изнутри. И опускает голову, вбирает Хаджиме полностью, так увлеченно, что аж закашливается — но сдерживается. Втягивает щеки, двигает головой, облизывает, посасывает, наслаждается терпким, солоноватым вкусом — вот он какой на пробу, его Хината-кун. Комаэда слушает низкие стоны, чувствует, как подрагивают полные бедра его любимого, как массируют пальцы чувствительную кожу его головы... Хорошо, как же нестерпимо хорошо. Нагито невольно начинает притираться к постели, сам постанывает в плоть, которая становится только горячее и тверже, ожидает, когда же Хаджиме наполнит его рот спермой... Только вместо этого его бесцеремонно отрывают от занятия. Глаза у Нагито закатываются, а с губ срывается хриплый стон. Точно, как в его сне. — Стой. Подожди, — сдавленно бормочет Хината. — Иначе все кончится слишком быстро. А потом Хаджиме тянет его вверх, грубо впивается в губы поцелуем, кусает. Волны огня льются по телу Комаэды, но это ничто по сравнению с тем, как Хаджиме переворачивает его, вжимает в постель, придавливает всем своим весом... Быть придавленным Хинатой оказывается еще прекраснее, чем в мечтах. Какой же он тяжелый... как же его много. До дрожи много, и хочется его везде и сразу, а особенно внутри. Пусто, как же пусто. — Знаешь, как я хотел взять тебя прямо в том шкафу? — хрипло шепчет Хаджиме, и Нагито со всхлипом притирается к нему. — Я был бы... счастлив... — Там не было смазки, — успокаивает его Хината, поглаживая большим пальцем щеку. — И здесь нам некуда спешить. И я смогу взять тебя так, как ты этого заслуживаешь. Как он этого заслуживает? Грубо, с силой, возможно, придушивая? Может, Хаджиме отшлепает его, или свяжет, или будет унижать... Прямо как в фантазиях, под которые Комаэда вводил в себя пальцы почти каждую ночь. Но нет. Хината удивительно нежен и ласков с ним. Он гладит своими обжигающими руками осторожно и бережно. Он покрывает все тело Нагито горячими поцелуями, полными обожания, какое, как кажется Комаэде, вообще невозможно к нему чувствовать. Он касается его губами там, где Нагито считает себя отвратительным и мерзким. Комаэда слабо тянется возразить, когда Хаджиме целует его между ног, но не успевает — Хината берет его в рот, и это так жарко, так хорошо и влажно, и Нагито чувствует себя таким невообразимо любимым и значимым, что из его глаз ручьем текут слезы, а в груди что-то сжимается раз за разом, ломается и срастается вновь. Не отрывая от него губ, Хината вводит в него один смазанный палец, а потом второй. Тянет его, без труда находит ту самую сладкую точку, от которой все тело Нагито изгибается и вздрагивает. Он готовит его так долго, нежно и старательно, что к третьему пальцу Комаэда только и может, что всхлипывать и подаваться навстречу. И чувствует он не только сжигающее с головой желание, а еще и не знакомое прежде тепло, сладкое и тягучее, как патока, которое разливается до самых кончиков пальцев и глубины души, заставляет сердце сжиматься, заходится от чувств и любви. — Войди в меня, войди, — просит Нагито, так не терпится ему слиться с любимым в одно целое. И Хината слушается, входит в него одним плавным, ровным движением, и все в мире будто встает на свои места. Нагито обвивает его руками и ногами, жмется, целует то плечи, то щеки, тает, окружённый жаром его тела. Хаджиме держит его за талию, берет его плавно, сладко до дрожи в коленях, до подгибающихся пальцев ног. Нагито пульсирует, стонет тонко, когда Хината начинает двигаться быстрее, сильнее, входит глубоко-глубоко, так, что закатываются глаза. — Нагито, — выдыхает Хаджиме ему в губы. Сцеловает слезы с его глаз. Сминает его губы, целует пылко, жадно, с языком, и Нагито вцепляется ему в плечи, захваченный с головой этой бесконечной любовью, которую он не заслуживает, но которой его почему-то окружают без остатка. Блаженство разливается по телу, словно долгий прилив, волна за волной, и каждая слаще предыдущей. С глухим стоном и Хаджиме изливается в него, и Нагито чувствует себя по-настоящему наполненным. И душой, и телом, и сердцем. Целым, как никогда прежде в своей жизни. Хаджиме бережно вытирает его, целует, утыкается носом в его щеку, нежит в своих надежных, горячих и сильных руках, шепчет ему такие чудесные и ласковые слова, что Комаэде кажется, будто он попал в какую-то сказку, в какой-то рай и волшебный сон — сон, который просто не может быть явью. Вот только просыпается на следующее утро он в ласковых объятиях, лежа головой на самой прекрасной груди на свете, и его постель больше не пустая и не холодная.