Уроки закрытого пансиона

      Элитный закрытый пансион «Святого Георгия» располагался вдали от шумных городских магистралей, укрытый от посторонних глаз вековыми соснами и кованой пятиметровой изгородью. Это было место со строжайшей, почти армейской дисциплиной, куда состоятельные родители или опекуны отправляли подростков со всей страны. Для одних пансион был путевкой в лучшие университеты мира, для других — последней надеждой на то, что избалованное и неуправляемое чадо наконец-то приструнят и научат уму-разуму.       Антон Шастун учился здесь уже второй год, и, честно говоря, до сих пор чувствовал себя птицей, запертой в золотой, но очень тесной клетке. Его отправили сюда после очередного грандиозного скандала в прежней гимназии. Семья Шастуна надеялась, что вековые традиции и жесткий распорядок дня выбьют из семнадцатилетнего парня дурь, заставив взяться за учебу. Антон действительно был талантлив, схватывал всё на лету, но его главной бедой всегда был длинный язык и абсолютное неумение вовремя остановиться.       В пансионе существовал свой негласный кодекс, и главным страхом для абсолютного большинства воспитанников была фигура ректора.       Попов Арсений Сергеевич. Одно упоминание этого имени заставляло даже самых заядлых прогульщиков судорожно застегивать верхние пуговицы форменных пиджаков и выпрямлять спину. В свои тридцать лет Арсений Сергеевич обладал поистине магнетической, но пугающей харизмой. Всегда безупречно одетый в идеально скроенные костюмы-тройки, с идеальной укладкой жгуче-черных волос и леденящим взглядом пронзительных голубых глаз, он казался воплощением абсолютной, непоколебимой власти. Арсения Сергеевича безмерно уважали за его ум, справедливость и то, как твердо он держал пансион в руках. Но одновременно с этим его до ужаса опасались. Попов почти никогда не кричал. Хотят легенды, что если кто-то довел Попова до крика, то этому человеку можно уже памятник ставить. Арсению вообще достаточно было заговорить своим низким, бархатным, но холодным голосом, чтобы виновный студент готов был провалиться сквозь землю от стыда и страха.       И Антон Шастун не был исключением. При виде ректора у него внутри всё точно так же сжималось, а ладони подозрительно потели. Вот только, как шутили старшекурсники, задница Антона обладала удивительным свойством — она отчаянно любила искать приключения и упорно верила в собственную безнаказанность.       Шастун был местным бунтарем. Стоило Арсению Сергеевичу скрыться из виду или уехать по делам министерства, как Антон тут же принимался проказничать. То подговорит первокурсников поменять местами таблички на кабинетах, то подсыплет шипучку в чай профессору математики, то организует ночную вылазку на крышу главного корпуса. Конечно, в глубине души Антон прекрасно понимал, что пансион — это как огромный живой организм, где у стен есть уши, и ректору рано или поздно докладывают о каждом его шаге. Но Шастун предпочитал не думать пессимистично, надеясь на свое извечное везение.       До поры до времени ему действительно везло. Арсений Сергеевич вызывал его к себе в кабинет уже дважды. Первый раз — за сорванный урок истории, второй — за курение на заднем дворе. Оба раза Шастун отделывался лишь легким испугом, суровым выговором и необходимостью писать длинные, нудные объяснительные на трех листах. Телесные наказания, официально разрешенные уставом этого старого пансиона, его пока не касались, и Антон окончательно расслабился, посчитав, что ректор просто сотрясает воздух.       Однако во время последнего визита, когда Антон, пряча наглую ухмылку, забирал свою ручку со стола, Арсений Сергеевич посмотрел на него так, что у парня мороз прошел по коже. Ректор медленно поднялся, подошел к нему вплотную, возвышаясь над ним, несмотря на высокий рост Антона, хотя парень был все же на пару сантиметров ниже его, и негромко, весомо произнес:       — Шастун, я предупреждаю тебя в последний раз. Твой лимит объяснительных исчерпан. Если я поймаю тебя на очередной проказе, на третий раз я церемониться с тобой не стану. Устав пансиона предусматривает куда более действенные меры воспитания для таких, как ты. Надеюсь, мы друг друга поняли.       Антон тогда поспешно закивал, заверил, что всё осознал, и пулей вылетел из кабинета. Но стоило пройти неделе, как страх притупился, а скучные будни пансиона снова начали давить на нервы. Жажда адреналина и уверенность, что «в этот-то раз точно не поймают», снова взяли верх над здравым смыслом. Он и представить не мог, насколько сильно пожалеет о том, что не воспринял слова Попова всерьез.

***

             Очередной приступ невыносимой скуки настиг Антона посреди недели. Правое полушарие мозга отчаянно требовало зрелищ, а здравый смысл, как обычно, взял краткосрочный отпуск. На этот раз Шастун задумал нечто грандиозное, решив устроить для себя небольшое, но эффектное химическое шоу прямо в стенах учебного корпуса. Для этого ему позарез понадобились реактивы из кабинета химии.       План созрел мгновенно. Дождавшись обеденного перерыва, когда коридоры пансиона опустели, а утомленный майской жарой охранник на вахте отвернулся к телевизору, Антон молниеносным движением сцапал с крючка связку ключей от лаборантской. Сердце азартно заколотилось о ребра. Скользя вдоль стен, парень пробрался к заветной двери, провернул ключ в замочной скважине и юркнул внутрь.       На уроках химии Шастун, вопреки расхожему мнению учителей, всё-таки иногда слушал. Он прекрасно знал, какие элементы при столкновении с пламенем взрываются, как боевая петарда, разлетаясь опасными брызгами — нет, подставлять под удар свое лицо он не планировал, он не был настолько долбаебом. Ему нужно было то, что просто горит ярко, красиво и с густым цветным дымом. Быстро насыпав в пластиковый стаканчик нужную смесь порошков, Антон запер лабораторию, вернул ключи на вахту тем же воровским маневром и рванул в туалет в самом конце крыла, но потом, передумав, побежал в туалет на этаж повыше.       Заперевшись в крайней кабинке, Антон вытащил из кармана коробок спичек — их он купил прошлой ночью, когда умудрился, как ему показалось, незаметно сбежать за периметр пансиона через дыру в заборе. Шастун предусмотрительно выбрал место подальше от потолочного датчика пожарной сигнализации — той самой круглой штуковины, которая при задымлении врубает сирену и распрыскивает сверху ледяную воду, намачивая всё вокруг.       