Retrouvailles

      «...и, конечно, главная тема этого уик-энда, о которой уже вовсю трубят на левом берегу Сены. Если вы решите прогуляться в районе квартала Маре, обязательно загляните в галерею на улице Тюренн.       После оглушительного успеха в Сохо и полугода бесконечных споров в нью-йоркских арт-кругах до нас наконец-то добрался Ким Тэхён. Да-да, тот самый концептуалист, о котором вы наверняка читали в последнем печатном номере Le Monde.       Выставка открыта со следующей недели, но источники, приглашённые на сегодняшний закрытый предпоказ, сообщают, что разочарованными вы точно не останетесь. Планируйте свои выходные заранее — очереди у касс обещают быть внушительными.       А прямо сейчас мы вернемся к музыке. Специально для тех, кто застрял в пробке на бульваре Капуцинок — свежий сингл от...»       — Жюль, выключи это.       Тэхён мерил шагами тесную подсобку галереи. Каблуки его дорогих туфель глухо и ритмично стучали по старому паркету. В руке опасно покачивался тонкий хрустальный бокал, по ощущениям норовивший рассыпаться на мелкие осколки.        Молодой парень в помятом жакете послушно щёлкнул тумблером старого радиоприёмника. Помещение окутала относительная тишина, сквозь которую едва уловимо пробивался гул голосов из выставочного зала.       — Пардон, месье Ким, я думал, вас взбодрит новость о том, что вся культурная элита Парижа сейчас говорит только о вас.       — Во-первых, я просил убрать эти формальности и звать меня по имени, — Тэхён остановился, шумно вздохнул и запрокинул голову назад, разглядывая трещины на лепном потолке. — А во-вторых… спасибо, Жюль. Я, откровенно говоря, чертовски нервничаю. Надо выходить к гостям, а ноги буквально не идут.       — Удивительно, что вы… — Жюль осёкся, поймав на себе хмурый, предостерегающий взгляд Тэхёна, и примирительно поднял ладони. — Извини. Просто если мадам Люси услышит, как мы общаемся, она вышвырнет меня на улицу в одних трусах.       — Не удивлюсь, если она сделает это специально, — Тэхён издал короткий смешок, сделав небольшой глоток.       Жюль смущённо улыбнулся, утыкаясь в свой бокал. Весь их богемный кружок знал, что Жюль и мадам Люси, которая была старше этого мальчишки на добрый десяток лет, делили одну огромную мансарду-мастерскую на двоих. Так это называлось официально. На деле же они спали, и одному богу было известно, на каких именно безумных договоренностях держался этот союз.       — Ладно, — Тэхён резко поставил бокал на край рабочего стола, едва не задев банку с кистями. — Пора. Жюль, проверь, чтобы прессе раздали буклеты.       — Всё уже сделано, иди. Они ждут тебя.       — Это не помогает, — его лицо смягчилось, но глаза выдавали страх и скованность внутри, с которыми он сейчас отчаянно боролся.       Он шагнул к массивной дубовой двери, ведущей в главный зал. Прикрыв глаза, Тэхён мысленно повторил фразу, произнесённую много лет назад его матерью. В самый разгар своей болезни, прежде чем навечно заснуть и оставить его совсем одного в этом сложном мире, она сказала: «Всегда веди себя так, чтобы у людей не было возможности отнестись к тебе как-то иначе».       Он встряхнул кистями рук, сбрасывая оцепенение и едва заметное покалывание на кончиках пальцев, прежде чем резко толкнуть тяжёлую створку.       — Пора, — тихо сказал он самому себе, выходя из маленькой, выделенной для Жюля подсобки сразу в основной зал.       Шум толпы, звон хрусталя, обрывки французской, английской и немецкой речи мгновенно нахлынули на него удушающей, но пьянящей волной.       Зал галереи утопал в мягком, искусно выставленном свете софитов, направленных на холсты. В воздухе мешались шлейфы дорогого селективного парфюма, едва уловимый запах свежего лака и аромат шампанского. Женщины в элегантных вечерних платьях и мужчины в безупречно скроенных смокингах плавно перемещались от одной рамы к другой. Смех, что казался фальшивым и искренним одновременно — отражался от высоких белых стен, смешиваясь со звоном сталкивающихся бокалов.        Когда гости заметили его появление, по залу пронёсся шёпот. Жан — один из самых влиятельных политиков города, славившийся своей выдающейся, недостижимой для простых смертных арт-коллекцией — обернулся первым. Его лицо расплылось в приветственной улыбке.       — О, вот наконец-то и вы! — громко произнёс Жан, привлекая внимание остальных. — Господа, давайте поаплодируем месье Тэхёну!       Зал взорвался овациями. Тэхён плавно поплыл навстречу толпе, сияя безупречной, отрепетированной улыбкой. Он принимал хвалебные тосты, кивал в ответ на восторженные комплименты, а внутри него в этот момент распускалось что-то тёплое, острое и до боли осязаемое.       «У меня получилось», — пульсировало в висках.       Это было сладкое, пьянящее чувство триумфа. Момент абсолютной победы над всем, что когда-то пыталось его сломать. Он стоял посреди Парижа, тридцатидвухлетний, признанный гений, и вся эта элита смотрела на него снизу-вверх. Прошлые обиды, нищета, годы непризнания и одиночества — всё это внезапно показалось сожжённым в пламени этих аплодисментов. У него получилось. Сам. Безо всякой поддержки.       Тэхён изящно поднял руку, слегка приглушая овации, и его низкий, бархатный голос легко разнёсся по залу:       — Спасибо. Спасибо вам всем огромное. Я бесконечно рад видеть каждого из вас здесь. Надеюсь, что вам всё понравится и — кто знает? — возможно, уйдёте вы отсюда сегодня не с одной моей картиной.       Зал отозвался одобрительным смехом. К Тэхёну сразу же начали подходить люди осторожно пожимая ему руки и по-свойски целуя в щёки.       — Тэхён, голубчик, вы превзошли самого себя!       Из-за его спины внезапно появилась мадам Люси. Она порывисто поцеловала его в обе щёки, на секунду крепко сжав их ладонями, отчего Тэхён невольно заулыбался. Люси пахла до одурения сладкими духами, которые порой совсем не подходили под стать ее образу. Иногда Тэхён ощущал себя маленьким ребёнком рядом с ней, несмотря на то что разница в их возрасте была совершенно незначительной. В её хватке было столько собственнической силы, что она удерживала его на плаву в самые штормовые дни.       — Всё вашими молитвами, — отозвался Тэхён, придерживая её за локоть.       Женщина улыбнулась и, наклонившись к самому его уху, заговорщически зашептала:       — Голубчик, ты же знаешь… я эту церковь в гробу видала.       Она ласково похлопала его ладонью по щеке, ещё раз поцеловала в кончик носа и устремилась прочь, оставляя за собой лишь ароматный шлейф своих духов, которые помогали никогда не забывать о её присутствии.       Иногда ему казалось, что она видит в нём кого-то другого. Кого-то, кого сам Тэхён никогда не знал. То, как неистово она защищала его перед критиками, то, как подбадривала в моменты абсолютного творческого бессилия, то, как безжалостно ругала, когда это было нужно, чтобы выбить из него дурь, — во всём этом сквозила глубокая драма. Тэхён не знал её историю. Возможно, никто не знал из тех, с кем он был знаком здесь, в Париже. И, пожалуй, оно и к лучшему, что эта история не стала достоянием общественности.       Тэхён медленно отступил от толпы, позволяя мадам Люси забрать всё внимание гостей на себя, и подошёл к одной из своих первых картин, написанных в Париже.       Это было полотно в глубоких тёмно-синих и угольных тонах. На нём, посреди глухого, затянутого туманом ночного озера, плыл одинокий белый лебедь. Его перья источали мягкое, слепящее, неоновое свечение, которое пробивало ночную мглу и отражалось в чернильной воде золотистыми искрами. Тэхён смотрел на птицу, и внутри него привычно заныло то, что он так долго пытался вытравить из себя алкоголем и работой. Он писал этого лебедя в самый пик своей тоски. Писал, думая о нём.        — Как ты смог сделать лебедя таким светящимся?       На секунду Тэхёну показалось, что это невозможно. Что шампанское наконец-то ударило в голову, заставив дебри его подсознания галлюцинировать. Он не слышал этот голос вживую уже пару лет, довольствуясь лишь старыми записями с видеокамеры, где звук искажался, лишая его голос живости.       Тэхён медленно повернулся, и ему в глаза ударился профиль того, с кем он просыпался каждый день на протяжении пяти лет. Тот самый нос с едва заметной горбинкой, который он целовал каждый вечер перед сном. Родинка под нижней губой, что была любима им каждое чёртово утро.       — Чонгук, — на выдохе, но на удивление спокойно выдавил из себя Тэхён.       Мужчина повернул голову и посмотрел прямо на него.        — Здравствуй, Тэ.       Тэхён вымученно улыбнулся в ответ и тут же отвернулся, снова уставившись на своё детище, лишь бы не выдать то, как сильно у него перехватило дыхание от этой встречи.       — Всё дело в технике сфумато и правильном оптическом смешении, — Тэхён заговорил отстранённым тоном, отчаянно цепляясь за профессиональные термины, как за спасательный круг. —  Свечение достигается за счёт лессировки. Я накладывал десятки полупрозрачных слоёв белил и неаполитанской жёлтой поверх тёмного фона. Свет кажется неоновым, потому что человеческий глаз сам преломляет лучи, проходящие сквозь эти прозрачные слои краски до самого холста.        Чонгук коротко хмыкнул, засовывая руки в карманы брюк. На нём был безупречный чёрный смокинг, который делал его ещё шире в плечах.       — Да-да, я помню, что ты мастер своего дела. Не нужно меня так публично унижать своими терминами. Я всё ещё обычный человек.       — Извини, — Тэхён повёл плечом, но взгляд от картины не отвёл.       Они молчали какое-то время, явно не понимая, как продолжить разговор.       — И как оно… — одновременно начал Чонгук.       — Мы что, не будем… — в ту же секунду заговорил Тэхён.       Они осеклись и в унисон негромко рассмеялись — так, как не смеялись уже давно, задолго до того, как Тэхён пересёк океан.       — Говори первый, — мягче сказал Чонгук, поворачиваясь к нему всем корпусом.       — Мы что, не будем обсуждать, что ты забыл в чёртовом Париже?       — И я рад тебя видеть.       — Нет, Чонгук, я серьёзно. Как ты здесь оказался?       — Узнал, что у тебя выставка, и купил билеты. Пришлось, правда, долго отпрашиваться у начальства, но, — он окинул головой всё помещение, — думаю, это того стоило.       — Это ненормально. Ты не должен был приезжать.       Успевшая образоваться в глазах Чонгука искра тут же исчезла, забирая с собой и улыбку.       — Не знал, что парижане такие грубияны, — тихо, с едва заметной горчинкой произнёс Чонгук, переводя взгляд с картины на лицо Тэхёна.       — Я не парижанин, Чонгук.       — Ну, нью-йоркский Ким Тэхён так со мной не разговаривал.       Тэхён нервно огляделся по сторонам, окидывая помещение беглым взглядом дабы оценить возможность сбежать. Внутри всё сжалось от панического желания испариться. В этот раз он сделает это первым. Он больше не останется стоять посреди пустой комнаты, глядя на закрытую дверь.       — Я всего лишь приехал на выставку нового светила Парижа, — Чонгук сделал полшага вперёд, вынуждая Тэхёна снова сфокусироваться на нём. — Хотел убедиться, что у тебя всё хорошо.       Мягкая, обволакивающая джазовая музыка доносилась из скрытых в лепнине колонок, и Тэхён ощущал, как она укутывает всё вокруг, превращая чужие голоса в глухой белый шум. Но этот шум не помогал заглушить стук собственного сердца.       — Не стоило ради этого проделывать такой долгий путь, — отрезал Тэхён, стараясь, чтобы его голос звучал максимально безразлично. — Рано или поздно выставка состоялась бы и в Сеуле, и в Нью-Йорке. Мог бы посмотреть там.       — Охо-хо, великий маэстро Ким Тэхён, — Чонгук невесело усмехнулся, покачав головой. — Скромности вам, я вижу, теперь не занимать. Париж определённо на тебя повлиял.       — На меня повлиял не Париж, Чонгук. На меня повлияло то, что происходило со мной до него. Напомнить, из-за кого я вообще собрал чемоданы?       Лицо Чонгука на мгновение дрогнуло. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Тэхён перебил его, понизив голос до резкого шёпота:       — Ты ушёл, Чонгук. Сам. Твердил мне каждый день, что ты мой потолок, что ты тянешь меня на дно, что я достоин «большего». Ты заставил меня поверить, что наш союз — это ошибка, разрушающая моё будущее. Ты бросил меня ради моего же блага, помнишь? Так зачем ты здесь? Приехал посмотреть, как работают твои благородные жертвы?       — Тэ, пожалуйста, не здесь… — Чонгук прикрыл глаза, и Тэхён заметил, как сильно сжались его кулаки в карманах брюк. — Я совершил ошибку. Я… я просто хотел увидеть тебя.       — Увидел? — Тэхён повёл плечом, изо всех сил удерживая маску холодного высокомерия. — А теперь возвращайся к своей правильной, безопасной жизни, где никто не знает, с кем ты спишь.       — Месье Тэхён! Простите, что прерываю, — к ним подскочил запыхавшийся Жюль, преданно заглядывая Тэхёну в глаза. На его щеке всё ещё алел слабый след от помады мадам Люси. — Мадам Люси просила передать, что вы можете идти. Она полностью забирает прессу и Жана на себя до конца вечера.       Тэхён растерянно моргнул, на секунду выпадая из сложившейся перепалки.       — В смысле — идти? Жюль, в чём дело? Выставка только началась.       — Она сказала, что у вас слишком серое лицо для триумфатора, — Жюль понимающе, слегка виновато улыбнулся, мельком мазнув взглядом по напряжённой фигуре Чонгука. — Мадам Люси хочет, чтобы вы отдохнули. Она говорит, что мавр сделал своё дело и может идти пить своё шампанское где-нибудь в тишине. Всё под контролем, честное слово. Идите.       Тэхён шумно выдохнул сквозь зубы и закатил глаза. Люси, чёртова Люси, со своей пугающей проницательностью умудрилась почувствовать его катастрофу даже через весь огромный зал галереи.       Он повернул голову и поймал на себе прямой, выжидающий взгляд Чонгука. Тёмные глаза напротив смотрели с такой отчаянной надеждой и мольбой, что Тэхён понял, что так и не научился игнорировать этот взгляд.       Он поправил лацканы своего пиджака, резко повернулся к Чонгуку и бросил на него хлёсткий взгляд.       — Ну… пойдём отдохнём, раз маэстро освободили. Не отставай за мной.       Жюль, плотно сжав губы, дабы сдержать неуместную ухмылку, лишь весело приподнял брови. Он развернулся на пятках и стремительно удалился, на ходу обернувшись и беззвучно, одними губами пообещав, что всё проконтролирует в лучшем виде.       Тэхён не стал дожидаться, пока Чонгук переварит услышанное. Он резко развернулся и пошёл к выходу, на ходу натягивая на плечи длинное кашемировое пальто, оставленное на банкетке.       — Куда ты хочешь меня отвести? — спросил Чонгук, едва поспевая за активно удаляющимся Тэхёном.       Тэхён не отвечал.       Он шёл быстро, затылком ощущая присутствие Чонгука, и то и дело стопорился на гостях. Приходилось на ходу натягивать дежурную улыбку, коротко кивать какому-то критику, пожимать чью-то холёную руку и ронять дежурные «Merci beaucoup», не сбавляя при этом темпа. Он буквально прорубал себе дорогу к свободе, пока наконец не толкнул массивную стеклянную дверь на выходе из галереи.       Вечерний Париж встретил их резким порывом ветра. После душного, натопленного зала, пахнущего сотнями разных парфюмов, уличный воздух показался чересчур освежающим. Тэхён мгновенно съёжился от холода, поглубже пряча подбородок в широкий воротник своего пальто. Ветер тут же растрепал его безупречную укладку, швыряя в лицо влажные пряди. Вокруг скрипели шины редких автомобилей по влажному асфальту, из окон маленьких бистро доносился звон тарелок, а высоко над головами, в грязно-сером небе, цеплялись за крыши густые тучи. Чонгук остановился рядом, застёгивая пуговицы своего пиджака. Тэхёну было непривычно видеть Чонгука в антураже Парижа.       — Так и куда мы? — Чонгук спросил ещё раз, перекрикивая внезапный гул проехавшего мимо мопеда.       Тэхён достал из кармана пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью от ветра, и глубоко затянулся. Сизый дым тут же унесло в темноту переулка.       — В мою мастерскую, — сухо бросил он. — Но я уже выпил три бокала шампанского на голодный желудок, поэтому за руль не сяду. Можем поймать такси, а можем прогуляться пешком. Тут минут сорок через мост.       Он замолчал, внимательно вглядываясь в лицо стоявшего напротив мужчины. В свете тусклого уличного фонаря было отчётливо видно, как Чонгук обдумывает это предложение. Он неуверенно топтался на месте, переводя взгляд то на Тэхёна, то на убегающую вдаль тёмную улицу, словно взвешивал все риски этой спонтанной ночной прогулки.       Тэхён скривил губы, выпустив изо рта струйку дыма.       — Что? Думаешь, я тебя убью и сброшу в Сену?       — Нет, — Чонгук поднял на него глаза, и в них проскользнула усталая, но мягкая улыбка. — Просто… какой-то ты слишком переменчивый в настроении сегодня. Я отвык от твоей эмоциональности, Тэ.       — Привыкай заново. Или проваливай обратно за океан, пока не поздно, — бросил Тэхён, но как бы он ни старался придать голосу уверенность, в нём слышалась лишь гнетущая усталость.       Они двинулись по направлению к набережной, сохраняя между собой дистанцию в ровно в один шаг — не слишком близко, чтобы коснуться плечом, но достаточно, чтобы чувствовать чужое тепло.       Где-то в темноте подворотен перекликались бродячие коты, из открытого окна второго этажа доносился приглушённый звук винила — кто-то слушал старый французский шансон, — а под ногами шуршали палые, насквозь промокшие листья платанов. Вскоре они подошли к регулируемому перекрёстку. Загорелся красный сигнал светофора, и они замерли у края проезжей части, дожидаясь, пока проедет редкий поток машин.       Тэхён искоса взглянул на Чонгука. Тот шёл, подняв воротник, и с каким-то странным, почти брезгливым любопытством разглядывал обрывки старых афиш на стенах и переполненные урны у перекрестка.       — И как тебе вообще Париж?       Чонгук смешно сморщил нос, поджав губы.       — Если честно? Тут грязно. И пахнет… странно. Повсюду эти граффити, мусорные баки прямо на тротуарах, и люди какие-то излишне неторопливые.       Тэхён аж остановился на секунду, уставившись на него с неверующим видом, а потом громко фыркнул.       — Ты приехал из Нью-Йорка! Из Бруклина! О какой, к чёрту, грязи ты вообще говоришь? Ты давно гулял по ветке метро в три часа ночи мимо крыс размером с кошку? Или под нашими бруклинскими мостами вдруг стало стерильно, как в операционной?       Чонгук на мгновение опешил от такого напора, а затем искренне и громко расхохотался. На секунду Тэхёну показалось, что они снова в их маленькой квартирке, спорят из-за того, чья очередь выносить мусор.       — Ну ладно, ладно, сдаюсь! — Чонгук поднял руки, продолжая хохотать и едва поспевая за Тэхёном, который, заметив зелёный свет, быстро пересёк дорогу. — В Нью-Йорке грязь другая, понимаешь?        — Я понимаю, что ты сумасшедший, — Тэхён качал головой, но уголки его губ против воли поползли вверх. — Тебя зря пропустили в Европу.       Внезапно их ноги вступили на брусчатку моста искусств. С высоты каменного настила Париж открывался во всём своём меланхоличном величии. Сена катила свои тёмные, тяжёлые воды под арочными пролётами, дробя и отражая миллионы размытых огней ночного города. Внизу, вдоль набережной, тянулись цепочки тёплых фонарей, а вдали, затянутая туманной дымкой, тускло мерцала верхушка Эйфелевой башни.        — Я скучал по тому, как ты споришь, — тихо, когда смех утих, произнёс Чонгук. Теперь он шёл вровень с Тэхёном и их плечи то и дело соприкасались сквозь плотную ткань.       — Удивительно.       — Почему это?       — Ты всегда говорил, что я раздражаю тебя своей упёртостью.       Чонгук ненадолго остановился. Тэхён, заметив, что его шаг потерялся, тоже затормозил и оглянулся, приподняв бровь.       — Тэ, я же всегда просто шутил. Ты это знаешь?       Тэхён на мгновение замер, утопая в его глазах, но тут же отвёл взгляд на тёмную воду реки. Рана внутри послушно заныла.       — Да, конечно, — бесцветно обронил Тэхён.       Чонгук быстро догнал его, заставляя повернуться к себе.       — Я серьёзно… Я никогда не имел в виду ничего такого. Я ценил всё, что ты делал.       — Хорошо, Чонгук, как скажешь.       — Тэ…       Договорить Чонгуку не дали. Из темноты моста прямо к ним выбежала молодая француженка. На ней было расстёгнутый плащ, забавные бриджи в крупный горошек, а растрёпанные кудри летели во все стороны. Она дышала так, словно пробежала марафон, но её лицо светилось пьяным восторгом.       — Ah, bonjour! Вы выглядите такими грустными на этом прекрасном мосту! — затараторила она, активно размахивая руками. В её правой руке опасно покачивалась бутылка шампанского. — Возьмите это, умоляю! Prenez-le!       Тэхён, опешив на секунду, машинально перешёл на беглый французский:       — Pardon, madame? Что происходит?       — У меня день рождения! — воскликнула она, заливисто рассмеявшись и буквально насильно впихивая бутылку в руки ошарашенному Тэхёну. — Мы праздновали в баре неподалёку, и у нас осталась лишняя бутылка, которую просто некуда деть! Друзья уехали на такси, а я не осилю. Не пропадать же добру в Париже! С праздником меня и хорошего вечера вам!       Девушка развернулась и устремилась прочь, её каблуки быстро затихли в тумане. Чонгук тут же повернулся к Тэхёну, округлив глаза:       — Что это вообще было?       Тэхён посмотрел на увесистую стеклянную бутылку в своих руках, на которой всё еще поблёскивали капли дождя, а затем перевёл взгляд на Чонгука.       — У неё день рождения, и у них осталась лишняя бутылка, которую некуда деть. Подарила нам. Видишь, как Париж к тебе благосклонен, а ты так о нём грубо отзывался, — Тэхён повёл плечом, перехватывая прохладное стекло поудобнее.       — И вправду, — Чонгук оглядел бутылку в его руках, нахмурившись. — Но мы же не будем её пить.       — С чего это вдруг не будем?       — Тэхён! Нельзя пить из неизвестных рук. Мало ли, что она туда подмешала? Может, она сумасшедшая.       — Параноик, — фыркнул Тэхён, уже срывая защитную фольгу с горлышка. — Расслабься, это запечатанная бутылка, акцизная марка на месте.        — Я серьёзно, Тэ, не надо, — Чонгук протянул руку, пытаясь перехватить горлышко, но Тэхён резко увернулся.       Большим пальцем он с силой толкнул деревянную пробку. Тот, кто нёс бутылку до них, видимо, хорошенько её растряс. Пробка вылетела с оглушительным, сочным хлопком. Белая пена фонтаном брызнула наружу, мгновенно обдав ледяными каплями пальцы Тэхёна, полы его кашемирового пальто и долетев до безупречного смокинга Чонгука.       — Какого чёрта! — Чонгук сдавленно ругнулся, отпрыгивая назад и смешно взмахивая руками, пытаясь стряхнуть липкие капли с дорогой ткани. — Я же говорил!       Тэхён лишь звонко рассмеялся. Не теряя ни секунды, пока драгоценный алкоголь изливался на землю, он припал губами к горлышку и сделал несколько жадных глотков. Утерев рот тыльной стороной ладони, Тэхён зажал влажную бутылку между бёдер, освобождая руки, и ловким, отточенным движением достал из кармана вторую сигарету. Щелчок зажигалки и огонёк на мгновение подсветил его острые скулы и потемневшие глаза.       Тэхён, покачиваясь от лёгкого хмеля на голодный желудок, пошёл дальше по мосту искусств, оставляя Чонгука позади. Его пальто красиво развевалось на ветру.       — Ты так много куришь, — Чонгук быстро нагнал его, хмуро глядя на дым, который ветер уносил в сторону. — Давно?       — Как переехал сюда, — Тэхён сделал глубокую затяжку, даже не повернув головы. — Сложно не курить, когда здесь курят абсолютно все.       Они дошли до середины моста, где ветер дул с особой силой. Тэхён резко затормозил и развернувшись всем корпусом протянул бутылку Чонгуку. Тот замотал головой, поджав губы. Тэхён не отступал — он молча продолжал держать бутылку перед чужим носом, заставляя Чонгука смотреть прямо в свои глаза.        Поколебавшись секунду, Чонгук шумно вздохнул, и схватив шампанское за горлышко сделал два осторожных, но глубоких глотка. Напряженные мышцы его шеи заметно расслабились.       — О… а это вкусно. Даже очень.       — Ещё бы, — Тэхён усмехнулся, забирая алкоголь обратно. — Это Dom Pérignon двухтысячного года. В хороших ресторанах сейчас за такую бутылку просят не меньше двухсот сорока евро.       Чонгук удивлённо приподнял брови, едва не поперхнувшись воздухом.       — Воу. Почему кто-то на улице просто так дарит нам шампанское за две сотни?       — Я же говорил, французы невероятный народ, — Тэхён зажал сигарету губами, вытащил из кармана пачку и слегка тряхнул ей, выдвигая один фильтр вперед. — А ты будешь? На, держи.       Чонгук посмотрел на предложенную сигарету и покачал головой, пряча руки поглубже в карманы.       — Нет. Спасибо. Я бросил.       Тэхён удивлённо вскинул брови, выдыхая дым через нос:       — Серьёзно? Ты выкуривал по пачке в день, когда мы жили вместе. Что изменилось?       — Старший вице-президент в агентстве, — нехотя буркнул Чонгук, отводя взгляд на огни набережной. — Она как-то на общем собрании чётко дала понять, что терпеть не может курящих сотрудников. Мол, от них пахнет дешёвым табаком, и они каждые полчаса бегают на улицу вместо работы. В общем, я решил, что здоровый цвет лица и карьерный рост важнее.       Тэхён замер с сигаретой у самого рта. В его глазах вспыхнул неприкрытый скепсис, перемешанный с издёвкой. Он насмешливо протянул долгое «у-у-у».       — Что? — резко спросил Чонгук, мгновенно заведясь от этой реакции. Его плечи снова напряглись. — Что опять не так, Тэ?       — Ничего, — Тэхён затянулся в последний раз и выбросил окурок далеко в темноту, прямо в чёрные воды. — Ничего. Забавный ты малый, Чонгук.       — От тебя это звучит как оскорбление, — Чонгук нахмурился, в его голосе проскользнула неприкрытая досада.       Брови Тэхёна взлетели, и он театрально округлил глаза, прижав свободную ладонь к груди.       — Да я бы никогда! Разве я похож на человека, который способен тебя оскорбить?       Не дожидаясь ответа, Тэхён крутанулся на пятках и побежал вперёд по брусчатке моста. Он двигался легко, раскинув руки в стороны, ловя лицом колючий парижский ветер, и слегка кружился под невидимую музыку.       Чонгук хихикал, на ходу придерживая прыгающую в руке бутылку шампанского и то и дело прикладываясь к ее горлышку. Он улыбался, отчего в уголках его глаз собирались маленькие, лучистые морщинки, которые Тэхён успел разглядеть прежде чем продолжить кружиться в танце.       Вдруг Тэхён начал громко, безбожно фальшивя, напевать какую-то задорную французскую песенку, которую каждое утро крутили по радио в его мастерской:       — «...Je ne veux pas travailler, je ne veux pas déjeuner, je veux seulement l'oublier...»       Он не попадал во все возможные ноты, путал слоги и безжалостно коверкал прононс, но зато делал это с таким драматическим надрывом, что редкие полуночные прохожие оборачивались им вслед с мягкими улыбками. Внезапно Тэхён резко затормозил и, дождавшись Чонгука, схватил его за лацканы, пытаясь вовлечь в какое-то нелепое подобие вальса. Они неуклюже потоптались на месте, путаясь в подоле длинного пальто Тэхёна и задевая друг друга кончиками туфель.       — Отдай мне шампанское, я тоже хочу! — Тэхён выхватил бутылку, сделал несколько жадных глотков прямо во время очередного неловкого пируэта и снова запел, заливисто, искренне смеясь.       Тэхён не думал в этот момент ни о прохожих, ни о камерах, на которые его могли запечатлеть дотошные репортёры, ни о Чонгуке, что шёл позади, ловя каждый его выдох. А возможно, всё-таки думал. Наверное, только ради Чонгука он и устроил этот безумный перформанс — чтобы доказать, в первую очередь самому себе, что он счастлив. Что он свободен. Что у него всё хорошо. Но до конца даже самому себе он не мог признаться, в чём именно сейчас так отчаянно врал.       Вдруг на весь переулок раздался резкий, пронзительный свист, эхом раскатившийся под каменными сводами старых домов. На другом конце улицы, куда они только что свернули, сойдя с моста, показались два силуэта в тёмной форме. Парижская полиция шуток не любила.       — Эй! Вы двое! Что вы тут делаете? Ночь на дворе! — грозно выкрикнул один из жандармов на быстром французском. — Вы должны вести себя тише! Vos papiers, s'il vous plaît!       Чонгук слегка растерялся, инстинктивно выпрямляясь перед представителями закона. Он начал судорожно соображать, как объяснить им на английском, что они действительно лишь празднуют выставку. Но Тэхён, чьё сознание уже давно было во власти алкоголя и адреналина, соображал быстрее. Намного быстрее.       Он мёртвой хваткой вцепился в чужую ладонь, переплетая их пальцы — так, как Чонгук всегда запрещал делать на улицах Нью-Йорка, — и с лёгким безумием заглянул в расширенные зрачки мужчины.       — Нужно бежать! — коротко бросил он.       И они побежали.       Они рванули куда-то вглубь тёмных и запутанных дворов Маре. Сзади послышался тяжёлый топот полицейских ботинок, снова защёлкали свистки, а по стенам вековых зданий заметался слепящий белый луч фонарика, пытающийся поймать их беглые тени.       — Боже, меня депортируют! Меня, блять, депортируют из этой страны! — запыхавшись, в панике прошипел Чонгук.       Он едва успевал переставлять ноги по скользкому тротуару, пока Тэхён, точно знающий каждый закоулок этого квартала, ураганом тащил его за собой по узким лабиринтам дворов.              — У меня связи, не боись! — Тэхён пьяно хохотал, хотя его дыхание тоже уже сбивалось, а лёгкие обжигало ледяным осенним воздухом.       Он резко вильнул в сторону, увлекая Чонгука в какую-то едва заметную, узкую и глухую подворотню между двумя домами старой французской отделки. Тэхён с силой втолкнул Чонгука внутрь ниши, навалился сверху всем телом и буквально прижал его спиной к холодной каменной колонне, закрывая собой от внешнего мира.       Бутылка шампанского осталась зажата где-то между их животами, отдавая накопленным холодом сквозь ткань одежды. Тэхён мгновенно прижал указательный палец к губам Чонгука, судорожно дыша ему прямо в лицо.       — Будь тихим. Слышишь? Замри.       — Нас заберут в участок, — едва слышно прошептал Чонгук. Его сердце колотилось о грудную клетку так сильно, что, казалось, этот стук был слышен на всю улицу.       — Если ты замолчишь — то не заберут, — выдохнул Тэхён, не убирая пальца от его губ.       Расстояние между их лицами сократилось до жалких нескольких сантиметров. В эту секунду мимо арки с тяжёлым топотом пробежали жандармы. Слепящий, резкий луч фонаря на долю секунды метнулся внутрь их укрытия, скользнул по каменной кладке прямо над головой Тэхёна и ушёл дальше, рассеиваясь в тумане соседнего переулка. Погоня удалялась. Свистки зазвучали где-то в районе площади.       Паника, окутавшая Тэхёна с головой в момент вспышки света, медленно отступила, оставив после себя оглушительную пустоту. Опасность миновала, но Тэхён не спешил отстраняться. Он замер, продолжая прижимать Чонгука к колонне, и шумно выдохнул прямо ему в лицо.              