Однажды в Париже

— БЛЯ-Я-Я-ЯТЬ!!! СУКИ!!! ТВАРИ!!! НАТУРАЛЫ, БЛЯДЬ, НАТУРАЛЫ ВСЁ ЭТО СДЕЛАЛИ!!! Я, Игорь Синяк, орал так, что мой сосед, пожилой граф де ля Буасьер, владелец виноградников и хронический алкоголик, выбежал на балкон в одной ночной рубашке и погрозил мне кулаком. Мне было плевать на графа, на его виноградники и на всю французскую аристократию вместе взятую. Потому что у меня, Игоря, только что украли смысл жизни. Мою коллекцию Hermès. И я, стоя посреди своей гардеробной в одних трусах-боксерах от Versace, золотые медузы, лимитка, между прочим, рыдал, орал и тряс пустыми вешалками, как безумный шаман во времена, когда Америку еще не колонизировали. А ведь день начинался так прекрасно. Утром я проснулся в своем шато под Эзом, потянулся, как довольный кот, и сказал сам себе в зеркало: — Игорь, ты гений. Ты секс-бомба. Ты единственный мужчина на Лазурном берегу, который может надеть розовый костюм и выглядеть не как креветка, а как миллион долларов Зеркало со мной согласилось. Оно всегда со мной соглашается… я ему плачу. Я надел шелковый халат, спустился на кухню, где мадам Буасье уже приготовила мне круассан и эспрессо. Поцеловал ее в морщинистую щеку, а она перекрестилась, ну, она всегда крестится, когда я к ней прикасаюсь, я думаю, это от счастья. Потом я поехал в Ниццу, даже не подозревая, что этот день станет самым чёрным днём в моей жизни. Чёрным, как душа Анны Винтур. В Ницце был благотворительный ужин. Фонд борьбы с чем-то, я не помню с чем. Со скукой, наверное. Я надел белое платье от Алессандро Микеле, который шили на меня три месяца семь итальянских портных. Он сидел так идеально, что когда я вышел из машины, швейцар отеля «Негреско» перекрестился. Думаю, это у них профессиональное. Я зашёл в зал, и все головы повернулись. Женщины завидовали. Мужчины хотели меня. Натуралы не понимали, что происходит, но чувствовали смутную тревогу. Это был мой обычный вечер. За ужином меня посадили рядом с Жюльет Бинош. Ну, не совсем рядом, а через два стула, но я видел её профиль, и она чихнула в мою сторону, что я расценил как знак внимания! Я пил шампанское, флиртовал с официантами, критиковал платья других гостей шёпотом, но так, чтобы соседи слышали. В какой-то момент ко мне подошёл молодой танцор из местного балета, э-э-э, Маттео, Марко, Марио, не помню. Мальчик-одуванчик. Скулы во! Задница во! Мозгов ноль. Он начал говорить о погоде, я начал говорить о себе. Мы идеально совпали. Он смеялся над моими шутками, даже не понимая их, а это главный признак хорошего слушателя. Я дал ему свою визитку и сказал: — Позвони мне, когда дорастёшь до меня. — Он не позвонит. Но сам факт! Вечер был волшебным. Я вернулся домой около трёх ночи, пьяный, счастливый, с ароматом чужого парфюма на лацкане и с ощущением, что я центр вселенной. Открыл дверь. Тишина. Поднялся в гардеробную, чтобы выбрать пижаму. Щёлкнул выключателем. И... Знаете это чувство, когда вы приходите на распродажу, а ваш размер уже разобрали? Умножьте на миллион, да даже на миллиард. На все деньги, которые я потратил на свою коллекцию Hermès. Полки были пусты. Совершенно пусты. Ни одной сумочки. Ни Birkin, ни Kelly, ни Constance. Только одна забытая вешалка сиротливо болталась на крючке, и на ней висел ценник, который я сохранил на память. Я уставился на этот ценник и мир поплыл — Не-е-е-е-ет... — прошептал я. — Не-е-е-ет, только не это. Господи, за что? Я же в прошлом году пожертвовал сто евро на приют для бездомных кошек! Я не заслужил! Я подошёл к полкам. Провёл по ним рукой. Пусто. Пусто, как в голове у фитнес-инструктора. Пусто, как в зале ожидания аэропорта Шарль-де-Голль в четыре утра. Пусто, как моя личная жизнь после того случая с пилотом Formula 1, о котором я не хочу говорить. Я начал дышать часто-часто, как собачка, которую забыли в машине. Потом началась истерика. Настоящая оскароносная истерика. — БИРКИН!!! МОЙ БИРКИН!!! — орал