Чиркнув спичкой, Антон бросил огонек в стаканчик с реактивами. Смесь мгновенно зашипела, вспыхнула ярким фиолетово-зеленым пламенем, и в воздух повалил плотный, едкий дым.       — Охереть… — восхищенно прошептал Антон, глядя на бушующий огонь.       Но уже через секунду до него дошло: дыма оказалось слишком много. Гораздо больше, чем он рассчитывал. Ветер из приоткрытого окна погнал густые сизые клубы прямиком из кабинки под потолок туалета, увлекая их в коридор. Осознание того, какой масштабный пиздец сейчас начнется, бахнуло по ушам. Антон, конечно, признавал, что он долбаеб — сбежать ночью, украсть реактивы, устроить поджог… За такое из пансиона выпирали с треском, перед этим хорошенько наказав. Но внутренний голос отчаянно твердил: «Не пойман — не вор!».       Бросив горящий стакан в унитаз и залив его водой, Антон выскочил из туалета. Из-под двери уже выползали серые струйки дыма. Парень припустил по коридору, нарушая еще одно строжайшее правило пансиона — здесь категорически запрещалось бегать. Мимо мелькали лица удивленных первокурсников, которые испуганно вжимались в стены при виде несущейся на них долговязой фигуры Шастуна.       До конца коридора и спасительной лестницы на первый этаж оставалось всего несколько метров. Антон уже мысленно праздновал победу, планируя затеряться в толпе в столовой, как вдруг из-за угла кто-то вышел. Шастун на полной скорости, не успевая затормозить на лакированном паркете, со всего размаху врезался в это препятствие.       Договор со вселенной о везении аннулировался в ту же секунду. Антона не просто остановили — его мертвой, стальной хваткой перехватили чуть выше локтя, мгновенно лишая возможности сбежать. Эту тяжелую, властную хватку парень не перепутал бы ни с чьей другой в этом мире. Внутри всё похолодело. Антон медленно, с первобытным страхом в груди поднял голову, молясь всем богам, чтобы его догадка оказалась ошибочной. Но чуда не произошло.       Перед ним стоял Попов.       Арсений Сергеевич выглядел безупречно, как и всегда: строгий темно-синий костюм, белоснежная рубашка, застегнутая на все пуговицы, и взгляд голубых глаз, от которого будто можно было замерзнуть заживо. Но ведь он должен был вернуться из министерской поездки только к вечеру! Какого черта он делает здесь прямо сейчас?!       — Шастун, — голос ректора прозвучал негромко, но в нем прорезался такой звенящий металл, что Антон невольно сжался, пытаясь казаться ещё меньше своего роста. — Ты, я смотрю, страх окончательно потерял? Какого дьявола ты носишься по корпусу, сшибая людей и игнорируя правила? Ты забыл наш прошлый разговор?       Антон открыл рот, судорожно пытаясь придумать хоть какую-то нелепую отмазку, как вдруг в тишине коридора раздался прерывистый, противный и нарастающий писк. Датчик дыма в конце крыла всё-таки сработал.       Арсений Сергеевич мгновенно осекся. Его брови взлетели вверх, он медленно поднял голову, переводя взгляд на потолок, где под лампами уже отчетливо собиралась темная дымка, тянущаяся со стороны мужского туалета. Хватка на локте Антона сжалась с такой силой, что парень едва не охнул от боли, понимая: третий раз наступил, и церемониться с ним больше никто не будет.       Из дверей мужского туалета, пугливо оглядываясь, гурьбой высыпали несколько первокурсников. Заметив в конце коридора высокую, безупречную фигуру ректора, они бледнели на глазах и на негнущихся ногах бросились прямо к нему.       — Арсений Сергеевич! Арсений Сергеевич! — обрывисто, перебивая друг друга, затараторили мальчишки. — Там… там дымом пахнет! И туалет… кажется, туалет сломан! Там вода течет и гарью несет на весь этаж!       Антон, всё еще зажатый в стальном капкане ректорской руки, мысленно зажмурился. «Пизда, — пронеслось в голове. — Полная, беспросветная пизда. Я еще и туалет сломал…»       Похоже, когда он со страху швырнул стакан с бурлящей химической смесью в унитаз, пластик не выдержал термической реакции.       Арсений Сергеевич медленно перевел свой леденящий, потемневший от ярости взгляд с перепуганных мелких на замершего Шастуна. Атмосфера в коридоре сгустилась так, что казалось, её можно было резать ножом.       — Шастун, — тихо, но с такой угрозой, от которой у Антона подкосились колени, спросил Попов. — Твоих рук дело?       — Н-нет… Арсений Сергеевич, вы что, это не я-а-а… я вообще мимо проходил, честное слово! Я не мог! — Антон попытался включить дурака, преданно глядя ректору в глаза и состроив самую невинную мину, на какую только был способен.       Но парни, подгоняемые страхом перед ректором и желанием отвести от себя подозрения, сдали его мгновенно и без зазрения совести.       — Это он! Мы видели, как Шастун оттуда выбегал буквально пару минут назад! И из-под двери сразу дым повалил!       Арсений Сергеевич разозлился не на шутку. Желваки на его идеальном лице заходили ходуном, а голубые глаза превратились в две холодные льдинки.       — Сигнализация сработала? Огонь ликвидирован? — резко спросил он у первокурсников.       — Да, потухло, но там очень сильно воняет теперь, — закивали те. — И на полу какие-то цветные реактивы рассыпаны, порошок зеленый…       Попов глубоко, шумно вдохнул через нос, сдерживая бушующий внутри гнев, и скомандовал притихшим свидетелям:       — Так. Быстро бегите на первый этаж, найдите коменданта, Ивана Андреевича. Передайте, чтобы он взял ключи от технического узла, заблокировал воду в левом крыле и вызвал клининг. Живо!       Парнишек сдуло ветром за долю секунды. Как только они скрылись на лестнице, Арсений Сергеевич резко развернул Антона к себе спиной и, крепко держа за плечо, почти поволок в сторону своего административного крыла.       У ректора Попова было два кабинета. Один — официальный, рабочий, с огромным дубовым столом, стеллажами книг, государственными флагами и компьютером, где он принимал проверки, родителей и профессоров. Но был и второй кабинет… Тот самый, о котором среди воспитанников пансиона ходили самые жуткие, леденящие кровь легенды. Кабинет для «воспитательных бесед». И к огромному, дикому сожалению Антона, его целенаправленно вели именно туда.       Попов толкнул тяжелую деревянную дверь, буквально зашвырнул длинного, спотыкающегося Шастуна внутрь комнаты и с глухим, зловещим стуком захлопнул дверь, провернув ключ в замке.       — Какого хера, Шастун?! — впервые за всё время Антон услышал, как Арсений Сергеевич повысил голос до глухого, яростного рыка. Мужчина сорвал с себя пиджак, швыряя его на кресло, и обернулся к парню. — Какого хера ты творишь в пансионе?! Ты совсем страх потерял?! Решил корпус спалить?!       