Rust & Bone

Мы разбивали друг друга о стены нашей же квартиры, пока не остались только осколки. А потом — собрали. Не склеили, нет — швы навсегда останутся. Но теперь эти швы — единственное, что держит нас вместе. ~ Rust & Bone ~

***

Их кровать пахла потом, дешевым виски и чужой жизнью. Белые простыни, которые Феликс когда-то купил, надеясь на уют, давно стали серыми. Не от стирок — от времени. От того, как они въелись в эту комнату, в этот промозглый Лондон, в эту жизнь, которую они строили друг для друга, но построили клетку. Хван Хенджин лежал на спине, глядя в потолок, с которого слоями слезала краска, образуя причудливые карты несуществующих материков. Рядом, уткнувшись носом в его плечо, спал Феликс. Его дыхание было ровным, но слишком тихим. Иногда Хенджину казалось, что он проверяет, дышит ли Феликс вообще. В последнее время эта мысль приходила всё чаще. Не потому что он боялся его потерять. А потому что было бы логично, если бы однажды он просто перестал. Они познакомись три года назад. Три года, которые превратили двух самоуверенных парней в ржавый механизм, который всё еще работал, но уже со скрежетом, готовый рассыпаться в любую секунду. Феликс тогда только приехал из Австралии, с веснушками на щеках и дурацкой улыбкой, которая, казалось, могла растопить полярные льды. Хенджин был танцором в никому не известном проекте, с острыми скулами и взглядом голодного волка. Они встретились на вечеринке , в подвале, пропахшем сыростью и потом. Феликс танцевал так, будто никого вокруг не существовало, а Хенджин просто стоял у стены и смотрел. Он не верил в любовь с первого взгляда, но в похоть — да. И это была именно она, густо замешанная на интересе. — Ты как будто из другого мира, — сказал тогда Хенджин, перекрикивая музыку. — Слишком чистый. Феликс рассмеялся. У него был низкий, грудной смех, который совсем не вязался с его ангельской внешностью. — А ты как будто из этого подвала, — ответил он. — Сросся с ним. Тогда Хенджин не понял, насколько пророческими были эти слова. Он действительно сросся. С этим городом, с этой квартирой, с этим человеком. Сросся кожей, въелся в него, как грязь под ногти. Их первые полгода были похожи на наркотический угар. Они трахались везде, где только могли: на крыше общежития, в подсобке клуба, в лифте, который вечно ломался. Феликс снимал свои дурацкие видео, Хенджин позировал с надменным видом, а потом они смотрели их ночью, лежа в кровати, и ржали, как ненормальные. Феликс готовил завтраки, омлет с беконом, который Хенджин обожал, но никогда не признавался в этом. Хенджин рисовал на его запястьях странных монстров, пока Феликс засыпал под шум дождя. А потом угар прошел. И осталось похмелье. Оно наступило не вдруг. Оно подкралось, как туман, сначала легкий, который можно было списать на усталость, а потом — плотный, удушливый смог. Хенджин начал замечать вещи, которые бесили. То, как Феликс жевал. То, как он оставлял свои носки под диваном. То, как он спрашивал: «Ты меня любишь?» — каждый раз, когда Хенджин задерживался на репетиции. Сначала это было мило, потом — раздражало, а под конец стало вызывать глухую, слепую ярость. Феликс тоже менялся. Его веснушки перестали быть очаровательными, они стали похожи на россыпь грязи. Его смех теперь резал слух. Его низкий голос, которым он шептал нежности, теперь звучал как похоронный звон. Феликс замыкался в себе, уходил в свою музыку, в свои биты, которые Хенджин ненавидел. Они звучали слишком громко, заполняя их крошечную квартирку, не оставляя места для тишины. А тишина была нужна. Тишина нужна была, чтобы