Месяц гордости

Зоро не сразу понял свою ориентацию. И, честно говоря, когда мы говорим про «не сразу» в случае с Зоро, то мы не говорим о «не с рожденья, а в подростковом возрасте...», о нет. Мы говорим о гораздо более тяжёлом случае. Почти клиническом, как бы его описал Трафальгар. Ведь Ророноа не понимал, что он гей, даже когда влюбился в своего лучшего друга. Он даже, блять, не понимал, что влюбился. Просто однажды он смотрел на Луффи, пока тот предлагал очередную ну-очень-интересную-авантюру-тебе-понравится-Зоро-клянусь, а у того оказались очень пушистые волосы. Такие непослушные, вечно торчали в разные стороны, так и хотелось запустить в них руку, пригладить, а может, слегка сжать...? К чёрту такие мысли. Да и в целом у Монки не только волосы были милые. Глаза с такими чёрными радужками, что, наверное, в них можно было утонуть, словно в бескрайнем космосе. Космос Зоро не любил, боялся, может, даже правильнее сказать. Но в космосе Ди совсем не страшно, и очень-очень тепло. Возможно, так казалось из-за его ужасно тёплых рук. Ладони маленькие, но сильные, всегда в мозолях, ссадинах, порезах, прямо как у самого Ророноа. Но всегда до ужаса горячие. Согревают, когда они пошли все на каток, а Ророноа мало того что корова на льду, так ещё и перчатки забыл. Идиот. А потом это чудо подлетает, тоже скорее как динозавр на льду, чем корова, и хватает за руки. И уже совсем не холодно, а жарко-жарко-жарко. И улыбается во все 32 зуба. Улыбка. Наверное, улыбка — это то, что заставляло Зоро растаять. Ямочки на щеках, что появлялись, когда Луффи смеялся, как щурились его глаза-вселенные. И как тепло становилось не только от рук, а от всего Ди. Он был похож на маленькое солнце, такое же неуправляемое, но уже не пугающее, а родное. Может быть, именно когда Зоро увидел эту улыбку тысячу раз, когда эти губы произнесли его имя примерно столько же, он и его воспалённое сознание выдали в бреду: — Люблю, Луффи. — А? Я тоже тебя люблю! И, конечно, он не понял. А Зоро понял – он гей.