Прошлое в красках

Дыхание возвращается первым. Оно похоже на звук ржавой трубы, которую продавили танком: хриплое, влажное, мучительное. Джейсон Тодд открывает глаза. Или ему кажется, что открывает. Веки налиты свинцом, а мир перед ними расплывается вязким маревом бетонной плиты и сырой земли. Боль приходит не сразу. Сначала — шок. Осознание того, что он здесь. Под землёй. В коробке, которая пахнет формальдегидом и гнилью. А потом — в него словно вонзаются миллиарды игл, раскалённых добела. Это восстанавливаются нервы. Кости черепа срастаются с отвратительным хрустом, который слышен только ему. Джейсон пытается закричать, но из горла вырывается лишь сиплый кашель. Лазарь воскрес, но червь не спрашивал, хочет ли он этого. Он выбирается наружу через семь часов. Почва податлива, словно мясо, а руки, помнящие смерть, ломают доски гроба как картон. Атмосфера бьёт по лицу запахами Готэма: бензин, мокрый асфальт, дохлые крысы. И кровь. Его собственная, свежая, стекающая по подбородку. Первые дни — ад без нарратива. Джейсон не помнит, как добирается до заброшенного склада. Он живёт на инстинктах. Ярость приходит волнами — резкими, как удар электрошокера. Когда он пытается подняться, тело подбрасывает в конвульсиях; он крушит кулаками стены, сдирая кожу с костяшек до кости, потому что внутри его жжёт. Это не просто злость. Это вселенная, которая предала его, залитая кислотой в каждую вену. Один момент — и он уже сжимает обломок трубы, рыча на собственную тень, потому что его мозг вопит: «Все снова хотят убить тебя». Он не может спать. Во сне он слышит голос Брюса. Не тот, которым тот говорил: «Я горжусь тобой, Робин». Нет. Тот, сквозь зубы, когда узнал о смерти: «Он знал правила. Мы не мстители. Он зашёл слишком далеко». И тишина после. Гробовое молчание на другой стороне кладбища, где стоит женщина в черной вуали — чья-то мать, которая всё ещё платит за цветы, которые никогда не увидят мертвые. «Меня заменили», — эта мысль приходит на восьмые сутки. Джейсон сидит перед мутным зеркалом, глядя на чужое лицо: шрамы, впалые щёки, белая прядь над лбом — след от химии Джокера. Он вспоминает новости, которые видел в разбитом телевизоре на заправке. Там порхает новый Робин. Меньше. Аккуратнее. Тот, кто не подведёт. Кто не позволит Джокеру себя убить. Горло сжимает спазм. Джейсон давит рвотный позыв, но это не тошнота. Это понимание: он — ошибка. Опечатка в истории Уэйна, которую исправили, напечатав сверху новую букву. Его никто не ждёт. В квартире в Бристоле, где стоят его фотографии, их скорее всего убрали в стол, лицом вниз. Чтобы не расстраивать младшего. Чтобы не напоминать отцу о провале. «Ты — грязное пятно», — шепчет он собственным отражением. — «Позор, который похоронили и забыли». Следующие недели он живет как крыса: крадёт обезболивающие из круглосуточных аптек, дерется с бродягами за угол, учится ходить заново, потому что позвоночник помнит разрыв. Приступы ярости становятся его постоянной тенью. Он бьёт стены, пока кости не трещат, а потом плачет — сухо, без звука — от бессилия. Потому что его навыки, которым учил Брюс, теперь служат лишь боли. Потому что он не может переступить порог дома, где его объявили мёртвым. День, когда он впервые за долгие месяцы вышел на связь с «семьей», не планировался заранее. Это случилось спонтанно, на больной голове, после очередного приступа, когда Джейсон вышиб дверь какого-то склада и оказался лицом к лицу… с Тимоти Дрейком. Красный Робин замер, увидев его. Джейсон знал, как выглядит — страшно. Бледный, с мешками под глазами, с той самой зеленой рябью в зрачках, которая появлялась, когда Лазоревая Яма активировалась. Рука уже тянулась к поясу, где висела взрывчатка. — Джейсон… — выдохнул Тим. — Не называй меня так, — прорычал тот. В горле встал ком. Боль напомнила о себе, пульсируя в позвоночнике. Он ждал отпора. Ждал, что сейчас на него набросятся, скрутят, назовут психом. Но Тим медленно поднял руки ладонями вперед. — Мы думали, ты мертв. — В голосе не было страха. Был... надлом. — Мы каждый день искал твои следы. Брюс… — Брюс меня заменил, — перебил Джейсон, чувствуя, как из груди рвется рык. — Он не спал ночами. — Тим сделал шаг вперед. — Он оплакивал тебя так, как не оплакивал ни одного… — Вранье! — Джейсон сбил кулаком ящик, дерево разлетелось в щепки. Адреналин ударил в голову, а вместе с ним — тошнотворная слабость. Он хотел броситься на Тима, разорвать этого самозванца, занявшего его место. Но Тим не двинулся. Стоял, как вкопанный. — Посмотри на меня, Джейсон. — Голос стал тверже. — Посмотри. У меня нет пояса с оружием. Я не хочу драться. Я хочу отвести тебя домой. Домой. Это слово прозвучало как пощёчина. Как та самая боль, что была сильнее любых сломанных костей. Джейсон замер. Ярость схлынула, оставив после себя звенящую пустоту и дикую, непрошенную, почти детскую надежду, от которой заболело в груди. Он хотел сказать: «У меня нет дома». Хотел засмеяться им в лицо. Хотел уйти в ночь, чтобы они снова рыдали над пустым гробом. Но вместо этого сделал один шаг вперёд, потом второй. Тим не шелохнулся, только руки дрогнули, готовые поймать, если Джейсон упадёт. — Ты… — голос Джейсона сел, превратившись в хрип. — Ты сумасшедший, если думаешь, что я могу быть... частью этого. — Знаю, — просто ответил Тим. — Но ты всё равно наш. И тогда, впервые за всё время после воскрешения, Джейсон Тодд не почувствовал боли. Только странную, пугающую и отчаянную нежность к этим людям, которые — как он теперь начинал понимать — не забывали его. Никогда. Даже когда он был грязным пятном на их идеальной истории. Даже когда он сам пытался сжечь всё дотла. — Ладно, — выдохнул он, опуская кулаки. — Но если кто-то скажет «я же говорил» — я уйду. Тим улыбнулся той улыбкой, которая делала его похожим на того самого первого Робина — неубиваемого. И Джейсон сдался. Не бою. Не полиции. А тому простому, человеческому: тебе здесь рады, даже такому.