слышать собственные мысли, но мысли были такими, что их лучше было не слышать. Хенджин изменил первый. Это случилось на гастролях. Стоял ноябрь, ветер с моря продувал насквозь, а Хенджину было плевать. После концерта к нему подошла девушка. Высокая, темноволосая, с наглыми глазами. Она не спрашивала, можно ли сфотографироваться, она просто сказала: «Ты выглядишь так, будто тебе нужно выпить». И он пошел. Он трахал её в номере отеля, смотрел в потолок и думал о Феликсе. Не о том, как ему будет больно, если он узнает. А о том, что Феликс сейчас, наверное, сидит дома и клепает свои биты, или спит, поджав колени к груди, или снова оставил чайник на плите. Это была не измена телу. Это была измена привычке. Хенджин изменял не любви — он изменял удушливому быту, который они вместе создали. Он вернулся через два дня, и Феликс встретил его в прихожей. Он не спросил, где он был. Он просто посмотрел на него своими большими глазами, в которых больше не было света, и спросил: — Будешь есть? Хенджин тогда чуть не засмеялся. Или не закричал. Он не понял. Он просто кивнул и прошел на кухню. На столе стоял тот самый омлет с беконом. Хенджин ел молча, чувствуя, как каждый кусок встает поперек горла. Феликс сидел напротив, пил холодный кофе и смотрел в стену. Между ними на кухонном столе лежала пропасть. И они оба делали вид, что это просто скатерть. С того момента измены стали ритуалом. Для Хенджина это был глоток свежего воздуха, пусть и спертого, прокуренного воздуха чужих квартир и дешевых отелей. Он искал в чужих людях то, что потерял в Феликсе. Или то, чего никогда не было. Он искал в них ту самую «чистоту», которая его когда-то привлекла. Но находил только грязь. Наверное, потому что сам был ею покрыт с головой. Феликс молчал. Он никогда не спрашивал, не устраивал сцен, не рылся в телефоне. Иногда Хенджину казалось, что Феликс даже рад этому. Рад, что часть ответственности за их отношения перекладывается на кого-то другого. Пока Хенджин трахал незнакомок на гастролях, Феликс мог спокойно сидеть в своей студии и не думать о том, что их любовь превратилась в руины. Но однажды Феликс тоже изменил. Это было летом. Хенджин вернулся домой раньше обычного — репетицию отменили из-за поломки в зале. Он поднимался по лестнице, слышал глухие басы из их квартиры и думал, что Феликс снова работает. Он открыл дверь своим ключом, прошел в комнату и застыл. Феликс сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Между его ног стоял какой-то парень. Хенджин его не знал. Коротко стриженный, с татуировкой на шее. Парень держал лицо Феликса в своих ладонях и целовал его. Медленно, глубоко, так, как Хенджин не целовал Феликса уже года полтора. Феликс открыл глаза. Он не отпрянул, не испугался. Он просто посмотрел на Хенджина пустым взглядом и… улыбнулся. Криво, почти издевательски. Хенджин не помнил, что было дальше. Кажется, он что-то разбил. Кажется, кричал. Кажется, парень с татуировкой быстро свалил, испугавшись его вида. В себя он пришел в ванной. Он стоял на коленях перед унитазом, его рвало, хотя есть он хотел. Феликс стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на него. — Что, Хван, — тихо сказал Феликс. Его голос был спокоен, как поверхность мертвого озера. — Неприятно, когда твои игрушки трогают? Хенджин поднял на него мокрое, бледное лицо. — Ты охренел? — прохрипел он. — А ты? — Феликс не двинулся с места. — Ты думал, я не знаю? Ты думал, я глухой, слепой, тупой? Ты пахнешь ими, Хенджин. Каждый раз, когда ты возвращаешься, от тебя воняет чужими духами, чужим потом, чужой жизнью. И ты приходишь в нашу