В полумраке улицы, куда не доставал свет уличных фонарей, глаза Чонгука казались огромными и до безобразия глубокими. Тэхён смотрел прямо в них, и внутри него словно сорвало стоп-кран.       Два года. Два долгих, невыносимых года он заставлял себя верить, что справился. Что Париж излечил его. Но сейчас, чувствуя под своими ладонями бешено бьющееся сердце Чонгука, вдыхая его родной запах, смешавшийся с ароматом дорогого шампанского Тэхён вдруг понял, как сильно он скучал. По этим испуганным глазам, по этой родинке под губой, по тому, как Чонгук послушно затихал под его руками, доверяя ему свою жизнь.       — Как ты? — шёпотом спросил Тэхён.       — Это было страшно. Ты ненормальный, — так же тихо отозвался Чонгук.       Указательный палец Тэхёна всё ещё лежал на чужих губах. Чонгук говорил, шевеля ими, и Тэхён кожей ощущал влагу и горячее дыхание, обжигавшее подушечку пальца.       — Я сумасшедший художник, — Тэхён горько усмехнулся, медленно убирая руку, но не разрывая дистанции. — Чего ты ещё от меня ожидал?       — Не знаю. Наверное, именно этого.       Они вновь застыли, разглядывая лица друг друга. Тэхён всматривался в тёмные зрачки и думал о том, что нельзя людям иметь такие глаза. Нельзя обладать такой властью над кем-то, нельзя одним взглядом вызывать внутри такую разрушительную бурю чувств. Два года Тэхён строил свой новый, независимый мир, но Чонгуку понадобилось меньше часа, чтобы превратить эти баррикады в пыль.       — Надо уходить, — Тэхён попытался отстраниться, упираясь ладонями в холодную каменную стену по обе стороны от головы Чонгука. — Жандармы могли вернуться.       — Подожди, — выдохнул Чонгук.       Он вырвал руки из карманов и крепко перехватил Тэхёна за талию, рванув на себя, намертво притискивая к своему телу. Шампанское между ними едва не выскользнуло, но Чонгук ловко перехватил бутылку за горлышко, вжимая её в узкое пространство между их животами. Он нервно облизнул пересохшие губы, не сводя взгляда с чужого рта.       — Чонгук, отпусти, это глупо, — Тэхён задыхался, но его пальцы вместо того, чтобы оттолкнуть, безвольно вцепились в лацканы его пиджака. — Мы приехали не за этим.       — Плевать, — Чонгук рвано вздохнул, его лицо оказалось в миллиметре от Тэхена. — Просто постой так. Секунду.       Чонгук зажмурился и уткнулся носом в его щёку, ведя им вверх-вниз по нежной коже, жадно вдыхая запах Тэхёна. Казалось, что его трясло. Опустившись чуть ниже, Чонгук невесомо, одними кончиками губ коснулся уголка чужого рта.       — Чонгук… — сорвалось с уст Тэхёна тихим предупреждением, но звук тут же затих.              Чонгук подался вперёд и поцеловал его уже так, как Тэхен мечтал в глубине души весь вечер. Глубоко, яростно, сминая чужие губы своими с той накопленной за два года жадностью, которая граничила с безумием. Он притянул Тэхёна ещё ближе, почти стирая ту иллюзорную дистанцию между ними, а свободной рукой зарылся в его мягкие, растрёпанные ветром волосы у самого затылка, слегка потянув за корни, от чего Тэхён покорно приоткрыл рот.       — Ты зря это делаешь, — шёпотом, едва дыша, выдавил Тэхён, слегка отстраняясь, пока Чонгук, не нашедший в себе сил остановиться, мазал влажными поцелуями по его подбородку и спускался ниже, к челюсти.       — Знаю, — глухо выдохнул Чонгук в его шею.       Он продолжал целовать, беспорядочно, ведя ладонью вверх по талии Тэхёна. Его пальцы бесцеремонно забрались под верхнюю одежду, сминая тонкую ткань пиджака, пробираясь и под него, к самой рубашке. Чонгук осязал через тонкий шёлк тепло чужого тела, сжимал его бока до белых костяшек и словно проверял — настоящий тот или сейчас исчезнет.       — Я знаю, что ты не один, — прошептал Чонгук прямо в губы Тэхёна, тяжело и рвано дыша.              — Мне сказали наши ребята в Бруклине. Какая-то Шарли?       — Шарлотта, — Тэхён ответил тихо и едва заметно, горько улыбнулся, глядя на то, как Чонгук ломается от собственной ревности.       У того мгновенно заблестели слёзы в уголках глаз. Он попытался выпрямиться, выдавить из себя понимающую, благородную улыбку, но она вышла кривой и больше похожей на предсмертную судорогу.       — Я… я рад за тебя, Тэ. Правда. Рад, что у тебя всё нормально. Наконец-то.       — Ты так и не научился врать, — прошипел Тэхён.       Эта фальшивая маска «жертвенности», которую Чонгук снова пытался на себя натянуть, прямо сейчас взорвала внутри Тэхёна остатки терпения. Он резко перехватил лицо Чонгука ладонями, пальцами впиваясь в его щёки, и снова поцеловал — глубоко, требовательно и яростно, перекрывая ему воздух. Он целовал так, чтобы выбить из Чонгука всю эту дурь, заставляя его глотать собственные сдавленные стоны и чужие горькие, солоноватые слёзы, которые теперь крупными каплями смешивались на их горячих губах.       Где-то посреди этого безумия пальцы Чонгука разжались. Прохладное стекло выскользнуло, и увесистая бутылка с глухим стуком покатилась по влажной брусчатке. На удивление, толстое стекло выдержало, лишь глухо звякнув о булыжники, но этот звук никто не услышал.       Тэхён уже действовал вслепую, ведомый чистыми инстинктами. Его ладонь скользнула вниз, по пути безжалостно сжимая дорогую ткань, и нырнула к поясу брюк. Пальцы с лихорадочной скоростью нащупали металлическую пряжку ремня. Раздался резкий сухой щелчок, за ним — приглушённый треск расходящейся змейки-ширинки.       Чонгук резко оцепенел в его руках. Его тело превратилось в натянутую струну, а в глазах, затуманенных слезами и похотью, мелькнул панический испуг. Он попытался перехватить чужие запястья, его голос сорвался на сиплый шёпот:       — Нет… Тэ, стой. Мы на улице. Нас увидят…       — Мне плевать, — отрезал Тэхён, даже не подняв головы.       Он бесцеремонно запустил ладонь под податливую ткань нижнего белья, накрывая пальцами горячий, до предела напряженный член. На мгновение Тэхён замер, фиксируя это ощущение, а затем медленно, с тяжёлым нажимом повёл рукой вверх.       — У тебя встал, Чонгук.       Слова прозвучали как приговор. Тэхён принялся ритмично массировать основание, заставляя Чонгука мелко задрожать всем телом. В голове Тэхёна в этот момент за запертыми дверями памяти выл голодный зверь. Он скучал по этому телу. До умопомрачения, до тошноты в тёмных парижских барах он скучал именно по нему. Тэхён ненавидел себя за эту слабость, презирал мысль о том, что, возможно, этот мужчина был лучшим, что случалось с ним в постели за года его жизни, но отрицать очевидное прямо сейчас было глупо. Ладонь Тэхена двигалась быстрее, и плотно обхватив член он старался выжать из Чонгука все до последней капли.       Тому лишь оставалось глухо стонать и запрокинув голову назад, он попытался слабо оттолкнуться, упираясь коленями в бёдра Тэхёна, но эти движения были скорее жалким притворством, чем сопротивлением. Его таз инстинктивно подался навстречу чужим пальцам. Они оба не успели ничего понять. Гортанный и пугающе откровенный стон разорвал тишину вокруг них, эхом отразившись от сырых стен. Тэхён замер, чувствуя, как под его ладонью стремительно расползается горячее, липкое пятно, пачкая пальцы и ткань белья.       — Вау, — протянул Тэхён.       В его голосе смешались нескрываемая ничем издёвка и чувство собственного превосходства. Он медленно вытащил руку и посмотрел на свои блестящие пальцы, а затем опустил взгляд на мокрый след на брюках Чонгука.       — Заткнись. Пожалуйста, заткнись, — Чонгук быстрым движением обвел языком пересохшие губы и с силой стукнулся затылком о каменную стену, пытаясь глубокими вдохами унять колотящую его крупную дрожь.       — Да уж, — Тэхён небрежно отряхнул кисть и полез в карман за платком. — В Нью-Йорке у вас там, видимо, совсем всё плохо с сексом, раз ты кончаешь за пару прикосновений. Перерабатываешь, Чонгук?       