я, падая на колени. — Birkin 25 из гималайского крокодила!!! Цвет Himalaya, палладиевая фурнитура!!! Я за ним охотился три года!!! Я знал продавца, я с ним пил коньяк, я его детей крестил, я ему такой минет сделал, что он до сих пор мне шлёт открытки на Рождество!!! И его спиздили!!! КЕЛЛИ ДОЛЛ!!! Моя маленькая оранжевая Келли Долл, которую я звал Жужу!!! Я с ней разговаривал, когда мне было грустно!!! Я ей купил отдельную бархатную подушечку за шестьсот евро!!! И её спиздили!!! КОНСТАНС!!! Constance из ящерицы, цвет Rose Extreme!!! Я её выиграл в лотерею, потому что я везучий, блядь, сука, везучий по жизни, а теперь её нет!!! СО БЛЭК!!! Мой готический Birkin So Black, который я купил после расставания с тем ублюдком из Барселоны, чтобы заглушить боль!!! Спиздили!!! ВСЁ СПИЗДИЛИ!!! Я рухнул на пол и зарыдал в голос. Честно, по-девчачьи, с подвываниями и причитаниями. По моим щекам текли слёзы, перемешанные с остатками хайлайтера, и капали на мраморный пол. Я бил кулаками по этому полу и орал матом на трёх языках. Мадам Буасье прибежала из своего крыла, увидела меня на полу, перекрестилась (опять!) и убежала обратно, решив, что в меня вселился дьявол. Через час, когда слёзы кончились, а голос сел до хриплого шёпота, я смог мыслить более-менее связно. И первая мысль была «Это кто-то из бывших». Точно! Это месть! Я перебирал в голове всех своих экс-бойфрендов за последние десять лет. Список был внушительный, как меню в ресторане с тремя звёздами Michelin. Пьер. С которым я расстался, потому что он назвал мой любимый Kelly «просто сумкой». Просто сумкой! Вы слышите?! Я тогда три дня прорыдал в подушку, а потом выгнал его из дома в одних трусах. Он кричал: « — Игорь, верни мне хотя бы джинсы! А я орал в ответ — Ты не достоин джинсов! Ты не достоин даже трусов! Но трусы я тебе оставляю из жалости! — Он тогда ушёл, хлопнув дверью, и с тех пор мы не виделись. Мог ли он? Вполне. Жан-Люк. Фотограф. Ревнивый как сто чертей. Однажды он закатил скандал, потому что я слишком нежно гладил свою новую сумку. — Ты смотришь на неё так, как никогда не смотрел на меня! — Дорогой, она стоила сорок тысяч евро, а ты даже не можешь заварить чай правильно. — Он ушёл, прихватив мой любимый зонт. Зонт я потом нашёл на eBay, но осадок остался. Ахмед. О, Ахмед! Модель, жиголо и профессиональный альфонс. Я понял это, когда застал его роющимся в моём гардеробе с фонариком. Он пытался украсть мой Constance! Я выгнал его, он кричал — Ты пожалеешь! Я тебе устрою! — Я смеялся ему в лицо. Зря смеялся, как выяснилось. Марко. Танцор фламенко. Прекрасный в постели, невозможный в быту. Однажды он сказал: — Игорь, или я, или твои сумки. Я ответил в тот момент: — Малыш, Birkin не храпит, не занимает ванную и не ест мою еду. —Он собрал вещи и ушёл, исполнив на прощание какой-то агрессивный танец с притопами. Очень драматично, но абсолютно бесполезно. Кто из них? Кто?! Я сидел на полу в своей гардеробной, в трусах Versace, с опухшим от слёз лицом и думал. А потом меня осенило: а что, если это все они вместе? Что, если они объединились? Создали тайный клуб «Бывшие Игоря Синяка», сидят где-нибудь в Париже в лофте, пьют дешёвое розовое и хвастаются друг перед другом: «А я украл его Birkin!» — «А я его Kelly Doll!» — «А я просто насрал в его любимые туфли, но это было ещё в 2018-м!» Эта мысль была настолько абсурдной и одновременно реальной, что я сначала засмеялся, а потом опять заплакал. Полиция приехала через два часа. Двое жандармов. Один толстый, с усами, которыми можно мести улицы. Второй же молоденький, хорошенький, но с таким выражением лица, будто он только что съел лимон и запил уксусом. Они ходили по моей гардеробной, цокали языками, переглядывались. Я сидел в кресле, закутанный в одеяло Gucci, с чашкой ромашкового чая в одной руке и веером в другой, потому что у меня от стресса начались приливы. — Мсье Синяк, — говорит толстый, ковыряя в зубах