Карта желаний

      На дачу Вали добрались затемно. Гравий хрустел под колёсами, фары выхватывали из темноты стволы старых яблонь, скрипучие качели и сиреневый куст у крыльца — чёрный, пахнущий так сильно, что казалось, сама ночь выдохнула духами.       — Мамочка, — Алиса выползла из машины, потянулась, хрустнув позвонками. — Я так устала, что готова спать на этом крыльце. С москитами. В обнимку с граблями.       — Грабли в сарае, — Валя уже открывала дверь, щёлкнув выключателем. Внутри вспыхнул тусклый свет — лампочка под потолком без абажура, стол, покрытый клеёнкой, печка, пахнущая дровами и прошлым летом. — Спальня на втором этаже. Там три кровати, одна раскладушка. Кто на раскладушке?       — Я, — быстро сказала Амелина. — Мне всё равно, где спать. Я маленькая.       — Ты спишь как морской котик, раскинув ласты, — усмехнулась Валя. — Но ладно. Бросайте вещи, зубы чистить на улице, туалет в конце коридора.       — Романтика, — Рита занесла в дом пакет с едой. Огляделась: простые дощатые стены, половики, на подоконнике — какие-то прошлогодние цветы. В углу — старый чёрно-белый телевизор, который не включали лет десять. И тишина. Настоящая, густая, без городского гула. — Как в детстве, у бабушки в деревне. А впереди – каникулы.       — Вот и отдохнёшь, — Валя кинула ей плед. — Занимай любую кровать, кроме моей. Я ночью разговариваю во сне.       — О чём? — Рита насторожилась. С Валей, патологоанатомом с двадцатилетним стажем, шутки плохи даже во сне.       — О протоколах вскрытий, — совершенно серьёзно ответила Валя. — «Печень без видимых повреждений, признаки отёка лёгких, причина смерти — асфиксия».       Алиса, которая уже забиралась на свою кровать, замерла с одеялом в руках.       — Валя, это жесть.       — А что я могу поделать? — Валя пожала плечами. — Работа такая. Муж уже привык. Говорит, я во сне страшнее, чем на работе.       Амелина хмыкнула из своего угла.       — Главное, чтобы ты нам скальпелем во сне не размахивала.       — Скальпель в морге, — успокоила Валя. — Но если услышите «следы удушения на шее» — не пугайтесь, это я просто протокол вспоминаю.       Рита криво усмехнулась.       — Меня такими словами не испугаешь.       — Ну и отлично, — Валя забралась под одеяло.       За окном ухал филин, где-то вдалеке лаяла собака, и ветер трогал ветки яблони, царапая ими стену.       Алиса закуталась в одеяло с головой, высунула только нос.       — Здесь пахнет свободой, — сказала она сонно. — И почему мы не делаем так каждые выходные?       — Потому что у кого-то дети и мужья, а у кого-то — двойная нагрузка в отделе, — пробормотала Амелина из своего угла.       Рита лежала на спине, глядя в потолок. Сквозь незадернутые шторы пробивался лунный свет, рисовал на досках серебряные полосы.       — Спокойной ночи, девчонки, — сказала Валя снизу.       — Спокойной, — отозвались остальные.       И дача погрузилась в сон.       Рита проснулась от света. Солнце лезло в окно нагло, по-деревенски — без штор, без жалюзи, просто заливало всю комнату жёлто-розовым киселём. За окном орали птицы, кто-то внизу гремел посудой.       — Который час? — простонала Жаровская из-под одеяла.       — Ранний, — Оксана уже была на ногах, расчёсывала волосы у зеркала в трещине. — Но запах…       Запах был. Кофе, жареный хлеб, и что-то сладкое…       Внизу Валя колдовала у плиты в фартуке в горошек.       — Доброе утро, сони, — она обернулась на скрип ступеней. — Кофе на столе. Блины будут готовы через пять минут. Есть клубничное варенье прошлогоднее и сметана.       — Ты богиня, — Алиса рухнула на стул, уронила голову на руки.       Рита вышла на веранду последней. На ней была старая футболка, джинсовые шорты, волосы собраны в небрежный пучок.       Завтракали долго. Блины таяли, кофе обжигал, сметана была густой, как облако. Птицы орали, яблоня за окном стояла вся в цвету.       — Я сейчас заплачу от счастья, — сказала Алиса. — Не помню, когда последний раз так завтракала.       — Это называется «жизнь», — улыбнулась Валя. — Помнишь такое?       Амелина откинулась на спинку стула, прикрыла глаза.       — Отвыкли. Мы все отвыкли.       Рита молчала. Но внутри разливалось что-то тёплое.       После завтрака разбрелись по участку. Амелина — в шезлонг под яблоней. Валя — к кустам смородины. Алиса растянула плед в тени берёз и что–то доставала из огромных сумок, которые привезла с собой из города.       — Девчонки, — позвала она. — Идите сюда. Карты желаний не сделаются сами.       — А если я не хочу ничего желать? — лениво спросила Амелина.       — Тогда будешь вырезать для меня.       Рита подошла с недоверием. Села на край пледа. Жаровская высыпала на плед ворох глянца.       — Коллективная магия — это мощно. Вселенная любит, когда желают компанией.       — Вселенная любит, когда вовремя сдают рапорты, — буркнула Рита.       Амелина первой врубилась в процесс. Она листала журнал с дизайном интерьеров и вырезала всё подряд: панорамные окна, ванны на львиных ножках, лестницы в никуда.       — Ты строишь особняк?       — Нет, — Оксана даже не оторвалась. — Пространство, где меня никто не трогает. «Мой личный квадратный метр счастья». Их будет сорок или пятьдесят, но суть та же.       Валя одобрительно хмыкнула и взялась за путеводители. Из её рук полетели Мальдивы, Бали, Греция.       — Ты эмигрируешь? – хмыкнула Рита, пока ещё не включённая в процесс.       — Просто хочу туда, где моя главная обязанность — выбирать между коктейлем с зонтиком и без. Без семьи, без детей, без «мам, а где носки».       Амелина замерла на картинке с огромной кроватью.       — О. Кровать, где никто не храпит, не ворочается, не тянет одеяло. Идеальное преступление против семейной жизни.       — Против кого дружишь? – заглянула через плечо Валя.       — Против всех, кого мы любим, — философски ответила Амелина и приклеила кровать в центр.       Алиса собирала карту с размахом: Париж, корги, свадебное платье, пионы.       — А жених?       — Приложится. Сначала я хочу себя в платье. А уж кто рядом — Вселенная разберётся.       Рита слушала краем уха, но ловила каждое слово. Они клеили картинки, а говорили о свободе. О праве хотеть.       — Маргарита Сергеевна, — Алиса пододвинула к ней стопку свежих журналов. — Вам вот эти. Там про сады, интерьеры, один мужской, с красивыми торсами — я проверила.       Рита скривилась.       — Алиса, мы на отдыхе. Можно без «Маргариты Сергеевны»? Я как на докладе у Рогозиной. Хотя даже она меня так не называет.       — Ой, простите, — Алиса прикрыла рот. — Привычка. Рита?       — Просто Рита. Или Власова. Или «эй, ты». Без отчества, умоляю. От него пахнет официальщиной.       — Договорились, Рита. Тогда и вы меня — просто Алиса. Или Жаровская, если захотите отчитать.       — Я на отдыхе не отчитываю. Я констатирую факты.       — О, это наш профи, — подмигнула Валя Амелиной. — У неё каждое «просто» звучит как приговор.       Девчонки разошлись. Валя вырезала мужчину в шляпе на закате.       — Это напоминание, что мужчины бывают полезны. Чтобы держать за руку и открывать кокосы.       — У твоего мужа кокосы не открываются, он гвозди криво забивает, – не удержалась Рита.       — Поэтому я клею того, кто открывает.       Оксана вырезала робот-пылесос.       — Моя тёмная сторона. Хочу, чтобы дом убирался без меня. Не потому что ленивая, а чтобы тратить время на что-то другое. Например, на лежание в кровати без храпа.       — Гениально.       Рита невольно улыбнулась. Девчонки носились с ножницами, как дети, спорили, какой закат лучше: «вот этот закат лучше, потому что оранжевый», «нет, розовый — он романтичнее, а оранжевый — это просто пожар».       — А вы не боитесь, — спросила осторожно Рита, не желая портить всеобщее воодушевление, — что желания не сбудутся?       Амелина пожала плечами.       — А что, если не желать — сбудутся?       Валя кивнула.       — Страшно не когда желания не сбываются. Страшно, когда перестаёшь желать вообще. Тогда ты просто функционируешь.       — Знаешь, Рита, — Алиса отложила ножницы. — Карта желаний — это не заклинание. Это разрешение. Ты сама себе разрешаешь хотеть. А сбудется или нет — уже не твоя забота. Твоя забота — не забыть, чего ты хочешь, пока ты ловишь преступников.       — И пока несешь эту вахту без продыху, — добавила Валя. — Мы же все как на игле: работа, дом, работа. А когда последний раз ты была в отпуске, Рит?       — В прошлом году. Три дня.       — Вот! — Алиса подняла палец. — А должна быть как минимум неделя. И чтобы в отделе кадров подписали, а не попросили «перенести на декабрь».       — О, отдел кадров, — Амелина закатила глаза. — Это отдельный круг ада. Ты им заявление, они тебе — «а вы уверены? а может, чуть позже? а у нас не хватает людей».       — Так и живём, — вздохнула Валя. — Мечтаем об отпуске, а в реальности — рапорты и подписи. Поэтому, Рита, клей смело. Даже если просто картинку с гамаком и табличкой «В отпуске, всех убью». Это будет твой бунт.       Рита усмехнулась. Взяла журнал.       — Ладно. Давайте сюда ваши ножницы. Но если я вырежу что-то неприличное, не жалуйтесь.       — Мы будем только рады.       И Рита, капитан Власова, которая не верила в магию, впервые за долгое время позволила себе листать глянец не как вещдок.       Она вырезала качели. Потом кофе на двоих. Потом лесную тропинку. Потом книжный шкаф до потолка — «чтобы было что читать на пенсии», как она сухо пошутила. Потом собаку, похожую на ту, что жила у соседей в детстве. Потом удобные замшевые ботинки.       — Ты что, в музей собираешься? — спросила Алиса.       — В музей своей жизни. Экспонатов пока мало, но коллекция растёт.       И вдруг — страница с домом. Не дворцом, не хижиной. Обычный дом: крыльцо, кошка на ступеньках, окна раскрыты, занавески колышутся. Тишина.       Рита замерла. Пальцы скользнули по глянцу.       — Ты чего? — спросила Амелина.       — Ничего, — перевернула страницу. Но не вырезала.       Валя переглянулась с Алисой. Та чуть качнула головой — мол, не дави.       Через час ватман Риты пестрел. Центр оставался пустым. Белое пятно.       — Ты не всё вырезала.       — Вырезала всё, что хотела.       — Не ври, — мягко сказала Валя. — Ты пролистала дом. Я видела.       Рита поджала губы. Взяла томатный сок, сделала глоток. За окном стрекотали кузнечики.       — Дом. Какой дом? У меня есть квартира. Однушка. Мне хватает.       — Я не про квадратные метры. Я про место, где тебе спокойно. Где ты можешь не надевать бронежелет с утра. Где кто-то ждёт. Или не ждёт, а просто есть.       Рита молчала. Потом взяла журнал, нашла ту самую страницу. Вырезала. Положила в самый центр ватмана.       — Довольны? — спросила ледяным тоном. Но голос дрогнул.       Амелина встала, подошла, села рядом, придвинулась плечом.       — Очень, — сказала она. И чокнулась своим просекко с Ритиным соком.       Солнце клонилось к обеду. Алиса включила музыку — итальянскую, лёгкую. Валя принесла клубнику со сметаной и мятой. Оксана сфотографировала Ритин ватман, пока та не видела — на память.       Рита сидела, смотрела на коллаж. Дом в центре. Качели. Книги. Часы-ходики.       «Интересно, — подумала она. — А кто будет сидеть на тех качелях рядом? Или я так и буду раскачиваться одна?»       Но вслух спросила другое:       — И когда это всё должно осуществиться?       — Если сильно хотеть, то быстро? – в надежде уточнила Валя.       — Теория визуализации говорит, — Жаровская откусила клубнику, — что чем чётче образ и сильнее эмоция, тем быстрее. Кто-то загадывает на год, кто-то — на месяц.       — А если очень сильно? — Амелина прищурилась.       — То и завтра может случиться, — пожала плечами Алиса.       Рита, которая сворачивала свой ватман в трубку, усмехнулась.       — Завтра — это вряд ли, — она оглядела своё творчество. — Слишком быстро для магии.       — А ты загадай срок, — предложила Оксана. — Чтобы было к чему стремиться.       — Или кого винить, если не сбудется, — хмыкнула Рита.       Но девчонки смотрели. Ждали. И Рита, взяв бокал с соком, вдруг сказала:       — Ладно. Первое июня.       — Почему первое? — удивилась Амелина.       — Начало лета. Детский день, — Рита пожала плечами. — Пусть будет как подарок. Если уж Вселенная такая щедрая.       — Первое июня, — повторила Алиса серьёзно. — Записали. Ты теперь в графике. —       Я всегда в графике, — ответила Рита и подняла бокал. ***       Дорога петляла между берёзами, с каждым километром становясь всё уже. Асфальт кончился полчаса назад, сменившись грейдером, потом — грунтовкой, потом — двумя колеями в траве.       — Ты уверен, что навигатор не врёт? — Рита смотрела в окно на бесконечные поля и редкие столбы ЛЭП, уходящие в никуда.       — Уверен, — Данилов не отрывал глаз от дороги. — Связь пропала ещё у того поворота. Едем по бумажной карте. Как в старые добрые.       — В старые добрые у нас была связь через рацию, — пробурчала она. — И понятие «глухая деревня» не вызывало вопросов.       Свидетеля нашли быстро. Тот копался в гараже, где пахло бензином и старым железом. На вопрос «где вы были позавчера в девять вечера» мужик спокойно ответил, что сидел у соседа, смотрел футбол, есть свидетели. Через десять минут они уже сидели в машине, сверяясь с записями.       — Чист, — констатировал Степан. — Но направление дал. Тот, кого мы ищем, ушёл в сторону заброшенной фермы. Там, за лесом, деревня есть. Домов пять. Кто-то живёт, кто-то нет.       — Доедем, — Рита повернула ключ зажигания.       Двигатель чихнул. И заглох.       Она попробовала ещё раз. И ещё. И ещё — с нарастающим раздражением.       — Ничего не понимаю, — процедила она. — До этого все было хорошо...       Степан вышел, открыл капот. Посмотрел. Пошевелил что-то. Постучал.       — Ничего не понимаю, — повторил он слова Риты. — Но выглядит так, будто мы тут надолго.       — В смысле — надолго? – недовольно переспросила Власова.       — В прямом. Аккумулятор сдох, а запасного нет. И связи нет, чтобы вызвать помощь. Надо искать среди местных…       Они обошли деревню за час.       Первый дом оказался заколочен. Второй — старушка в платке, которая долго вглядывалась в их удостоверения, а потом позвала внутрь — «чаёк попить с дороги».       — Вы тут чужого не видели? — спросил Степан, пока Рита осматривала комнату. — Мужчина, средних лет, тёмная куртка?       — Ой, милок, да разве ж я упомню, — старушка гремела кружками. — Сюда редко кто заезжает. Вон, третью неделю одна живу, внуки все обещаются... Только часы на стене и разговаривают.       Рита подняла взгляд. На стене висели старые настенные часы с кукушкой. Циферблат пожелтел, стрелки застыли на без пятнадцати три.       — Не ходят, — заметила она.       — А мне и не надо, — старушка улыбнулась беззубой улыбкой. — Они память. Муж вешал. Пусть висят.       Рита кивнула.       Чужака старушка не видела. Они допили чай, поблагодарили и пошли дальше.       Третий дом. Здесь жила молодая пара с ребёнком — мужчина в спецовке вышел на крыльцо, женщина выглядывала из-за занавески.       — Проходите, — мужчина посторонился. — Только у нас не прибрано.       Внутри действительно было тесно: игрушки, пелёнки, на плите кастрюля. Рита машинально окинула взглядом комнату. И замерла у шкафа.       Старый, дубовый, до потолка. Застеклённые дверцы, за ними — корешки книг вперемешку с какими-то коробками, детскими вещами.       — Библиотека, — заметила она.       — Да, — женщина вышла из-за спины мужа, вытирая руки о полотенце. — Хозяйка оставила, когда уезжала. Говорит, читать полезно. А нам не до чтения, мы ферму строим.       Рита провела пальцем по корешку — «Три товарища» Ремарка. Она читала в юности. Давно.       