Чонгук ничего не ответил. Он тяжело дышал, прикрыв глаза, на которых едва уловимо дрожали ресницы. Затем, словно пытаясь вернуть себе хоть какую-то опору, он нагнулся, подобрал с земли одиноко лежащую бутылку и, запрокинув голову, крупными глотками добил то, что не успело вылиться на асфальт.       — Я ненавижу тебя, — хрипло бросил Чонгук, утирая рот тыльной стороной ладони и пытаясь дрожащими пальцами застегнуть ширинку.       — Вау. Да что ты говоришь? Какая новость, — Тэхён даже не обернулся.       Он отошёл на пару шагов в глубь двора, отыскал какой-то старый деревянный ящик, судя по всему, оставленный местными торговцами, и вальяжно опустился на него. Тэхён широко раскинул ноги и уставился на Чонгука.       — Она лучше, чем я? — голос Чонгука сорвался на опасный фальцет, разрезая глухую тишину.       — Ох, Чонгук, — Тэхён опустил голову и уставился на носки своих испачканных туфель. — Ты же не хочешь знать ответа.       — Значит, лучше?       — Я не это сказал.       — Ответь. Она знает, как ты любишь, когда тебя кусают на сгибе бедра? — в Чонгуке заговорила та самая уязвлённая гордость, которая всегда заставляла его бить наотмашь.       Тэхён издал нервный смешок, запрокинув голову к грязно-серому небу, с которого снова начинала капать мелкая изморось.       — Думаю, нет. Боже, Чонгук, завязывай. Это грязно.       — Ты только что засунул руку мне в штаны и заставил кончить! — Чонгук сделал шаг вперёд.       — Одно дело дрочить тебе, другое — обсуждать мой секс с другими людьми, — Тэхён даже не шелохнулся. Он закинул ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя напускное равнодушие.       — Я просто должен быть уверен, что ты в хороших руках, — Чонгук глухо сглотнул, и Тэхён, вскинув взгляд, заметил, как в его глазах, отражая далёкий свет улицы, заблестели стоявшие слёзы. Мужчина отвернулся, пряча лицо в тени, но его плечи мелко потрясывало.       — Ты просто пьян и дуркуешь.       — Я так ненавижу тебя, Тэхён.       — Я тоже.       «Только вот не знаю — себя или тебя», — мысленно добавил мужчина, упираясь локтями в колени и сцепляя пальцы в замок, чтобы скрыть, как сильно у него самого сводит мышцы от напряжения.       — Со сколькими людьми ты спал здесь? — выплюнул Чонгук, оборачиваясь. Этот допрос становился похож на безумный акт мазохизма.       — Боже, ты снова в пубертате? — Тэхён хмуро свёл брови, в упор разглядывая эту вспышку собственничества.       — Я хочу знать.       — Хоти, Чонгук. Я ничего не обязан тебе рассказывать. Мы чужие люди уже два года, если ты забыл.       Чонгук прерывисто выдохнул сквозь зубы, швырнул пустую бутылку в кучу мусора у стены и замер, уставившись на Тэхёна затуманенным, потерянным взглядом.       — Дай мне сигарету.       — Ты же не куришь.       — Насрать.       Тэхён коротко рассмеялся. Покопавшись в кармане, он выудил помятую пачку вместе с дешёвой пластиковой зажигалкой и небрежно бросил их Чонгуку. Тот ловко, на одних рефлексах поймал вещи и с очевидно дрожащими руками, чертыхаясь под нос, попытался выудить фильтр. С третьей попытки кремний зажигалки выдал искру, и бледный огонёк выхватил из темноты его мокрые от слёз щеки. Чонгук жадно затянулся, тут же закашлялся, но упрямо сделал еще один вдох, впуская едкий дым в отвыкшие лёгкие.       — Брось её, — выдохнул Чонгук, теряя последние остатки гордости. Он подошёл вплотную к ящику, на котором сидел Тэхён, и опустился перед ним на колени, прямо в грязь и мокрые листья. — Ты должен бросить эту свою Шарли.       — Она Шарлотта.       — Да какая, блять, разница?! — его пальцы, испачканные не пойми в чем, отчаянно вцепились в ткань брюк Тэхена чуть выше колена. — Брось её.       Тэхён смотрел на него сверху вниз, и внутри у него всё переворачивалось от этой картины. Сильный, успешный Чонгук, который всегда ставил карьеру и чужое мнение выше их союза, сейчас стоял на коленях в тёмной парижской подворотне с зажатой между пальцами сигаретой и умолял о невозможном.       — Ты пьян, Чонгук, — мягко, уже без прежней злости произнёс Тэхён, протягивая руку и осторожно забирая у него из пальцев тлеющий окурок, чтобы тот не обжёгся. — Лучше поймать такси и отвезти тебя в отель. Идея с мастерской была плохой. Нам обоим нужно проспаться.       Он шевельнулся, собираясь встать, но Чонгук мёртвой хваткой перехватил его за бёдра, утыкаясь лбом в чужие колени. Кашемир мгновенно впитал его горячие слёзы.       — Пожалуйста, не надо… — обреченно промолвил Чонгук. — Не увози меня.       — Чонгук, прекрати, — Тэхён попытался поднять его с колен, потянув за плечи вверх, но мужчина лишь сильнее, до белых костяшек, вцепился в плотную ткань брюк. — Имей хоть каплю достоинства.       Боже, Тэхён ведь правда старался. Он мучительно долго вычеркивал Чонгука из мыслей с той же безжалостностью, с какой тот когда-то вычеркнул его из своей размеренной жизни. Приехав в Париж, Тэхён бросился в омут новой реальности. Он начал общаться с людьми, которые не оглядывались по сторонам, не прятали руки в карманах и казались по-настоящему счастливыми в своей абсолютной свободе. Здесь он впервые за долгие годы ощутил себя на своём месте. Но всё равно — поначалу пару раз в неделю, а затем почти каждую ночь — он засыпал с удушающим чувством, что какая-то важнейшая его часть так и осталась запертой в бруклинской квартире. Что-то, что нельзя упаковать в чемоданы и перевезти через океан, терзало его по сей день.       — Я так скучал по тебе… Я… это, блять, невозможно. Я сделал это всё, чтобы ты был свободен, а теперь ты сам спишь с женщиной? В чём была логика, Тэхён?! Ты ведь тоже получается прячешься!       — Не смей, блять, сравнивать нас! — Тэхён резко подался вперёд. — Ты ничего не знаешь о моей жизни. Хочешь кое-что расскажу тебе, Чонгук? Каждый в этом городе знает, кто я. Каждый знает, что я сплю с мужчинами. И если нас успели сфотографировать эти жандармы или случайные папарацци, каждый, кто увидит снимок, будет знать, что ты наверняка один из моих любовников. Тут не прокатит твоё дежурное «о, да мы просто друзья». Они точно будут это знать.       — Я не… — Чонгук попытался качнуть головой, но Тэхён не позволил.       — О да, точно, ты же не такой. Тебе противно это слово? Г-е-й, — по буквам, с хлёсткой жестокостью произнёс Тэхён, с силой обхватив влажное от слёз лицо Чонгука одной ладонью, фиксируя его подбородок. — Только не забывай, Чонгук, что гетеросексуалы не любят сосать чужой член на парковке после работы. Они не любят, когда их задницу трахают пальцами в темноте, и у них не встаёт от одного взгляда на мужской торс. Но ты всё ещё можешь вернуться в свой Нью-Йорк, притворяться и жить своей «счастливой, нормальной» жизнью. Только найди себе тогда подружку, которой будет наплевать на секс, ведь трахать её ты всё равно не сможешь!       Глаза Чонгука расширились так, словно он получил пощёчину посреди глубокого сна. Тэхён сквозь пелену собственного гнева заметил, как по кончикам его ушей и шее мгновенно расползлись пунцовые, рваные пятна — верный признак того высшего предела стыда и смущения, который Ким за годы их жизни выучил наизусть.       — Прости меня… — едва слышно вытолкнул Чонгук из пересохшего горла. Лицо под пальцами Тэхёна задрожало.       — Да что мне уже твоё «прости»? — Тэхён и сам не заметил, как его собственная грудь начала судорожно вздыматься, и изо рта вырвался рваный, беспомощный всхлип. Слёзы, которые он так долго копил, обожгли щеки.       — Прости, Тэхён… прости, — Чонгук обессиленно разжал пальцы, растеряв всю агрессию, и снова уткнулся лбом в его колени, содрогаясь в беззвучном плаче.       