постель. Ложишься рядом со мной. — Мы не спим вместе уже полгода! — заорал Хенджин, вскакивая. — Мы просто существуем в одной клетке! — Это ты превратил её в клетку! — Феликс впервые повысил голос. В нем прорезалась та самая агрессия, которую Хенджин видел всего пару раз. — Ты первый начал выходить за дверь. Я просто… я просто тоже захотел подышать. — Подышать? — Хенджин шагнул к нему, схватил за плечи, встряхнул. — Ты его любишь? Этого, с татухой? Феликс посмотрел ему в глаза. Долго, тяжело, будто взвешивая каждое слово. — Нет, — ответил он. — Я люблю тебя, урод. И это самое поганое во всей этой истории. Он развернулся и ушел в комнату. Хенджин остался стоять в ванной, слушая, как стучит вода в трубах. Ему казалось, что он слышит, как трещит по швам их мир. После того вечера всё изменилось. Нет, они не расстались. Они стали жить в состоянии перманентной войны, которая иногда переходила в фазу затишья, а потом снова взрывалась. Теперь Хенджин знал. Знал, что пока он развлекается, Феликс сидит не только за битами. И это знание било током, разъедало изнутри похлеще любой ревности. Это была не ревность. Это было зеркало, которое ему сунули под нос, и он увидел в нём своё собственное гнилое нутро. Феликс перестал готовить завтраки. Он вообще перестал готовить. В холодильнике теперь стояли только банки пива и засохший сыр. Хенджин питался на улице, в дешевых закусочных, заливая в себя тонны кофеина, чтобы работать, танцевать, не думать. Они спали в одной кровати, потому что другого места не было, но между ними всегда лежала граница из подушек. Иногда, посреди ночи, Хенджин просыпался от того, что чувствовал взгляд. Феликс смотрел на него в темноте. Не мигая, как кошка. И в этом взгляде не было ничего, кроме усталости. — Что? — шепотом спрашивал Хенджин. — Ничего, — так же шепотом отвечал Феликс и отворачивался к стене. Хенджин смотрел на его острые лопатки, на линию позвоночника, выступающую под тонкой футболкой, и чувствовал, как в груди разрастается что-то тяжелое, горячее, похожее на желание причинить боль. Или получить её. Он начал провоцировать. Сознательно. Ему нужно было пробить эту броню, эту ледяную вежливость, за которой Феликс прятался. Однажды вечером он пришел домой и, не раздеваясь, прошел в их крошечную студию, которую они называли спальней. Феликс сидел за компьютером, в наушниках, и двигал мышкой какие-то дорожки. Хенджин подошел сзади, выдернул шнур из ноутбука. Экран погас. Феликс медленно снял наушники, положил их на стол и повернулся. — Ты чего-то хочешь? — спросил он. Голос звучал устало, безжизненно. — Хочу, чтобы ты посмотрел на меня, — сказал Хенджин. — Когда ты в последний раз на меня смотрел? Не сквозь, а на меня? — Я постоянно на тебя смотрю, — Феликс усмехнулся. — Я вижу тебя насквозь. Там пусто, Хенджин. Там только твоя гордость и твое больное эго. И еще немного страха. — Страха? — Хенджин задохнулся от возмущения. — Я ничего не боюсь. — Боишься, — Феликс встал, подошел к нему вплотную. От него пахло потом, табаком и чем-то сладковатым, возможно, марихуаной. — Ты боишься остаться один. Ты боишься, что я уйду. Ты поэтому и бегаешь налево — чтобы я ушел первым, чтобы не ты оказался брошенным. Ты трус, Хван. Хенджин ударил его. Не сильно, скорее толкнул ладонью в грудь, но Феликс пошатнулся, ударился спиной о косяк и замер. Он не ответил. Он просто смотрел, и в его глазах не было страха, не было боли, не было злости. В них было только бесконечное, выматывающее понимание. — Бей еще, — тихо сказал Феликс. — Если полегчает. Хенджин замер, глядя на свою руку. Ему показалось, что