Они задали вопросы. Безрезультатно. Двинулись дальше.       В последнем доме жил мужик, который предложил помощь с машиной, но тут же упал с лавочки, потому что был пьян в стельку.       — Механик, — представил его сосед, разводя руками. — Он один у нас. Но сегодня у него день рождения.       — Во вторник? — уточнила Рита.       — А он каждый день празднует, — вздохнул сосед. — Так что, товарищи милиционеры, ночевать вам у нас. Дом в конце улицы пустует. Хозяин в город уехал, оставил ключ у меня. Там печка, керосинка, вода в колодце. Не дворец, но переночевать можно.       Рита хотела возразить. Сказать, что они не «милиционеры», что у них есть дело, что нельзя терять след…       Но след уходил в ту сторону, куда без машины не добраться. А солнце уже садилось.       — Нам подходит, — коротко бросил Степан, беря из рук соседа тяжёлый амбарный ключ.       Дом встретил их запахом сухих трав и запустения. Рита вошла первой, окинула взглядом сени, потом комнату. Стол, покрытый клеёнкой. Железная кровать с панцирной сеткой. Старый половик на полу.       Они разожгли печку — Степан умело, Рита скорее мешала, но делала вид, что помогает. Поели консервы, выпили чай из термоса.       — Пройдусь, посмотрю, — сказал Степан, когда стемнело. — Может, у кого стационарный телефон найдётся. Остались ещё пять домов.       Он вышел. Рита осталась одна.       Она прошла в соседнюю комнату — маленькую, с одним окном. Отсюда был виден соседский двор. И там, под старой яблоней, она заметила их. Качели. Простые деревянные качели на верёвках. Доска висела криво.       Рита смотрела на них минуту. Другую. Потом отвернулась и вернулась к печке.       Степан вернулся ни с чем — ни связи, ни телефона.       — Придётся ждать утра, — развёл он руками. — Местный механик обещал к десяти подойти. Если проспится.       Спать легли на разных концах комнаты — он на полу, на принесённых соседом одеялах, она на старой кровати. Печка горела, потрескивала дровами.       Рита не спала. Смотрела в потолок, слушала, как за окном шумит ветер.       Мысли были липкими, нечёткими. Она перевернулась на бок.       — Не спится? — раздался из темноты Степин голос.       — А тебе?       — Тут жёстко.       — Уступить кровать?       — Не надо. Я просто констатирую факт.       Тишина. Потом Данилов зашевелился, сел.       — Давай выйдем?       — Куда?       — На улицу. Звёзды посмотрим. Здесь нет городского освещения — всё небо видно.       Рита хотела отказаться. Холодно. Завтра рано вставать. Не надо.       Вместо этого она встала, накинула куртку и вышла следом.       На крыльце, действительно, было видно звёзды. Яркие, рассыпанные по чёрному небу как соль.       — Красиво, — сказал Степан.       Они постояли молча. Потом Рита, сама не зная зачем, сошла с крыльца и пошла туда, где в темноте угадывались качели. Не потому, что хотела. Ноги сами понесли.       Она села. Не раскачивалась. Просто сидела, держась за верёвки, глядя в небо.       Степан подошёл через минуту. Встал рядом.       — Подвинься, — сказал он.       — Здесь узко.       — Я компактный, — заверил Стёпа.       Она подвинулась. Качели скрипнули, проседая под весом двоих. Их плечи почти касались. Рита смотрела прямо перед собой, на тёмный сад, на крышу дома, где тускло поблёскивало окно.       Ветер качнул ветку яблони. Где-то залаяла собака.       И вдруг — как удар.       Она поняла.       Не все сразу. Не логически. А как-то всем телом, каждой клеткой, которая помнила майский вечер с девочками на Валиной даче, журналы, ножницы, ватман.       Часы. Она вырезала часы с кукушкой.       Книжный шкаф до потолка. Как будто тот самый, из дома молодых фермеров.       Ботинки. Она вырезала удобные замшевые ботинки. И что на ней сейчас? Старые берцы, которые она носит на выезды. Не совпало. Пока не совпало.       Качели. Она вырезала качели.       Дом. Она вырезала дом.       