Мотыли, роллтон и ясень.

Кель либо фотосинтезирует, либо Ладя вообще не умеет искать. Иначе объяснить пустоту на кухне он не в состоянии, хотя всё заставлено фигурками, книгами, столетними сушеными травами, предметами странного назначения. В желудке давно чёрная дыра, а идти домой через всю деревню только ради еды не особо хочется, да и большая вероятность, что дядя его попросит что-нибудь сделать (от помочь вырезать ложки до сгонять в город на велике). Ладя трёт виски. Тихо. Скоро начнёт смеркаться. За окном золотится черепица, флюгеры в виде животных, листья на деревьях, кора старого ясеня, только что вылезшая трава — слишком ярко. На кухне давно темно и окно кажется совершенно потусторонним. Или из-за света, или из-за душного запаха трав. Дощатый пол визгливо скрипит. Что-то произойдёт. Абсолютно ясная уверенность. Даже пугает. Впрочем, голод перебивает все мысли и появляется желание погрызть пол —всё равно скрипучий, и там должны быть жучки. Дополнительный белок. Ладя ещё несколько раз обходит кухню по кругу, до конца расстраивается и бредёт по дому до спальни бабушки. Пыльно. Как-то он не замечал, насколько, хотя уже далеко не в первый раз приходит сюда. Может, потому что Кель обжил только одну комнату, и остальные Ладе неинтересны? В голове появляются обрывки воспоминаний. Очень нежелательных. В спальне бабушки почти пусто: старая металлическая кровать, на ней по виду тяжёлый узорчатый плед, покосившийся резной стул, порванные светлые занавески, шкаф с незакрывающейся дверцей. Интересно, что шкаф ломится от количества вещей. А Кель стоит перед рамкой с огромным мотылём. Он смешно дёргается, когда Ладя кладёт ему руку на плечо. — Чё ты? — У тя вообще есть еда? — Не отрицаю. Кель перестаёт улыбаться, когда ему пытаются откусить запястье. — Да в моей под кроватью целая коробка стоит. — Не еды. Ладя на тысячу процентов уверен, что там одно печенье с шоколадной крошкой и яблоки. — Не знаешь, как он называется? Кель переводит взгляд на мотыля в рамочке. — Я те чё, биолог? Рамка оказывается в руках у Лади. На обратной стороне неразборчивая надпись, так ещё и на неизвестном языке. Кель заглядывает ему через плечо. — Финский, вроде бы. Только это ничего не даёт. Ладя вешает мотыля назад, берёт Келя за плечи и ведёт перед собой в начало дома. Удивительно, но Кель не сопротивляется. Может быть, тоже готов грызть доски и стоял перед мотылём «есть или не есть». В комнате Келя даже дышать легче. Воздух не мёртвый, что ли. —И? — А то ты не понимаешь. Кель шарит рукой под подушкой. Ладя почти не удивлён, когда он достаёт оттуда шведское подобие роллтона. — Ничё не хочешь сделать? Ладя из бидона набирает воду в чайник, ставит его на полу и садится рядом. Проводка в этом доме доверия абсолютно не внушает и каким-то чудом держится уже полгода. Или сколько Кель тут живёт.. Не имеет значения, у бабки его вряд ли был электрический чайник. Полторы минуты в тишине кажутся тремя вечностями, и даже шуршание упаковок с резким запахом приправ не помогают. Ему кто-то замедлил ощущение времени? Как только вода вскипает, Ладя подрывается к окну. — Ты норм? — Гроза будет. — Так с утра ниссе шалят, конечно будет. — Кто? — Ниссе. Кель уставился на него, будто Ладя сошёл с ума и не понимает очевидных вещей. Возможно, Ладя с ним согласен. Теперь уже Кель садится на пол с двумя цветными тарелками. Недавно он говорил, что на полу удобнее, но кажется, больше из-за того, что убираться на кровати он не хочет. Ладя садится рядом. Желудок выкручивает от запаха. Резко потемнело. По крыше ударили первые крупные капли. Под тревожным тёпло-серым светом у Келя золотятся волосы, и даже ярче, чем под солнцем. Из-за тёмного окружения, наверное. — Приятного. Есть под звуки грозы приятнее раз в сто. Тем более, когда у тебя горячая еда, тем более, когда понимаешь, что вместо этого мог бы сейчас бежать домой. Правда, Ладе хватило на три с половиной зуба. Нужно поучиться нормально прожёвывать еду у Келя и дяди. — Пойдём. Через мгновение Кель стоит около дверей и роется в вытянутом тканевом сундуке. Или как это обозвать вообще. Неважно. Важно то, что он вытягивает оттуда стеклянную бутыль — только по бликам Ладя вообще смог предположить, так как Келя почти не видно. — Нахуя. — Надо. С этими словами он открывает входную дверь. Холодный ветер пробегает по полу, стук капель раздражает уши, дом заполняет запах мокрой земли и травы. Ладя обнимает колени. Обычно наоборот — он зовёт Келя бродить по странным неизвестным местам в ураган, он тянет его лезть на крышу обвалившейся каменной беседки, он идёт в самую чащу леса, потому что увидел знаки. А мокнуть под ледяным ливнем не хочет. Совершенно. Тем более на улице за дождевой пеленой не видно ни черта. — Рядом с кроватью свитер должен быть. — Те вот делать нехуй. Кель улыбнулся и ушёл. Дверь, конечно, не закрыл. Пришлось встать, надеть свитер в разноцветные полоски (вспоминается первая встреча), пойти за Келем и закрыть за собой дверь. Кстати, не колется, хотя на вид казался невероятно колючим. Ноги уже неприятно мокрые от брызг слетающих с крыши капель. Хорошо, конечно, что есть маленькая веранда, но вряд ли он ограничится одним постоять поглазеть на ливень. Конечности покрываются мурашками. Молнии то и дело озаряют груду деревянных обломков у забора, старый ясень, фигуру Келя, в частности, его волосы. Сильная гроза для первой весенней. — И? Кель прикладывает палец к губам. Ладно. По ощущениям проходит вечность, и за эту вечность уши привыкают к шуму дождя, по коже больше не бегут мурашки от каждой случайной капли, в глазах не рябит от молний. Кель очень резко срывается с места под ливень, чудесным образом тащит за собой Ладю. Тяжёлые капли бьют по макушке. Впрочем, быстро прекращается — он чуть не отпечатал лицо в стволе ясеня, и только тут понял, что его держали за запястье, когда Кель отпустил, чтобы открыть бутыль. Защекотало ноздри. Пиво? И Кель безжалостно выливает его на корни дерева, снова хватает Ладю за руку и обходит ясень по кругу несколько раз. Сюрреалистично. Даже ливень стих на фоне таких событий, и листва громче зашуршала. Показалось? Он не успевает обдумать — Кель бежит назад, на верандочку. — И чё это было? — Увидишь. Он улыбается. Чем дальше, тем больше вот это всё раздражает. ― Какое у тя полное имя? ― Нашёл время. В нём или сейчас появится, или уже появилась дырка от взгляда Келя. То чересчур легко выводить его на эмоции, то невозможно пробиться через спокойствие. ― Ладислав. Мать была на приколе, когда решила не добавлять у. Кель шепчет себе под нос нечто вроде «Ладыслав». Ладя фыркает. И получает тык под рёбра. ― Э бля. ― Смотри. Сразу после его слов крона ясеня зашумела, и через молодые листья запрыгал силуэт, похожий одновременно на огромную худую кошку и кикимору. Сначала на стволе показались зеленоватые конечности с длинными пальцами и свисающие землистые мокрые пряди волос, потом голова и костлявое тело. Это нечто ловко спустилось к корням, покружило вокруг по их следам, несколько раз тыкалось носом в кору. В свете молний было видно даже то, как оно оставляет мокрые следы на дереве. Правда, Ладю больше волновало другое — Кель очень близко стоит. Настолько, что волосами щекочет половину лица. И можно… Он поднимает палец, дотрагивается до него. Кикимора-полукошка резко поворачивает голову и всматривается в глаза Ладе. Стрёмно. Её морда белее листа бумаги, в огромных чёрных глазах плещется бесконечная ненависть ко всем и ко всему. Аж могильным холодом потянуло, соединило чёрными шерстяными нитями её пальцы с его онемевшим телом. Не стоило двигаться. К счастью, через три молнии она карабкается по дереву вверх, прячется в листве. Наступает спокойствие. Если, конечно, сильную грозу можно такой назвать. Главное, что Кель всё ещё на месте. И волосы у него мягкие. — Нахуй ты двигался. — Что это за ебанина сказать не хочешь? Кель отступает в сторону. К сожалению. Хотя теперь видно, что он закатывает глаза. — Аскефруа. Жена ясеня. Злой дух. — А пиво? — Ес это дерево молнией ебанёт, нам жизнь не испортит. Почти понятно. Видимо, она готова обвинять всех вокруг в своих несчастьях. Кель снова улыбается, треплет его по макушке. — Страшно? — Ещё чё. Повисает молчание. Ладя находит себя за тем, что слишком долго всматривается в лицо напротив, будто пытается разглядеть каждую деталь. Да и Кель тоже. Странное чувство. Скребёт под рёбрами, стягивает лёгкие в ком на грудине, по ногам то ли от холода, то ли от … поднимается дрожь. Ладя очень надеется, что только от холода. Ладя очень надеется, что Кель не понимает, хотя выражение его лица сейчас невероятно трудно считать — он знает или вообще всё, или ничего. Чем дольше, тем хуже ему становится и он уже практически признаётся себе, но Кель говорит: — Она слепая, если что. Кель ловко обходит его и проскальзывает в дом. Спасибо ему, что ли. Интересно, что думает дядя сейчас?