Антон стоял ни жив ни мертв, уже проклиная себя, свою дурную голову и эту дебильную идею с реактивами. Внутри всё дрожало от страха.       — Отвечай мне! Откуда ты взял реактивы? Как ты пробрался в запертую лабораторию? — Попов сделал шаг вперед, нависая над парнем.       — Я… я не пробирался, — заикаясь, соврал Антон, пытаясь увельнуть от ответа. — Там дверь просто… открыта была. Лаборантка, наверное, забыла закрыть, ну я и…       — Не смей мне врать! — прикрикнул Арсений, и этот окрик заставил Антона вздрогнуть всем телом. — Не думай, что ты умнее всех, Шастун! Твое вранье сейчас сделает твое положение исключительно хуже! Откуда реактивы?!       Но Антон из чистого подросткового упрямства и паники продолжал стоять на своем.       — Открыто было, клянусь…       Арсений Сергеевич нехорошо усмехнулся. В этой усмешке не было ничего доброго.       — Открыто, говоришь? Ладно. А предметы для поджога? Спички или зажигалка откуда? У нас строжайший запрет на пронос горючих материалов. Откуда они у тебя?       Антон плотно сжал губы и уставился в пол, решив просто промолчать.       — Молчишь? Ну хорошо. Пойдем, я освежу твою память, — Арсений снова мертвой хваткой вцепился в его локоть и через смежную дверь поволок Антона в свой рабочий кабинет.       Мужчина подошел к столу, резко повернул к Антону большой монитор компьютера и пару раз щелкнул мышкой, выводя записи с камер видеонаблюдения. Оказалось, Попов вывел архивы за сегодняшний день и прошлую ночь.       — Смотри внимательно, Шастун, — ледяным тоном произнес ректор.       На экране в высоком разрешении отчетливо было видно, как Антон крутится возле вахты, как ловко, пока охранник отвернулся к экрану, сдергивает связку ключей, а потом возвращает её. Арсений перемотал запись назад, врубая ночной архив.       — А вот это, надо полагать, твой призрак гуляет? — Попов указал пальцем на экран, где худая фигура Антона в три часа ночи ловко перелезает через забор пансиона и исчезает в темноте, а через сорок минут возвращается обратно. — Сбегал в ночной круглосуточный ларек, верно? Как раз для того, чтобы купить спички или огниво. Потому что во вторник у вас была плановая проверка комнат, и у тебя ничего не нашли. Ты продумал всё, да, Антон? Кроме одного — что я не идиот. Думай сначала, прежде чем что-нибудь делать. Если тебе никто ничего не говорит в те моменты, это не значит, что тебя не увидели, нет. Мне всё докладывают, Антон.       Парень понял, что попался окончательно. Карты были раскрыты, крыть было абсолютно нечем. Весь его подростковый гонор испарился, уступая место давящему, липкому страху. Он молча смотрел в пол, до боли закусывая нижнюю губу, чувствуя, как горячая кровь стучит в висках. Арсений Сергеевич был в ярости. А это значило, что никакой объяснительной на этот раз не будет. Его накажут. Накажут по-настоящему.       — Назад в комнату. Живо, — скомандовал Попов, и от его тона Антону захотелось выть.       Парня снова привели во второй кабинет. Вообще, за два года учебы Антон чудом умудрялся обходить это место стороной, хотя его приятели бывали здесь не раз. И теперь, оказавшись внутри, Шастун со страхом и жадным, паническим любопытством рассматривал обстановку, о которой столько слышал.       Комната была обставлена странно — смесь строгого уюта и средневековой дисциплины. На полу лежал огромный, пушистый ковер, у стены стояла большая, аккуратно заправленная кровать, чуть дальше — массивный письменный стол. Но всё внимание Антона приковала к себе противоположная часть комнаты. Там стоял деревянный шкаф, а рядом с ним — стеклянный витринный шкаф, в котором стройными рядами были разложены и развешаны орудия… как мысленно окрестил их Антон — орудия пыток.       Здесь было абсолютно всё для дисциплинарных наказаний разной степени строгости. Начиная с относительно безобидных — тяжелых деревянных линеек, кожаных шлепанцев-паддлов и толстых отцовских ремней, заканчивая куда более суровыми вещами: длинными тонкими розгами, хлыстами, плетями, кожаными флоггерами и даже металлическими наручниками, закрепленными на стене.       Антон громко, судорожно сглотнул. В горле моментально пересохло. Краем глаза он заметил еще одну закрытую дверь в углу комнаты. Куда она вела, парень не знал, но среди студентов ходили слухи, что в таких комнатах за дверью скрывается небольшая личная ванная комната с раковиной и туалетом — видимо, чтобы приводить провинившихся в порядок после особо жестких экзекуций.       — Ты совсем распоясался, Шастун, — тихо, но весомо прервал тишину Арсений Сергеевич, медленно закатывая рукава своей белоснежной рубашки до локтей. — Я предупреждал тебя дважды. Человеческим языком просил включить мозги. На мелкие шалости даже иногда закрывал глаза. Сегодня ты перешел все возможные границы: ночной побег, кража, незаконное проникновение, порча имущества пансиона и создание пожароопасной ситуации. Из-за твоей тупости могли пострадать люди.       Попов подошел к Антону вплотную и твердо, безжалостно толкнул его в плечо, направляя к кровати.       — Подойди к кровати. Живо.       Антон, деревянными, неслушающимися ногами сделал несколько шагов вперед. Его трясло. Впервые в жизни ему было так страшно. Он на негнущихся ногах подошел и сел на край матраса, уставившись на свои кроссовки. Ужас сковал грудную клетку. Что с ним сейчас сделают? Какое из тех орудий в шкафу выберет ректор?       Шастун в красках вспомнил своих однокурсников, которые возвращались из этого кабинета. Они становились тише воды, послушней некуда, выполняли любые приказы профессоров с полуслова. А главное — они потом целую неделю не могли нормально сидеть. На уроках они постоянно ерзали, осторожно присаживались на самый краешек стула, морщились и корчили лица от сильной боли, чуть ли не до слез. Но Антон тогда был слишком гордым, чтобы расспрашивать их, что именно происходит за этой закрытой дверью. Теперь ему предстояло узнать это на собственной шкуре.       Арсений Сергеевич не стал сразу тянуться к витрине. Вместо этого он медленно зашагал по комнате, заложив руки за спину. Его шаги по пушистому ковру были абсолютно бесшумными, что пугало Антона еще сильнее — ректор казался хищником, выслеживающим жертву.       — Ты хоть понимаешь, Шастун, что ты сегодня натворил? — заговорил Попов, и его низкий, ровный голос вибрировал от сдерживаемого гнева. — Ты не просто нарушил устав. Ты полностью, абсолютно распоясался, посчитав, что мои предупреждения — это пустой звук. Ты понимаешь, что если бы огонь перекинулся на перекрытия старого корпуса, ты бы сейчас сидел не здесь? Ты бы общался с полицией и следователями.       