он сейчас ударит снова. Он хотел ударить, стереть это понимание с его лица, разбить вдребезги эту гребаную статую, которая стоит и принимает всё, как будто так и надо. Но вместо этого он схватил Феликса за футболку, притянул к себе и поцеловал. Это не был поцелуй любви. Это был поцелуй войны. Жесткий, злой, с прикушенной губой, соленый от крови. Феликс сначала не отвечал, стоял, как каменный, но потом, будто сломавшись, вцепился в него в ответ. Они дрались языками, кусались, падали на пол, сшибая стул. Хенджин трахал его прямо там, на холодном полу, вжимая в линолеум, и это было похоже на то, как если бы они пытались убить друг друга единственным доступным способом. Феликс царапал ему спину, выгибался, стонал сквозь зубы, но в его глазах всё так же стояла та пустота. После они лежали, тяжело дыша, в луже собственного пота. Хенджин уткнулся лицом в изгиб шеи Феликса и вдруг почувствовал, как по его щеке катится что-то мокрое. Он подумал сначала, что это пот. Но пот был соленым, а это было горячим. Он поднял голову и увидел, что Феликс плачет. Беззвучно, не открывая глаз, просто слезы текли из-под ресниц и терялись в волосах. — Феликс… — хрипло позвал Хенджин. — Заткнись, — так же хрипло ответил Феликс. — Просто заткнись. Они так и уснули на полу, грязные, уставшие, прижимаясь друг к другу, как два зверя, которые загрызли бы любого, кто посмел бы подойти, но при этом готовы были перегрызть глотки друг другу. Наутро Хенджин проснулся один. Феликс сидел на кухне, пил холодный кофе и курил в форточку, хотя они договаривались не курить в квартире. Хенджин молча сел напротив. — Нам нужно расстаться, — сказал Феликс, не глядя на него. — Нет, — ответил Хенджин. Коротко, жестко. — Почему? — Феликс повернулся. Под глазами у него были синие круги, губы разбиты, на шее — засосы, похожие на синяки. — Скажи мне одну причину, почему нам нужно оставаться вместе. Только не ври про любовь. Хенджин молчал. Он перебирал в голове все возможные причины: привычка, страх одиночества, жалость, секс, общий быт. Ни одна не звучала достаточно весомо. И тут он понял одну страшную вещь. — Потому что без тебя я перестану существовать, — сказал он. — Не в переносном смысле. В прямом. Я не знаю, кто я, когда тебя нет рядом. Ты — это зеркало, в которое я смотрюсь. Если ты уйдешь, я просто исчезну. Стану пустым местом. Феликс долго смотрел на него. Потом затушил сигарету о подоконник и выкинул её в форточку. — Это не причина остаться, — тихо сказал он. — Это причина сдохнуть вместе. Но знаешь что? Мне плевать. Мне настолько плевать на всё, что я согласен. Так они продолжили. Их жизнь превратилась в руины, но они продолжали в них жить. Они больше не пытались делать вид, что всё хорошо. Они принимали эту грязь, эту боль, эту зависимость как данность. Хенджин продолжал ездить на гастроли, но измены перестали приносить даже то жалкое удовлетворение, которое давали раньше. Теперь, лежа в чужой постели, он видел перед собой лицо Феликса. Не то, каким оно было раньше, а нынешнее — изможденное, с темными кругами и разбитыми губами. И это возбуждало сильнее любых ласк. Он начал рассказывать Феликсу. По чуть-чуть. Сначала просто намеки, потом детали. Ему нужно было видеть его реакцию. Нужно было пробить эту броню равнодушия, заставить Феликса чувствовать хоть что-то, кроме той вселенской усталости. Однажды вечером они лежали в кровати, Хенджин курил, стряхивая пепел в пустую банку из-под пива. — Она сосала так, будто от этого зависела её жизнь, — сказал он в потолок. Феликс, читавший какую-то старую мангу, даже не повернул