Тэхён смотрел на эту поникшую тёмную макушку и ладонь сама собой, повинуясь старым инстинктам опустилась на затылок Чонгука. Пальцы медленно зарылись в густые, влажные от измороси волосы, сжимая их у корней. Ему стоило огромных усилий контролировать нажим, чтобы не потянуть сильнее и не причинить физическую боль. Он не хотел быть палачом. Но, боже, он был так сильно зол.       — Скажи, что ты не любишь её, — сипло донеслось снизу. Чонгук завозился, утыкаясь носом в плотную ткань пальто и с силой потираясь мокрой щекой о чужое колено.       — Люблю, — ровно ответил Тэхён.       Чонгук на мгновение замер, а потом хрипло и надрывно рассмеялся, не поднимая головы:       — Так же, как когда-то меня?       — Нет.       — Сильнее?       — Чонгук, в чём смысл всего этого разговора? — Тэхён устало зажмурился, чувствуя, как алкоголь начинает противно оседать в висках пульсирующей болью. — Ты уедешь. Когда там твой рейс? Завтра, в воскресенье или в понедельник? Ты вернёшься к своей жизни, я вернусь к своей. И будет у нас обоих всё хорошо. Не порть эти последние моменты вместе.       — А что, если я не уеду? — Чонгук резко вскинул голову.       Тэхён даже не улыбнулся. Он лишь посмотрел на него с глубоким, бесконечным сожалением.       — Не смеши меня. Ты в жизни здесь не останешься. У тебя там карьера, семья, друзья. Ты просто не такой человек, Чонгук.       — Я могу постараться ради тебя стать таким! — Чонгук подался вперёд, его пальцы снова слепо сжали чужие колени. — Я могу измениться, Тэ!       — Родной мой, уже поздно меняться, — выдохнул Тэхён. — Легче идти своими дорогами.       — Пожалуйста, Тэхён… Я так сильно по тебе скучал.       — Я тоже скучал, — Тэхён открыл глаза и посмотрел прямо в тёмные омуты, напротив. — Я тоже, Чонгук. Но что это сейчас меняет?       — Я не знаю… — Чонгук затряс цепкими пальцами, теряясь в мыслях. — Мы… мы можем попытаться. Я могу попробовать. Я возьму отпуск, останусь здесь на пару недель, прямо сейчас. А потом мы что-нибудь решим. Мы что-нибудь придумаем, как-то всё уладим…       — А может, я не хочу ничего решать? — Тэхён резко сорвался на крик.       — Не говори так, — отшатнулся Чонгук, словно его ударили.       — А как мне говорить? Почему ты опять всё решаешь за меня?! — Тэхён подался вперёд, его лицо исказила гримаса скопившейся за два года обиды. — Почему опять всё должно быть по твоему сценарию? Может быть, я хочу наконец-то просто жить? Я хочу просыпаться и засыпать каждый божий день рядом с любимым человеком и не прятать глаза. Я хочу ходить с ним за руку по набережной! Целоваться в парке, обнимать в метро, не оглядываясь на каждую проезжающую машину! Я больше не хочу каждый раз, совершая элементарное действие, думать: «А что об этом подумает Чонгук? Как это осудит Чонгук? Как это повлияет на его драгоценную репутацию и его карьеру?!» Я сыт этим по горло, слышишь меня?       Чонгук резко перестал плакать и медленно поднялся с колен, тяжело выпрямляясь во весь рост. Его брови сошлись у переносицы, а на скулах заходили желваки. Вся его растерянность испарилась, уступая место загнанной в угол ярости.        Хорошо. Как скажешь, — Чонгук шмыгнул нососм, шагнув назад. — Надеюсь, твоя Шарли…       — Шарлотта.       — Шарлотта! Надеюсь, она даёт тебе всё это. Но хватит делать из меня монстра, Тэхён! Хватит выставлять меня бездушной тварью. Мне тоже тяжело, понятно тебе? Тебе легко рассуждать. Ты не вырос в долбаной, христианской семье, где молятся перед каждым приёмом пищи и перекрещиваются каждый раз, когда по радио играет Queen! Ты понятия не имеешь, под каким прессом я жил с самого детства!       — Извини, пожалуйста, что мои родители умерли, — тихо, с леденящим сарказмом прошипел он, поднимаясь с ящика. — Тебе было бы спокойнее, если бы они были живы и тоже меня ненавидели? Тогда бы мы были на равных?       — Боже, нет! — Чонгук яростно всплеснул руками, его голос сорвался на крик. — Нет, Тэ! Но тогда бы ты меня понял! Ты бы понял, какого это — просыпаться и ненавидеть себя каждый блядский день за то, какой ты есть!       — Никто не заставляет тебя себя ненавидеть, кроме тебя самого, — отрезал Тэхён, делая шаг к нему вплотную.       — Да что ты знаешь?! — Чонгук ткнул себя пальцем в грудь, тяжело дыша. — От меня семья откажется, если я откроюсь! Мать сляжет с инфарктом, а отец проклянет и вычеркнет из завещания. От меня отвернутся все друзья, с которыми я вырос. Меня с работы могут уволить в один щелчок, потому что в совете директоров сидят такие же старые пуритане! Ты же знаешь, как это важно для меня, почему ты не можешь просто понять меня?! Почему для тебя все это так легко?!       — Потому что я тоже рисковал, Чонгук! — Тэхён выкрикнул это ему прямо в лицо, и его собственные слёзы снова брызнули из глаз. — Я тоже открывался перед друзьями! Я тоже терял работу, тоже оставался абсолютно один в чужом городе без цента в кармане! И мне наплевать! Ты можешь продолжать оставаться в своём комфортном шкафу, но ты в любом случае будешь несчастен. Понимаешь ты это своим идеальным исполнительным умом или нет? Неважно, почему — потому что от тебя отказалась семья, или потому что ты проживёшь чужую жизнь, которую никогда не хотел!       Тэхён перевёл дыхание, его грудь ходила ходуном, а голос упал до хриплого, вибрирующего шёпота.       — Лучше я сейчас потеряю тебя, потеряю тех, кого когда-то любил и вытерплю эту боль, чем в восемьдесят лет, лежа в тёплой постели, вдруг пойму… что я всю жизнь был один. Потому что побоялся быть собой. И кто из нас после этого по-настоящему несчастен, Чонгук?       Тэхён перевёл дыхание, чувствуя, как удушливая волна гнева медленно отступает, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Он посмотрел на Чонгука, который стоял перед ним — раздавленный, со сломанной линией плеч, — и вся его напускная жестокость окончательно дала трещину. Смысла кричать больше не было. Всё, что копилось эти года, было высказано, и теперь на дне осталась только голая, неприглядная правда.       — Шарлотта — моя муза, Чонгук, — тихо сказал Тэхён, переводя взгляд на тёмные, мокрые крыши домов, напротив. — И она лесбиянка. Мы снимаем одну мастерскую на двоих, потому что так банально дешевле. Я ни разу к ней не прикоснулся.       Чонгук встрепенулся и поднял на него взглдя. Его лицо было мокрым от слёз, кончик носа забавно покраснел от холода, а в глазах застыло глупое, почти детское неверие, смешанное с робкой надеждой.       — Что?..       — Я пытался, — честно признался Тэхён, медленно поворачивая голову и возвращая ему свой взгляд. — После нашего расставания… здесь, в Париже, я честно пытался встречаться с парнями. Думал, что клин клином вышибают.       — И как успехи? — едва слышно, одним одними губами спросил Чонгук, делая робкий шаг вперёд.       — К сожалению, они не ты. Или к счастью… Я ещё не решил, — уголки губ Тэхена слабо приподнялись.       — Мне жаль, — Чонгук опустил голову, пряча взгляд.       — Мне тоже. Хотя они правда были потрясающими. Свободными, безмятежными, открытыми миру. Они не прятались по углам. Но я ничего не мог с собой поделать — ни один из них не был тобой. Мне не нужна была абстрактная свобода сама по себе. Мне нужен был ты в этой свободе.       Чонгук рвано вздохнул, и это признание словно вернуло ему остатки сил. Он подошёл вплотную, сокращая расстояние между ними до минимума, и заглянул Тэхёну в глаза с такой отчаянной мольбой, на какую только был способен.       — Я правда могу остаться, Тэ. Только скажи мне, чтобы я остался.       — Ты не смотришь вдаль, Чонгук, — Тэхён покачал головой, мягко перехватывая его за запястья. — Ты сейчас на адреналине и алкоголе. Но рано или поздно тебе всё равно придётся возвращаться в Нью-Йорк. Придётся лететь назад, заходить в тот дом и разговаривать с твоими родителями.       — Я что-нибудь придумаю, — затараторил Чонгук, путаясь в словах, его руки в ладонях Тэхёна мелко дрожали. — Я постараюсь их подготовить. Я буду говорить с ними постепенно, аккуратно…       — Ты ошибаешься, когда думаешь, что я не понимаю тебя, — Тэхён грустно вздохнул, перебивая его бурный поток слов. — Я прекрасно понимаю этот страх. Но мне скорее искренне грустно от того, что в этой ситуации ты считаешь виноватым себя, а не своих родителей. Родителей, которые готовы отказаться от собственного ребёнка и вычеркнуть его из жизни из-за такой глупости, как то, кого он любит. Подумай об этом на трезвую голову, Чонгук. Почему именно ты должен всю жизнь чем-то жертвовать, ломать себя через колено и прятаться, а не они?       — Я и так часто об этом думал, — Чонгук закрыл глаза, и из-под его ресниц снова покатились горячие капли. — Знаешь, сколько раз я плакал от того, что не мог понять… почему мне нельзя любить? Почему меня нельзя принимать просто так, за то, что я есть? За то, что я их сын. Но они всё еще мои родители, Тэ. Я не могу взять и вырвать их из сердца.       — Я тебя любил безусловно, — тихо, почти невесомо обронил Тэхён.       — Любил? — Чонгук болезненно сощурился, выцепляя это прошедшее время.       — Не делай мне больно, Чонгук. Не заставляй меня вновь доверяться тебе… чтобы потом, через две недели, вновь чувствовать себя брошенным. Я просто не переживу этого во второй раз. Мой лимит на разбитое сердце исчерпан.       — Я останусь, — упрямо, с какой-то дикой, обречённой улыбкой повторил Чонгук.       — Нет.       — Да! Да, Тэ, какая уже, к чёрту, разница? — Чонгук вдруг безумно рассмеялся, утирая слёзы ладонью и качая головой. — Ты же не знаешь всего. Ты думаешь, у меня там идеальная жизнь? Да я так напортачил с отчётами перед этим отъездом, что мне и так грозит увольнение по возвращению. А новая подружка Джуна? Она считает нас всех кучкой придурков, и буквально запрещает ему с нами общаться. Всё и так разваливается, Тэ. Так какая теперь разница, чего ещё я лишусь?       Тэхён не выдержал и подался вперёд, утыкаясь лицом в изгиб шеи Чонгука. Они замерли, намертво сцепившись в объятиях посреди этого сырого, пропахшим дождём двора. Чонгук инстинктивно, до боли сжимал его лопатки, словно пытаясь врасти в него, а Тэхён хватал ртом холодный воздух, чувствуя, как постепенно выравнивается их общий ритм сердца. Они стояли так долго, согревая друг друга сквозь слои намокшей одежды и возвращая себе то, что было отнято двумя годами тишины.       Внезапно в кармане настойчиво и громко затрезвонил телефон. Звук показался неприлично громким для такого момента. Тэхён, не разрывая объятий и продолжая удерживать Чонгука одной рукой за талию, неохотно достал мобильный. На экране светилось имя Жюля.       — Да, Жюль, — Тэхён прижал трубку к уху, его голос всё ещё слегка сипел. — Как всё прошло?.. Слава богу, я рад. Да… мы тут просто гуляем. Нет, недалеко. Мы где-то на… — он мазнул взглядом по выцветшей табличке с названием улицы. — Зачем? Да, хорошо. Мы ждём.       Он нажал отбой и спрятал телефон, чувствуя, как Чонгук медленно отстраняется, заглядывая ему в лицо.       — Что случилось? — тихо спросил тот.       — Жюль хочет забрать нас на машине. Выставка закончилась.       — Так рано? — Чонгук удивлённо приподнял брови, потирая покрасневший нос.       — Это предпоказ для прессы и коллекционеров, — Тэхён пожал плечами, поправляя воротник. — Все постояли, посмотрели, наметили, что хотят купить, обменялись дежурными любезностями и разошлись. Это никогда не длится долго.       — И что дальше?       — Ну, с завтрашнего дня начнётся свободный вход для всех желающих. Где-то несколько месяцев картины будут висеть в галерее здесь, а потом поедут в тур по другим городам Европы.              Чонгук замялся, переступая с ноги на ногу, и в его глазах снова заметалась прежняя тревога:       — Нет, Тэ, я имею в виду… мы. Мы что-то решили?       Тэхён тяжело вздохнул, чувствуя, как на него наваливается жуткая усталость после всего пережитого за эту ночь.       — Не знаю, Чонгук. Я слишком устал. Давай потом, ладно?       В полном молчании они побрели к выходу из переулка. Они стояли у края проезжей части ещё какое-то время, кутаясь в пальто Тэхена, пока из тумана не вынырнули знакомые очертания роскошного автомобиля мадам Люси. Машина коротко звякнула гудком и плавно затормозила у тротуара.       Тэхён удивлённо вскинул брови — он не ожидал увидеть здесь саму хозяйку галереи. Они подошли ближе, и Жюль ловко кликнул замками, открывая заднюю дверь. На пассажирском сиденье впереди, окутанная облаком дорогого табака, восседала мадам Люси, а Жюль уверенно держал руки на руле.       Едва они сели внутрь, окунувшись в блаженное тепло кожаного салона, мадам Люси величественно обернулась.       — Ну что, мальчики, вечер прошёл великолепно! Пресса в восторге, — её голос прозвучал с лёгкой хрипотцой.       — Сколько картин купили? — поинтересовался Тэхён, подаваясь вперёд.       — Три. И то только Жан, потому что с этим старым скрягой нельзя портить отношения, — мадам Люси махнула рукой, пустив колечко дыма в приоткрытое окно. — Но не волнуйся. После того как выставка прокатится по городам, мы устроим закрытый аукцион. Вот там-то ты и озолотишься, мой дорогой.       — Я не волнуюсь, не волнуйтесь, — отшутился Тэхён. Жюль коротко хохотнул, а мадам Люси заливисто рассмеялась, оценив его тон.       — Едем в мою квартиру, — скомандовала она, и Жюль плавно нажал на газ. — Отпразднуем этот день как следует. Я уже попросила повара состряпать что-то простое на скорую руку.       — Вы слишком добры ко мне, Люси, — искренне произнёс Тэхён.       — Ох, голубчик, ты заслужил это. Но перед тем, как пускать тебя в свой дом… — женщина хитро прищурилась, переведя свой цепкий, проницательный взгляд на мужчину, сидевшего рядом с Тэхёном. — Познакомь меня с этим юношей.       Все взгляды в машине мгновенно упали на Чонгука. Тот всё это время ехал тише воды, буквально вжавшись в кожаное кресло, стараясь привести в порядок растрёпанные волосы и помятый смокинг.       — Это Чонгук, он… — начал было Тэхён, собираясь выдать какую-нибудь нейтральную фразу.       — Мы партнеры, — громко и чересчур отчётливо выпалил Чонгук.       В салоне воцарилась секундная, звенящая тишина. Тэхён резко округлил глаза, уставившись на Чонгука в немом шоке, а с переднего сиденья тут же раздался издевательский свист Жюля.       — Вы кто? — Жюль со смешком взглянул на них через зеркало заднего вида.       — Партнёры так партнёры, — мадам Люси ни на секунду не потеряла своего царственной невозмутимости. Она неторопливо развернулась обратно к лобовому стеклу и сделала глубокую затяжку из своей трубки. — Любовь обязательно спасёт этот мир, мальчики. На меньшее я не согласна.       Тэхён всё ещё сидел завороженно, не в силах отвести взгляд от Чонгука. А тот, судя по всему, пытался робко улыбаться, но при этом жутко нервничал, и Тэхён отчётливо видел, как у него мелко и ритмично подёргивается левое веко. Выдержка давалась Чонгуку огромным трудом.       Чонгук медленно, глубоко выдохнул, словно сбрасывая с плеч неподъёмный груз, и уверенно протянул руку по сиденью. Его пальцы скользнули между пальцев Тэхёна, крепко и надёжно сплетая их в замок.       — Я обещаю, в этот раз я не струшу, — едва слышно, одними губами проговорил Чонгук.       Он опустил взгляд на их соединённые руки и медленно, бережно прижался губами к костяшкам пальцев Тэхена.       Тот сглотнул вставший в горле ком. Он всё ещё не знал, верить ему или нет — слишком свежа была старая рана. Но когда в зеркале заднего вида он на секунду встретился глазами с тёплым, умудрённым опытом взглядом мадам Люси и поймал её едва заметный, одобрительный кивок, Тэхён внутри себя принял решение.       Он поверит. Ведь мадам Люси никогда и ни в чём не ошибалась.