Арсений Сергеевич остановился прямо перед Антоном, заставляя парня сжаться под его тяжелым, пронзительным взглядом.       — Наш пансион — это закрытое заведение с вековой историей и безупречной репутацией. Сюда вкладываются колоссальные средства, здесь учатся дети уважаемых людей. И я не позволю какому-то малолетнему бунтарю, который возомнил себя бессмертным, разрушить то, что строилось годами. Твои родители платят огромные деньги, надеясь, что из тебя сделают человека. А ты вместо этого устраиваешь цирк и ставишь под угрозу безопасность всего корпуса.       Пока ректор говорил, Антон не смел даже вздохнуть. Но когда Попов, чеканя каждый шаг, наконец повернулся и направился к стеклянному шкафу, сердце Шастуна ушло в пятки. Вот тут парень испугался окончательно. Осознание реальности происходящего накрыло его ледяной волной.       — Арсений Сергеевич, пожалуйста! — сорвавшимся, испуганным голосом выкрикнул Антон, вскакивая с края кровати. — Извините меня! Пожалуйста, я всё понял, я клянусь вам, это был последний раз! Я больше никогда, ничего не трону, я буду тише воды, ниже травы! Пожалуйста, не надо!       — Ты еще не раз сегодня извинишься, Шастун, но уже слишком поздно, — ледяным тоном отозвался Арсений, даже не повернув головы.       Со стеклянным стуком дверца шкафа открылась. Попов протянул руку и достал оттуда ремень. Антон сглотнул подступивший к горлу ком. Ремень был из толстой, массивной настоящей кожи, темно-коричневого цвета. Не слишком широкий, чтобы не оставлять тяжелых гематом, но и не слишком тонкий — как раз такой, который при ударе врезается в кожу хлестко и невыносимо больно. Пряжка слегка позвенивала в пальцах ректора, и от этого звука сердце Антона забилось в бешеном, паническом ритме.       Арсений Сергеевич прошел мимо замершего парня обратно к столу, продолжая выговаривать ему строгим, размеренным тоном:       — Твоя безнаказанность взрастила в тебе глупую уверенность, что тебе всё сойдет с рук. Объяснительные не работают. Значит, будем лечить твое упрямство проверенными временем методами.       Положив ремень на край дубового стола, Попов подошел к большому деревянным шкафу в углу. Антон, затаив дыхание, наблюдал, как ректор достает оттуда плотный рулон бумаги и увесистый полотняный мешочек. Арсений проследовал к дальнему углу комнаты, аккуратно расстелил на полу квадратный лист бумаги и с глухим шуршанием высыпал на него содержимое мешка. Это была сухая, твердая гречневая крупа. Она легким слоем распределилась по бумаге, и Антон судорожно поджал губы, прекрасно понимая, для чего это предназначено.       — Арсений Сергеевич, умоляю… — голос парня задрожал, в глазах начали появляться слезы. Он готов был ползать на коленях перед ректором, лишь бы избежать того, что его ждало.       Но Попов оставался непреклонен. Он подошел к Антону вплотную. Сейчас парень разглядел его во всех пугающих деталях: строгие темно-синие брюки, белоснежная рубашка, рукава которой были безупречно закатаны до самых локтей, обнажая сильные, венистые руки. Мужчина протянул руку, взял со стола ремень, дважды перехватил его в ладони и посмотрел Антону прямо в глаза.       — Раздевайся. Снимай штаны и трусы. Полностью.       Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Рефлексы бунтаря заставили его предпринять последнюю, отчаянную попытку раскаяться.       — Пожалуйста, не надо, я не могу… Я всё отработаю, я туалет сам вымою, я…       — Шастун, — жестко перебил его Арсений. — Чем дольше ты будешь оттягивать и препираться, тем больше ударов я назначу. Выбор за тобой.       Но Антон буквально оцепенел. Страх сковал его тело, он не мог заставить себя даже пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы добровольно снять одежду перед строгим ректором.       — Встань нормально, — скомандовал брюнет. Парень на негнущихся ногах выпрямился. — Снимай штаны. Я считаю до десяти. Каждая секунда промедления после отсчёта — плюс один удар к твоему наказанию. Один…       Ректор считал спокойно, монотонно, и этот счет бил по нервам сильнее плети.       — Пять…       На седьмой секунде Антон понял, что Попов не шутит и он сам себя сейчас закапывает в еще больший ад. Дрожащими, вспотевшими пальцами он судорожно ухватился за пуговицу форменных брюк, рванул застежку и одним быстрым, стыдливым движением спустил штаны вместе с трусами до самых щиколоток, а затем полностью вышагнул из них, оставаясь абсолютно голым ниже пояса. Кожа мгновенно покрылась крупными мурашками от прохладного воздуха комнаты и дикого, удушающего стыда.       — Сложи одежду и положи на стул возле стола, — приказал Арсений, указывая концом ремня на деревянный стул.       Антон, не поднимая взгляда и пытаясь хоть как-то прикрыться руками, быстро скомкал свои вещи, переложил их на указанное место и замер, не зная, куда деться от позора.       Тем временем Попов подошел к кровати, взял большую перьевую подушку и положил ее ровно посередине матраса.       — Ложись. Бедрами на подушку, чтобы попа была приподнята.       В уголках глаз Антона крупными каплями заблестели горячие слезы. Он почувствовал легкий, но твердый толчок в спину — Арсений Сергеевич подгонял его. Шастун послушно, всхлипывая, перевалился через край кровати и лег животом на жесткое покрывало. Подушка оказалась точно под его бедрами, из-за чего его длинное тело прогнулось в пояснице, а бледные, подрагивающие от страха ягодицы оказались полностью открыты и приподняты для наказания.       — За свои сегодняшние выходки ты получишь двадцать пять ударов ремнем, — спокойно объявил Арсений, вставая сбоку от кровати. — После этого ты отправишься в угол и отстоишь на крупе ровно двадцать пять минут. А после крупы я высеку тебя розгами.       Услышав последнее слово, Антон буквально похолодел от ужаса. Глаза округлились, а дыхание перехватило. Розги?! Длинные, хлесткие прутья, которые врезаются в кожу до кровавых рубцов?! От одной только мысли об этом у парня началась настоящая паника.       — Арсений Сергеевич, нет! Пожалуйста, умоляю, только не розги! — закричал Антон, срываясь на искренний, отчаянный плач. Он заворочался на кровати, пытаясь обернуться к мужчине. — Я не выдержу, пожалуйста, пощадите! Я готов сделать что угодно! Только не розги, прошу вас! Я умоляю!       — Тише, Шастун. Твои крики тебе не помогут, — Арсений твердо положил ладонь парню на поясницу, прижимая его обратно к подушке и заставляя замолчать. — Ты сам довел ситуацию до этого. Так что теперь получаешь по полной программе. Дам тебе совет: лучше расслабь ягодицы. Если зажмешься — кожа лопнет, будет в разы больнее. Силу я буду увеличивать постепенно, чтобы до тебя дошло, не травмируя. Тебя вообще когда-нибудь пороли?       — Нет… — тихо, сквозь слезы выдавил Шастун, сильнее вжимаясь в матрас. — Так… рукой пару раз в детстве… но не больше. Родители никогда не поднимали руку…       Мужчина коротко, хмуро хмыкнул, и в этом звуке послышалось явное неодобрение родительских методов воспитания.       — Что ж, очень зря. Из-за этого ты и вырос таким неуправляемым. Теперь для тебя это будет частая практика, Антон. Предупреждений, как раньше, больше не будет. Ты слишком легко забиваешь болт на мои слова и не слушаешься.       — Я буду слушаться… Извините меня, пожалуйста… — слезливо, задыхаясь от плача, прошептал парень.       — Расслабься, Шастун. Начнем.       Антон зажмурился из последних сил, пытаясь выполнить приказ и отпустить зажатые мышцы. Когда ему наконец удалось немного успокоить тремор и расслабить ягодицы, в следующую же секунду комнату прорезал резкий, свистящий звук, и на парня обрушился первый, мощный и невыносимо обжигающий удар.       — А-а-а! — громко, дико вскрикнул Антон, совершенно не ожидавший такой адской, концентрированной боли. Кожу мгновенно обожгло огнем, словно к нему припечатали раскаленный утюг.       Ректор, удерживая его левой рукой за поясницу, ровным голосом произнес:       — Это только первый, Антон. Силу удара я буду увеличивать.       Куда еще увеличивать?! Это и так было больно до потемнения в глазах! Не выдержав жжения, Антон напрочь забыл о дисциплине: он инстинктивно схватился обеими руками за пылающие ягодицы, с визгом перевернулся на бок, поджимая колени к животу, и громко, жалобно захныкал, катаясь по кровати.       — Вернись в исходное положение, Шастун. Сейчас же, — ровным, не терпящим возражений тоном скомандовал Арсений Сергеевич, сверху вниз глядя на извивающегося парня.       Антон, всхлипывая и размазывая слезы по лицу, нехотя подчинился. Ему стоило огромных усилий снова улечься животом на покрывало и выгнуть поясницу, подставляя пылающую кожу под новые удары. Чтобы хоть как-то справляться с этой дикой, огненной болью, он сцепил пальцы рук в замок и намертво поджал их под грудь, а зубами мертвой хваткой вцепился в собственную нижнюю губу.       Мужчина не стал медлить. Он перехватил ремень поудобнее, и порка возобновилась. Второй удар лег точно поперек левой половины, заставив Антона глухо завыть в матрас. Третий прилетел правее, окрашивая бледную кожу густым пунцовым цветом. До пяти Попов опускал ремень непрерывно, методично и весомо. Шастун отчаянно мычал, его длинное тело вытягивалось в струну от каждого прикосновения жесткой кожи, а из глаз непрерывным потоком лились слезы. Но на пятом ударе его хваленая выдержка окончательно лопнула. Боль стала настолько невыносимой, жгучей, будто его хлестали расплавленным металлом, что Антон не выдержал. Он с громким криком снова закрыл попу обеими руками, сжался в комок и завертелся на кровати, извиваясь в разные стороны, лишь бы спрятаться от этого кошмара.       Арсений Сергеевич опустил руку с ремнем и глубоко вздохнул, недовольно качая головой.       — Шастун, послушай меня внимательно, — вкрадчиво, но строго произнес ректор. — Если ты продолжишь так себя вести, вертеться и закрываться, я пойду к шкафу, возьму наручники и намертво прикую твои руки к изголовью кровати. А ноги и тело привяжу кожаными ремнями к матрасу так, чтобы ты не смог вообще шевелиться. Ты ведешь себя как маленький ребенок. Своими метаниями ты мешаешь мне контролировать траекторию удара и можешь получить серьезную травму. Я не хочу случайно перебить тебе поясницу, отбить почки или кисти. Убери руки.       От перспективы быть полностью связанным и беспомощным Антону стало по-настоящему дурно. Судорожно сглотнув и шумно, прерывисто дыша, он с горем пополам убрал ладони обратно под грудь, утыкаясь мокрым лицом в подушку.       Попов тоже вернулся на свою позицию. Порка продолжилась. Удары сыпались один за другим, безжалостно расчерчивая бледные ягодицы парня ярко-красными полосами. Вот уже шестой, седьмой, восьмой, девятый… На десятом ударе Антон уже откровенно, навзрыд плакал, сотрясаясь всем телом от унижения и боли.       — А теперь, Антон, как я и обещал, я увеличиваю силу удара, — ровно предупредил Арсений Сергеевич.       И одиннадцатый удар показался Шастуну настоящим адом. По ощущениям, ректор вложил в него в два, а то и в три раза больше мощи. Ремень опустился с тяжелым, плотным хлопком.       — А-а-а-амх! Прекратите! Пожалуйста! — дико, срывая голос, закричал Антон.       От этой вспышки боли у него окончательно сорвало крышу. Он снова инстинктивно метнулся руками назад, закрывая пострадавшее место, и отчаянно заизвивался, начиная со всей силы колотить ногами по матрасу, проминая кровать. Арсений Сергеевич, совершенно не ожидавший, что парень так резко подставит ладони под замах и начнет брыкаться, уже опускал ремень для двенадцатого удара. К счастью, ректор обладал отменной реакцией и успел затормозить руку в воздухе, но слабый, хлесткий шлепок всё равно прилетел по пальцам младшего.       — Всё, Шастун. Моё терпение лопнуло. Я тебя предупреждал.       Мужчина отложил ремень, подошел к стеклянному шкафу и с тихим металлическим звоном достал оттуда тяжелые стальные наручники. Вернувшись к кровати, он без лишних слов перехватил длинные, дрожащие руки Антона за запястья, завел их вверх, вдоль кровати, и намертво защелкнул браслеты на прочных кованых прутьях изголовья.       Антон панически дернулся, звякнув цепью, но сталь держала крепко. Выбраться было невозможно. Он оказался полностью зафиксирован, растянут на кровати и абсолютно беззащитен перед ректором.       — Еще одна попытка брыкаться ногами или извиваться — и я привяжу твой корпус к кровати, как и обещал, — Арсений Сергеевич подобрал ремень со стола.       Теперь, когда Антон не мог закрыться, Попов начал бить методично, с четким интервалом — примерно раз в три секунды. Каждый удар заставлял Антона выгибаться в наручниках, натягивая цепь. На семнадцатом ударе парень уже просто хрипел, теряя силы. Дойдя до двадцатого удара, Арсений снова заметно прибавил силу.       — Арсений Сергеевич! Хватит, умоляю, остановитесь! — захлебываясь слезами и слюной, кричал Антон в матрас. — Я всё понял! Клянусь, я всё понял! Мне очень, очень больно! Пожалуйста, пощадите!       