спичкой, — сигнализация не взломана. Код введён правильно. Это был кто-то, кто знал код. Кто-то из близких. Может, ваш... э-э-э... партнёр? — У меня нет партнёра! — взвизгнул я, чуть не расплескав чай. — Я один! Один как перст! Один как Birkin в витрине! Моё сердце свободно, как парковочное место в Монако в августе! Последний партнёр был полгода назад, и это был танцор из Барселоны, который ушёл, потому что я слишком много говорил о сумках! Но это не причина для мести! Это повод для благодарности! Я открыл ему мир прекрасного! Жандармы снова переглянулись. Молодой покраснел. Толстый вздохнул. — Итак, — продолжил толстый, — что именно пропало? — Одиннадцать сумок Hermès, — трагическим голосом произнёс я. — Записывайте. Birkin 25 Himalaya. Birkin 30 Vert Vertigo, страус. Birkin So Black. Kelly 28 Rose Extreme. Kelly Doll Orange. Kelly Mini Bleu Zanzibar. Constance ящерица. Constance Cartable винтаж. И ещё три, которые я даже не могу называть вслух, потому что у меня начинается сердечный приступ. Толстый записывал, шевеля усами. Молодой смотрел на меня с ужасом и, кажется, с лёгким восхищением. В конце концов, даже натуралы чувствуют мою энергетику, что уж говорить. — Мсье, — осторожно спросил молодой, — а сколько всё это стоит? Я усмехнулся трагически, как Марлен Дитрих в последнем кадре. — Мой мальчик, — сказал я, отпивая чай, — одна только Birkin Himalaya стоит больше, чем твоя годовая зарплата, умноженная на десять. А Kelly Doll в оранжевом цвете —это такая редкость, что за ней охотятся китайские миллиардерши с ружьями! Ты хочешь знать общую сумму? Я не скажу. Потому что если я её назову, ты упадёшь в обморок, а мне тут откачивать никого не хочется. У меня стресс. Молодой побледнел. Толстый перестал ковырять в зубах. В комнате повисла тишина. — Мы начнём расследование, — выдавил толстый. — Но, честно говоря, мсье, найти сумки, которые можно спрятать в обычный чемодан и вывезти в любую страну... Это сложно. — СЛОЖНО?! — взревел я, вскакивая с кресла. — Сложно это три года ждать Birkin в очереди! Сложно это найти общий язык с французской таможней! Сложно это пережить Неделю моды в Милане на одной воде и сельдерее! А найти одиннадцать сумок Hermès это ваша работа! Я плачу налоги! Ну, не то чтобы плачу, у меня офшор, но это неважно! Я гражданин! Я требую справедливости! Я рухнул обратно в кресло и закрыл лицо веером. Жандармы попятились к выходу, бормоча что-то про «будем держать в курсе» и «звоните, если что». Дверь за ними закрылась. Я остался один. Совсем один. В пустом доме, с пустыми полками и пустой душой. Но потом, знаете, что произошло? Я перестал плакать. Я отложил веер. Я встал с кресла, подошёл к зеркалу и посмотрел на себя. На меня смотрел мужчина. Сорока двух лет. В одеяле Gucci. С распухшим носом и красными глазами, но с огнём внутри. Я поправил волосы, подмигнул своему отражению и сказал: — Игорь, ты королева. Ты пережил девяностые в России, ты пережил тренд на скинни-джинсы, ты пережил расставание с тем ублюдком, который сказал, что твой любимый шарф похож на скатерть. Ты переживёшь и это. Ты найдёшь своих девочек. Ты вернёшь их домой. А те, кто это сделал... О, эти люди горько пожалеют. Потому что нет ничего страшнее, чем разозлённый мужчина, у которого отняли любимую сумку. Это для вас хуже ядерной войны. Я скинул одеяло, надел свой самый драматичный халат и сел за телефон. Первый звонок детективу. Лучшему частному детективу в Монако. Гей-детективу, потому что только гей поймёт масштаб трагедии. Второй звонок — в Париж, в головной офис Hermès. Третий — всем бывшим, чтобы услышать их голос и понять, дрожит ли он. Четвёртый — в Интерпол, просто чтобы они знали. Я обвёл взглядом пустые полки и улыбнулся. Это была страшная улыбка. Улыбка человека, который готов идти до конца. — Девочки, — прошептал я, обращаясь к невидимым сумкам, — папочка идёт. Держитесь. Я вас найду. А всех остальных на хер.