Она медленно, очень медленно повернула голову. Степан смотрел на звёзды, его профиль был чётким в темноте.       Он не был картинкой из журнала.       Но он был здесь. Рядом. На качелях. В этом доме. В деревне, где есть часы на стене и книжный шкаф до потолка.       «Кто будет сидеть на качелях рядом?» — спросила она тогда мысленно себя.       Ответ сидел рядом с ней и не знал, что только что стал частью её карты желаний.       — Ты чего замерла? — спросил Степан, поворачиваясь к ней.       — Ничего, — голос сел. — Просто… я эти качели уже видела.       — Во сне?       — Вроде того.       Он не стал уточнять. Просто оттолкнулся ногой от земли. Качели поплыли в воздухе — плавно, по-детски. Рита невольно вцепилась в верёвки, но не от испуга. От чего-то другого. От восторга, которого она себе не разрешала так давно, что забыла его вкус.       — Ещё, — выдохнула она.       Степан оттолкнулся сильнее. Качели взлетели выше, ветер ударил в лицо холодом и запахом яблоневого цвета. Рита запрокинула голову, увидела звёзды — они плыли по кругу, как в детстве, когда мир был простым и ничего не надо было бояться.       И в этот момент старая верёвка, перетёршаяся за много лет, треснула.       Один глухой хруст. Потом — второй. Качели просели, накренились, и они полетели вниз.       Невысоко. Всё происходило как в замедленной съёмке — Рита успела сгруппироваться. Трава приняла их мягко, подушкой из мха и прошлогодних листьев. Не больно. Просто неожиданно.       Она оказалась сверху. На Стёпе. Руки сами собой упёрлись ему в грудь, пальцы вцепились в ткань рубашки.       — Ты цела? — спросил Степан хрипло.       — Цела, — выдохнула она.       И вдруг почувствовала пальцами что-то маленькое, круглое, на нитке. Пуговица. Вторая сверху на его рубашке — болталась, держалась буквально на одной нити. И сейчас, когда она вцепилась в него при падении, нить лопнула.       Пуговица осталась у неё в руке.       Рита смотрела на неё. Маленькая, тёмная, с четырьмя дырочками. Обычная. Как сотни других.       Как та, которую она вырезала из журнала на даче.       Листала тогда глянец, увидела крупный план рубашки — пуговица болтается на нитках, вот-вот оторвётся. И почему-то вырезала. Не поняла зачем. Просто понравилось. Как символ её собственного состояния — всё держится на одной нити, любой рывок — и оторвётся.       Она смотрела на пуговицу в своей ладони. Потом на его рубашку — туда, где она только что была.       И её накрыло окончательно.       Часы. Шкаф. Дом. Качели. Пуговица. Всё. Каждая деталь, которую она вырезала тогда, наугад, без плана, просто потому что «глаз зацепился» — всё сбылось. И Стёпа был внутри каждого кадра. Не наклеенный. Живой. Здесь.       — Данилов, — сказала она. Голос был ровным, командирским, каким она отдаёт приказы на выезде. Но внутри всё дрожало. — Ты понимаешь, что ты — картинка из моей карты желаний?       Он моргнул. Лежал в траве, смотрел на неё снизу вверх, не понимая.       — Чего?       Рита не стала объяснять.       Она наклонилась и поцеловала его.       Быстро. Резко. Так, как берут пробу — чтобы убедиться, не показалось ли. Но в середине поцелуя что-то переключилось. Нежность накрыла её врасплох, и она провалилась в него, в его губы, в его руки, которые вдруг оказались у неё на спине.       Потому что это было как озарение. Как тот самый щелчок, когда пазл встаёт на место.       Степан отстранился первым — на миллиметр, чтобы выдохнуть.       — Теперь понял, — сказал он тихо.       И притянул её ближе.       Она не сопротивлялась. Уткнулась носом ему в шею, чувствуя, как бьётся его пульс — так же бешено, как у неё. В руке всё ещё была зажата пуговица. Маленькая, круглая, на оторванной нитке.       «Символ моего состояния, — подумала она. — Всё держалось на одной нити. Но нить лопнула. И это оказалось не падением. Полётом».       В небе догорали звёзды. Начинался первый день лета.