Но в ответ на его мольбы в следующую же секунду обрушился очередной сокрушительный удар, заставивший парня буквально взвыть от жжения.       — Некоторым воспитанникам за подобные провинности, Шастун, назначают по пятьдесят, а то и по сто ударов за раз, — спокойно, без тени одышки прокомментировал Арсений Сергеевич, замахиваясь снова. — А у тебя всего лишь двадцать пять. Так что терпи.       Мужчина нанес еще два тяжелых удара, методично покрывая оставшиеся участки кожи, а последние два — двадцать четвертый и двадцать пятый — сделал с оттяжкой, протягивая кожаное полотно по самым чувствительным местам под ягодицами.       Антон кричал на каждом из этих финальных ударов так, словно с него заживо сдирали кожу. Он отчаянно извивался всем телом, насколько позволяли путы, и оглушительно тарабанил ногами по кровати, содрогаясь в мощной истерике.       Наконец всё прекратилось. Арсений со вздохом убрал ремень на рабочий стол и подошел ближе, чтобы осмотреть свою работу. Картина его полностью удовлетворила: ягодицы Антона были равномерно, густо окрашены в пунцово-красный цвет, кожа немного припухла наливаясь тяжелым жаром. Выглядело это прямо как надо — образцовое дисциплинарное наказание.       Достав из кармана брюк маленький ключик, Попов со щелчком отстегнул наручники от изголовья, освобождая руки младшего. Антон, едва почувствовав свободу, тут же на рефлексах попытался занести ладони назад, чтобы прижать их к пострадавшему месту, потереть избитую кожу и хоть немного ослабить эту адскую, пульсирующую боль.       Но не успел он даже коснуться себя, как его запястья снова были жестко перехвачены сильными пальцами ректора.       — Руки убери, — припечатал Арсений, сурово глядя на парня. — Не смей трогать. Если я увижу, что ты коснулся ягодиц, я добавлю тебе штрафные удары ремнем. Ты меня понял? А теперь — поднимайся.       Антон, прерывисто хныча и содрогаясь от беззвучных рыданий, с огромным трудом, кряхтя и морщась, перенес вес тела на колени и сполз с кровати. Каждое движение отзывалось в попе такой жгучей болью, что у него темнело в глазах. Кое-как поднявшись на ноги, он, покачиваясь, побрел вслед за ректором, который уверенно повел его в дальний угол комнаты, к расстеленной бумаге с гречкой.       Попов остановился у угла и повернул Антона к себе лицом, заставляя смотреть на себя. Парень являл собой жалкое зрелище: его глаза были ярко-красными, опухшими от слез, лицо полностью мокрое, по щекам всё еще катились крупные капли, а губы дрожали. Он продолжал тихо, изможденно плакать.       — Слушай меня внимательно, — Арсений Сергеевич заглянул парню прямо в заплаканные глаза, удерживая его за плечи. — Сейчас ты встаешь коленями на гречку на двадцать пять минут. Правила такие: опускаться ягодицами на пятки нельзя — спину держишь прямо. К попе руками не прикасаться. От угла не отворачиваться, лицом строго в стену. Если я замечу, что ты нарушил хотя бы одно из этих правил — схалтурил, попытался облегчить боль или повернулся — я буду добавлять штрафные удары ремнем прямо во время того, как ты стоишь на крупе. Так что в твоих же интересах не злить меня больше и проявить абсолютное послушание.       Антон испуганно и часто-часто закивал, шмыгая носом. Животный страх перед ректором и перспектива получить ремнем по уже избитой, горящей коже привели его в полный ужас. Но мысль о том, что ему придется голыми коленями встать на острые, жесткие зерна гречки, заставила его предпринять последнюю, отчаянную попытку поумолять Попова.       Не выдержав, Антон с тихим плачем опустился на колени прямо перед ногами Арсения Сергеевича, на мягкий, пушистый ковер. Его лицо перекосило от резкой боли сзади при движении, но он, превозмогая шёпот, поднял на мужчину полные слез глаза и заговорил, складывая руки в умоляющем жесте.       — Арсений Сергеевич, пожалуйста… Сжальтесь, прошу вас… Мне так больно, я больше не могу, я правда всё понял… Пожалуйста, не надо на гречку, я умоляю вас…       Мужчина лишь холодно и строго оглядел его сверху вниз.       — Ты не там на колени встал, Шастун, — отрезал брюнет.       Одним мощным, уверенным рывком за предплечья Попов буквально поднял парня на ноги, развернул его кругом и поставил ровно перед листом бумаги. Оказав твердое, ощутимое давление ладонями на плечи Антона, ускоряя его, ректор заставил его опуститься вниз.       С тихим мычанием Антон наконец опустился голыми коленями на острую гречневую крупу, лицом прямо в угол комнаты. Зерна гречки врезались в нежную кожу коленей. Первые несколько секунд Антону казалось, что всё не так уж плохо — после истязания ремнем это ощущалось просто как неприятное, покалывающее давление.       Арсений молча отошел от замершего в углу парня и устроился на краю кровати, закинув ногу на ногу. Его холодный, сканирующий взгляд был прикован к худой, бледной спине Шастуна, которая непрерывно дрожала от пережитого стресса и глухих, душащих всхлипов.       Прошло около пяти минут, и иллюзия относительного спокойствия рассеялась в прах. Острые грани сухих ядер гречки под тяжестью веса парня начали медленно, но верно протыкать верхний слой кожи. В коленях зародилась тупая, давящая, а затем резко переросшая в жгучую боль. Антон судорожно закусил губу, тихонько заскулив. Он пытался незаметно перенести вес с одной ноги на другую, но от этого крупа впивалась еще глубже.       — М-м-м… Арсений Сергеевич, пожалуйста… — едва слышно, сквозь зубы прошептал парень, утыкаясь лбом в холодные стыки обоев. — Пожалуйста, извините меня… Я больше не буду, клянусь…       Ректор на его жалобы не отзывался, продолжая следить за часами на стене. К пятнадцатой минуте стоять стало по-настоящему невыносимо. Боль в коленях стала настолько острой, что Антону казалось, будто он стоит на раскаленных мелких гвоздях. Парень начал тихо, протяжно завывать, баюкая свои плечи и содрогаясь всем телом от крупной, непрекращающейся дрожи.       Арсений Сергеевич поднялся с кровати. Он подошел к деревянному шкафу, плавным движением достал оттуда пучок тонких, гибких розг, а из дальнего угла извлек увесистую пачку крупной каменной соли. Со всем этим набором мужчина направился к той самой смежной двери, которая вела в личную ванную комнату. Зайдя внутрь, он открыл кран, наполняя глубокий пластиковый таз теплой водой, щедро засыпал туда соль и опустил в раствор пару подготовленных розг. Прутья, конечно, уже были предварительно обработаны и высушены, но устав пансиона требовал еще рад смочить их в подсоленной воде перед экзекуцией, чтобы они вернули свою идеальную хлесткость, гибкость и точно не ломались при ударах.       