головы. — Угу, — только и ответил он. — Ты слышал? — Хенджин повернулся к нему. — Я сказал, что мне сделали минет. — Я не глухой, — Феликс перевернул страницу. — Хочешь, чтобы я похвалил? Молодец, Хван. Трахаешься ты хорошо, это мы все знаем. Или хочешь, чтобы я приревновал? Извини, ресурс выработан. Хенджин сел на кровати, вырвал у него мангу и швырнул в угол. — Какого хрена ты притворяешься, что тебе всё равно? — заорал он. — Ты сам трахался с тем парнем! Ты наставлял мне рога! — Я не притворяюсь, — спокойно ответил Феликс. — Мне правда всё равно. То есть не всё равно, но та боль, которую я должен чувствовать, она где-то там, глубоко. Я её не чувствую. Я вообще ничего не чувствую, кроме того, что я устал. Устал от этого цирка. Ты хочешь, чтобы я кричал, плакал, бил тебя? Не дождешься. Я перегорел. Хенджин смотрел на него и понимал, что это правда. Феликс был как выжженная земля. На ней уже ничего не могло вырасти. И Хенджин, со своим эгоизмом, со своей болью, был тем самым пожаром, который это сделал. — Тогда зачем ты здесь? — тихо спросил он. — Потому что мне некуда идти, — Феликс наконец посмотрел на него. — Потому что этот ад я знаю. А другой ад — неизвестность. Я боюсь его больше. Это был момент предельной честности. Хенджин вдруг остро осознал, что они оба — два трупа, которые почему-то продолжают дышать. И их связь — это не любовь и даже не ненависть. Это просто привычка быть живыми хотя бы в присутствии друг друга. Ночью Хенджин проснулся от того, что Феликс тряс его за плечо. — Что? — спросонья не понял он. — Там кто-то есть, — шепотом сказал Феликс. — Я слышал шаги. Хенджин прислушался. В коридоре действительно кто-то ходил. Тяжелые, пьяные шаги. Они жили на первом этаже, и окна выходили во двор, но дверь была хлипкая, замок сломался еще месяц назад, и они всё никак не могли его починить. — Не вставай, — сказал Хенджин, но Феликс уже выскользнул из-под одеяла. Он пошел на кухню, взял нож — тот самый, которым когда-то резал бекон для завтраков. Хенджин вышел за ним. В коридоре действительно кто-то был. Какой-то бомж, судя по запаху, случайно забрел в подъезд и теперь пытался открыть их дверь, думая, что это его ночлежка. Феликс стоял в коридоре, сжимая нож побелевшими пальцами. Хенджин видел его профиль, освещенный тусклым светом уличного фонаря. Он был прекрасен в этот момент. Не той ангельской красотой, а красотой хищника, готового защищать свою территорию. — Уходи, — громко сказал Феликс. — Здесь нечего брать. За дверью замерли, потом раздался пьяный мат, и шаги стихли. Феликс еще минуту стоял, потом выдохнул и положил нож на тумбочку. — Мог бы и не вставать, — сказал Хенджин. — Сам бы разобрался. — Я знаю, — Феликс повернулся к нему. — Но он мог войти. А здесь спишь ты. Он прошел мимо, но Хенджин схватил его за руку. — Что это было? — спросил он. — Что? — Ты сказал «здесь спишь ты». Ты защищал меня. Зачем? Если тебе всё равно? Феликс выдернул руку. — Не забивай себе голову, Хван. Это инстинкт. Собака и ту защищает хозяина, даже если он её бьет. Он ушел в спальню и уткнулся в стену. Хенджин долго стоял в коридоре, глядя на нож. Собака защищает хозяина. Он усмехнулся. В этой фразе было столько правды, что становилось тошно. На следующий день Хенджин починил замок. Прошло еще два месяца. Осень вступила в свои права, заливая Лондон бесконечными дождями. Их квартира превратилась в сырой подвал. На стенах в углах начала проступать черная плесень. Они перестали ее замечать. Как перестали замечать всё остальное. Хенджин почти перестал ездить на гастроли. Проект, в котором он танцевал, развалился, и