Оставив розги размокать, Арсений вернулся в комнату, убрал оставшуюся соль обратно в шкаф и снова взглянул на Антона.       Шла двадцатая минута. Подросток в углу представлял собой сплошной комок боли и раскаяния. Шастун искусал свои губы практически в кровь, пытаясь сдержать рвущиеся наружу крики и очередные мольбы. Его иссеченные ремнем ягодицы продолжали пульсирующе пылать, но эту боль теперь намертво перекрывала дикая, режущая судорога в коленях и соленый привкус крови на губе. Парню безумно, до дрожи в пальцах хотелось протянуть руки назад и хотя бы прикрыть горящую попу, но жестокое табу ректора держало его в тисках страха.       Арсений молча созерцал это тяжелое зрелище. Разумеется, за годы руководства пансионом он далеко не в первый, не во второй и даже не в третий раз доводил и видел подростка в таком состоянии. На его счету были десятки наказанных бунтарей. Но Попов не был извергом и садистом, каким его огласили студенты. Внутри него, глубоко под маской абсолютного безразличия и ледяной строгости, с самого начала этого наказания сердце обливалось кровью. Ему искренне не нравилось наказывать детей, причиняя им физическую боль. Именно поэтому он всегда давал воспитанникам один шанс, затем второй… Он давал им четкие предупреждения, давая возможность всё исправить, одуматься и начать вести себя нормально. Но если ребенок упорно забивал болт на слова, не понимая человеческого языка с двух раз, то на третий Арсений был просто обязан применить силу. Как по-другому Антон бы понял? Оставь он его сегодня снова без наказания — Шастун уже через неделю- две устроил бы новую, еще более опасную вылазку. А теперь… теперь был колоссальный шанс, что у парня больше никогда в жизни не хватит смелости нарушить устав.       Когда стрелка часов наконец отсчитала двадцать пять минут, Попов негромко произнес, и в его голосе уже не было прежнего смертоносного металла — тон стал заметно тише, спокойнее, хоть и сохранял строгость.       — Время вышло, Антон. Поднимайся.       Шастун глухо, жалобно всхлипнул, попытался опереться руками о стену, но его колени окончательно затекли и пронзительно заныли. Он едва не рухнул обратно на крупу, если бы Арсений вовремя не подошел со спины. Мужчина крепко, но аккуратно перехватил парня под мышки, помогая его длинному телу распрямиться и удержать равновесие. Антон, шатаясь и размазывая слезы по лицу, принялся трясущимися руками отряхивать голые колени от глубоко въевшихся, оставивших багровые вмятины зерен гречки. Каждое движение заставляло его прерывисто всхлипывать.       Арсений, не выпуская его плеча, мягко, но настойчиво подвел парня к массивному письменному столу.       — Нагнись над столом, — скомандовал ректор, указывая на лакированную поверхность. — Ложись грудью на столешницу, а ноги расставь на ширине плеч.       Антон, у которого после ремня и гречки практически не осталось физических сил, испуганно затряс головой. Из его груди вырвался тихий, умоляющий лепет.       — Арсений Сергеевич… пожалуйста, умоляю, не надо… Я не выдержу, правда, мне так плохо… Пожалуйста, остановитесь…       — Тсс, тихо, — Попов ладонью слегка надавил ему на лопатки, заставляя принять нужную позу. — Ударов будет всего десять, Антон. Я полностью контролирую ситуацию. Ложись.       Мужчина прекрасно понимал, что парень сейчас умоляет исключительно из-за панического страха — на самом деле его организм был в полном порядке, а кожа бы выдержала ещё, как минимум, пятьдесят ударов. Антон покорно опустился грудью на прохладное дерево стола, широко расставив ноги и намертво вцепившись пальцами в противоположный край столешницы.       — Главное — не мешай мне руками, чтобы мне не пришлось снова доставать наручники, — предупредил Арсений.       Получив от парня покорный, едва заметный кивок, Попов развернулся и ушел в ванную. Через полминуты он вернулся, удерживая в руке мокрые, поблескивающие от соленой воды тонкие прутья. Мужчина встал сбоку от стола и сделал один пробный взмах в воздухе. Резкий звук рассекаемого воздуха заставил Антона судорожно вздрогнуть и сжаться, заходясь в беззвучном плаче.       Первый удар розги обрушился на кожу. Антон мгновенно, истошно закричал, выгибаясь всем телом. Это вообще не шло ни в какое сравнение с ремнем! Если ремень давал тяжелую, глухую и разливающуюся боль, то тонкая розга резала кожу как бритва, оставляя узкие, невыносимо жгучие, белые, а затем мгновенно наливающиеся ярко-красным цветом полосы.       Арсений Сергеевич работал четко, профессионально, стараясь не попадать дважды в одно и то же место, чтобы не рассечь кожу до крови. Пять ударов один за другим легли точно по иссеченным ягодицам, заставляя Антона кричать, захлебываясь слезами, и судорожно скрести ногтями по столу.       Следующие пять ударов ректор целенаправленно перевел чуть ниже — на верхнюю часть бедер. Два удара розги прошлись по нежной коже, выбивая из парня новые хриплые вскрики. А затем Арсений Сергеевич сделал то, от чего у Антона окончательно потемнело в глазах: он взял в руку вторую розгу, совместил её с первой, создавая плотный, гибкий мини-пучок из двух прутьев, слегка замахнулся и хлестанул трижды подряд.       От этого сдвоенного, жгучего финала Антон почти полностью потерял голос. Из его горла вырывался лишь сиплый, надрывный хрип. Последние два удара были самыми болезненными, они буквально выжгли остатки его подросткового упрямства. И вдруг наступила оглушительная тишина. Всплески боли прекратились.       Антон обессиленно опустился лбом на прохладную деревянную поверхность стола, горько, навзрыд плача. Всё его тело колотило крупной дрожью, попа и бедра горели адским пламенем, а колени ныли после гречки. Но в этот самый момент в его измученной голове наступила удивительная, кристальная ясность. Лежа на этом столе, Шастун мысленно, тысячу раз подряд пообещал себе, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не станет проказничать. Он до самой последней капли осознал все свои ошибки. Теперь у него пропало даже малейшее желание думать о ночных вылазках, кражах ключей, поджогах или любых других мелких шалостях. Урок был усвоен на всю оставшуюся жизнь.       Арсений Сергеевич отложил розги в сторону. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, сиплым дыханием подростка. Мужчина подошел ближе к столу, мягко запустил ладонь под мышку Антона и аккуратно приподнял его, помогая оторвать лицо от лакированного дерева.       Ректор внимательно вгляделся в заплаканное лицо парня, и его брови сочувственно дрогнули. Из искусанной в кровь нижней губы Шастуна уже окончательно и непрерывно текла тонкая алая струйка. Она медленно прокладывала дорожку по подбородку, пачкая шею, и тяжелыми каплями срывалась вниз, падая на ковер.       — Пойдем, Антон, ложись на кровать, — тихо, наверное, впервые потеряв всю прежнюю сталь в голосе, произнес Арсений, придерживая парня за плечи.       Антон, решив, что это продолжение кошмара, панически затрясся. Его длинные ноги подкашивались, а из груди вырвался отчаянный, хриплый поток слов:       — Арсений Сергеевич, пожалуйста… Я больше не буду так себя вести, честно! Пожалуйста, не надо больше, я всё понял! Я бездарность… я придурок, разгильдяй конченый, мне вообще не надо было всё это делать! Я буду самым послушным, я клянусь вам, только не трогайте меня больше!..       — Тсс, тихо, Антон, — мягко перебил его Арсений, и в его глазах наконец-то промелькнула теплая, глубокая забота. — Прекрати. Не смей себя так обзывать. Ты не придурок и не бездарность, ты просто совершал глупости, за которые понес наказание. Всё уже закончилось, слышишь? Больше никто тебя не тронет. Я просто обработаю твои раны, чтобы всё зажило без осложнений.       — Не слышал я, чтобы вы кому-то обрабатывали раны после наказания…       Мужчина на это ничего не ответил, осторожно повернул Антона спиной к себе и еще раз внимательно осмотрел его многострадальную попу и бедра. Опыт ректора не подвел: на коже не было ни одного пореза, ни единой капли крови. Лишь сплошной, равномерный красный цвет, поверх которого четкими, более яркими полосами отпечатались следы от розг.       Арсений Сергеевич довел покачивающегося парня до кровати, помог ему присесть на самый край, слушая хныканье, а сам быстрым шагом направился к большому деревянному шкафу. Из его недр он достал белую пластиковую аптечку с красным крестом и вернулся обратно к постели, присаживаясь рядом с Антоном на корточки.       Открыв коробку, ректор извлек флакон с перекисью водорода и плотный рулон стерильной ваты. Оторвав небольшой кусочек, он щедро смочил его раствором.       — Подними голову, — негромко попросил Арсений.       Он аккуратно, едва ощутимо перехватил Антона пальцами за подбородок и бережно приподнял его лицо вверх. Подросток со страхом зажмурился, ожидая новой вспышки боли, но Попов действовал невероятно чутко. Он приложил прохладную влажную ватку к истерзанной губе парня, нежно и бережно промокая сочащуюся кровь. Перекись мгновенно запенилась, заставляя Антона болезненно замычать и попытаться отпрянуть, но Арсений тут же принялся мягко, успокаивающе дуть на его губы, охлаждая жжение.       Это уже не было наказанием. Экзекуция осталась позади, парню и так досталось по полной программе, поэтому причинять ему дополнительную боль сейчас ректор не хотел, да и смысла в этом не было никакого. Шастун всё осознал, его бунт был полностью подавлен и искуплен.       Мужчина взял дрожащую, длинную руку Антона, поднес её к его лицу и аккуратно прижал пальцы парня к ватке.       — Подержи сам, вот так. Прижми поплотнее, чтобы кровь остановилась.       Антон послушно, шмыгая носом, перехватил ватный тампон. Арсений Сергеевич поднялся на ноги, убрал перекись и достал из аптечки большой тюбик со специальной противовоспалительной, охлаждающей мазью.       — А теперь ложись на живот, Антош. Нужно смазать кожу, — уже совсем ласково произнес брюнет, даже сам от себя такого не ожидая.       Шастун, тихонько всхлипывая, аккуратно перевернулся на кровать, утыкаясь лицом в мягкую подушку. Арсений Сергеевич присел на край матраса рядом с ним. Выдавив на ладонь приличную порцию прозрачного геля, он начал осторожно, невесомыми круговыми движениями распределять мазь по пылающим ягодицам и бедрам младшего. Лекарство ложилось приятным, леденящим слоем, мгновенно забирая на себя невыносимый жар, но от первых прикосновений Антон всё равно судорожно вздрагивал, испуганно выплескивая новые, уже тихие всхлипы в подушку.       — Ну всё, всё, тише… Потерпи, Антош, сейчас полегчает, — негромко, убаюкивающе утешал его Арсений, продолжая аккуратно втирать мазь. — Ты сейчас в таком состоянии далеко уйти не сможешь. На ногах едва стоишь. Поэтому давай сделаем так: ты полежишь здесь, у меня, сколько нужно. Отлежишься, успокоишься, придешь в себя, а как почувствуешь, что боль немного утихла — приведешь одежду в порядок и пойдешь к себе в спальный корпус. Возражения есть? Никто не говорил, что он после наказания у себя тут оставляет… Ни разу никто ещё такого не говорил. Да и разговаривает ласково… Что происходит?       Антон, чувствуя, как по измученному телу наконец-то разливается долгожданная прохлада и облегчение, слабо мотнул головой в подушку.       — Вот и отлично, — вздохнул Попов.       Ректор закрыл тюбик, поднялся и принялся методично наводить в комнате порядок. Он отнес аптечку обратно в шкаф, аккуратно свернул плотную бумагу в углу и ссыпал гречку обратно в мешочек, после чего убрал розги и ремень в стеклянную витрину, закрыв её на ключ. Закончив с делами, Арсений Сергеевич вернулся к кровати и тихо опустился на матрас рядом с парнем.       Мужчина мягко протянул руку и запустил пальцы в растрепанные, влажные от пота русые кудри Антона, плавно и успокаивающе гладя его по голове.       — Я больше никогда не хочу причинять тебе боль, Антон, — тихо, с искренним сожалением признался Арсений, перебирая мягкие пряди. — Мне это дается не легче, чем тебе. Пожалуйста, просто начни думать головой, прежде чем совершать глупости. Парень-то ты умный.       Антон повернул голову набок, преданно и чисто взглянул на ректора своими огромными зелеными глазами, в которых больше не было ни капли прежнего упрямства или злости — только безграничное некое доверие и раскаяние.       — Я больше правда никогда не буду так себя вести, Арсений Сергеевич… — прошептал парень, и одинокая слезинка скатилась по его щеке. — Я всё осознал. Больше никаких проказ, честно. Я вас не подведу больше.       Арсений тепло улыбнулся, и эта улыбка полностью преобразила его строгое лицо, делая его невероятно родным и близким. Он переместил ладонь с головы на подрагивающую спину подростка и ласково, ободряюще похлопал его, оставляя руку лежать на лопатках.       — Вот и умничка, Антош. Я тебе верю, — тихо ответил ректор.