он снова остался без работы. Теперь он целыми днями сидел дома, смотрел в потолок или листал ленту в телефоне, натыкаясь на фотографии счастливых пар, и это вызывало у него глухое раздражение. Какие же они все фальшивые. Какие же они все лицемерные. Никто не выкладывает в сеть фотографии, где они трахаются на холодном полу, или где она рыдает в ванной, или где он швыряет в стену тарелку. Только улыбочки, только счастье, только любовь до гроба. Феликс устроился на подработку в звукозаписывающую студию. Денег почти не было, Хенджин пропивал остатки гонораров, а Феликс тащил на себе их жалкий быт. Он приходил домой поздно, уставший, пахнущий чужими голосами и студийной пылью. Иногда он приносил еду. Иногда просто падал на кровать и отключался. Хенджин смотрел на него и чувствовал себя последним ничтожеством. Но ничего не мог с собой поделать. Ему было жалко себя. Ему было обидно, что его карьера пошла под откос. Ему было обидно, что Феликс теперь главный добытчик. Его самолюбие, и без того истерзанное, кровоточило каждый раз, когда Феликс оставлял на тумбочке деньги на продукты. Однажды вечером Феликс пришел с работы и застал Хенджина на кухне. Тот сидел за столом, перед ним стояла наполовину пустая бутылка пива и валялась пачка сигарет, хотя он обещал бросить. — Привет, — устало сказал Феликс, ставя пакет с продуктами на пол. — Привет, — не поворачиваясь, ответил Хенджин. Феликс прошел к холодильнику, начал раскладывать еду. Молча. Это молчание всегда было хуже любых скандалов. Оно давило, заполняло собой всё пространство. — Ты можешь хоть что-то сказать? — не выдержал Хенджин. — Что сказать? — Феликс закрыл холодильник, оперся на него спиной. — Денег хватит до конца недели. Я купил твои любимые рамены. Сделать тебе поесть? — Не надо мне ничего делать! — Хенджин стукнул бутылкой по столу. — Я не инвалид! Я сам могу о себе позаботиться! — О, правда? — в голосе Феликса впервые за долгое время прорезалась ирония. — И давно? — Что ты имеешь в виду? — То, что последние два месяца я тебя кормлю, пою и обеспечиваю, — спокойно сказал Феликс. — Ты лежишь тут, как бревно, и ждешь, пока жизнь снова наладится. А она не наладится, Хенджин. Не наладится, если ты будешь просто лежать. — А что ты предлагаешь? Пойти мыть полы? — Хенджин вскочил. — Я танцор! Я не умею ничего другого! — Научись, — пожал плечами Феликс. — Или иди в грузчики. Или в курьеры. Пока ты тут киснешь, твой талант сгниет быстрее, чем еда в холодильнике. Хенджин подошел к нему. В глазах горела злость, замешанная на стыде. — Ты меня учить вздумал? Ты, который продает свое время в какой-то говностудии, записывая местных бездарей? — Да, я, — Феликс не отводил взгляд. — Потому что я хотя бы пытаюсь. Я не сдался. А ты сдался. Ты сдался еще тогда, когда первый раз изменил мне. Ты сдался не мне — ты сдался себе. Хенджин замер. В этих словах была такая убийственная правда, что ему показалось, будто его ударили под дых. — Ты не имеешь права… — начал он. — Имею, — перебил Феликс. — Потому что я всё еще здесь. Потому что я всё еще пытаюсь вытащить нас из этого дерьма. Но я не могу тащить нас двоих. Ты должен идти сам. Они стояли друг напротив друга на тесной кухне, и дождь барабанил по подоконнику. Хенджин смотрел в глаза Феликса и видел в них не пустоту, не усталость, а что-то другое. Что-то похожее на… надежду. Слабую, тлеющую, как уголек в пепле, но надежду. Он хотел, чтобы Феликс снова стал тем, кем был раньше. Тем, кто улыбался, несмотря ни на что. Тем, кто верил в лучшее. И он понял, что для этого он сам должен измениться. Или хотя бы попытаться