Close Quarters

POV: Хёнджин Мои руки всё ещё были скованы напряжением, когда бледный утренний свет наконец начал просачиваться сквозь жалюзи. Я сидел на краю потёртого кожаного дивана, уперев локти в колени, и смотрел на свои костяшки пальцев. Спортивный тейп на запястьях растрепался и начал отклеиваться там, где Феликс в темноте вцеплялся в меня ногтями. После того как гроза закончилась, я так и не смог снова уснуть. Не получится просто лечь и уснуть после того, как человек кричал так, будто на его глазах в собственной спальне кого-то убивали. Я провёл рукой по лицу и поморщился, задев опухшую ссадину под глазом. Она была горячей и натянутой — резкий контраст с ледяным сквозняком, тянувшимся из кухонного окна. В квартире снова стояла мёртвая тишина, но теперь она уже не казалась пустой. Она была тяжёлой. Заряженной. Как секунды перед первым гонгом, когда судья проверяет твои перчатки. Я поднялся, чувствуя боль в ушибленных рёбрах при каждом вдохе, и пошёл по короткому коридору. Дверь Феликса всё ещё была широко распахнута — дешёвый латунный замок, который я вчера выбил, окончательно сломался, а ответная пластина держалась на одном сорванном шурупе. Я остановился в дверном проёме, стараясь ступать как можно тише. Феликс спал. Он всё ещё лежал на полу, свернувшись клубком в узком пространстве между односпальным матрасом и стеной. Огромное чёрное худи было натянуто почти на всё лицо, так что виднелся только кончик носа и несколько прядей светлых волос. Он казался совсем крошечным. Дышал он неглубоко, а его худые плечи каждые несколько минут вздрагивали, словно разум всё ещё пытался убежать от призрака, жившего в его голове. Я посмотрел на сломанный замок, потом снова на парня. Я его сосед по квартире, Сынмин, а не психотерапевт. Слова, которые я вчера резко бросил, теперь казались невероятно глупыми. Нельзя игнорировать протекающую крышу только потому, что снимаешь нижний этаж. Если Феликс впадает в слепую панику каждый раз, когда над городом проходит гроза, то мой тренировочный лагерь превратится в цирк, а он сам однажды раскроит себе голову о доски пола. Я развернулся и пошёл на кухню, чувствуя холод дерева под босыми ступнями. Я не умел утешать. Когда я рос, если ты получал травму или пропускал сильный удар, то прикладывал лёд и снова выходил на ринг. Никто не держал тебя за запястья. Никто не сидел рядом на полу, пока ты не перестанешь кричать. Но, глядя на пустую столешницу, я понял: единственное, что могу сделать сейчас, — это сохранить тот крошечный мостик, который мы успели построить. Я потянулся к кофеварке. Установил фильтр, насыпал молотый кофе — крепкий и чёрный, как делал вчера он сам, — и включил машину. Пока вода зашипела и закапала, наполняя холодную кухню густым горьковатым ароматом обжаренных зёрен, я подошёл к входной двери, поднял свою тяжёлую спортивную сумку и начал рыться в переднем кармане. Оттуда я достал небольшой тяжёлый рулон чёрной обмоточной ленты — той самой, которой обматывал рукояти спортивных снарядов. Вернувшись к комнате Феликса, я опустился на колени возле дверного косяка. Единственным звуком в квартире было мерное капанье кофеварки. Я осторожно забил сорванный шуруп обратно в дерево рукояткой складного ножа, а затем оторвал три широкие полосы чёрной ленты и плотно обмотал ими защёлку двери, чтобы она держалась закрытой за счёт трения и без сломанного замка. Это не было настоящим ремонтом. Но теперь дверь хотя бы больше не открывалась сама по себе. Я вернул ему его стену. Когда я отрывал последнюю полоску зубами, из угла комнаты донёсся тихий, резкий вдох. Я замер. Медленно повернул голову. Феликс проснулся. Он всё ещё лежал между кроватью и стеной, но капюшон немного съехал. Его большие тёмные глаза смотрели на меня из полумрака. Белки были красными от усталости. Он посмотрел на ленту в моих руках, затем на моё лицо, и вдруг по его бледным чертам прокатилась волна мучительного смущения — реальность полностью вернулась в его сознание. Он выглядел так, будто хотел провалиться сквозь пол. — Прости, — прошептал он. Голос был едва слышен. — Прости за дверь. Прости за шум. Я... я починю замок. Я заплачу за него. Он тараторил, отчаянно стараясь опередить тот гнев, который, как ему казалось, сейчас обрушится на него. На меня он не смотрел. — Замолчи, Феликс, — пробормотал я. Он резко вдохнул и мгновенно захлопнул рот, словно приготовившись к удару. — Мне плевать на замок, — сказал я, бросая рулон ленты на угол его матраса. — И мне плевать на шум. Стены в этом доме и так дерьмовые. Если бы не ты кричал, то это была бы парочка из квартиры 4А, которая снова швыряет тарелки. Я поднялся, и мои колени громко хрустнули. — Кофе готов, — кивнул я в сторону кухни. — Если можешь идти и не свалиться — приходи. Если нет — принесу сюда. Но хватит извиняться из-за какого-то куска дешёвой латуни. Феликс долго не двигался. Он просто смотрел на рулон ленты на кровати, а его дыхание постепенно становилось ровнее. Наконец он медленно вытащил одну ногу из узкой щели. Суставы явно затекли после ночи на твёрдом полу. Теперь он уже не выглядел призраком. Он выглядел человеком, которого избили до полусмерти, даже не выпустив на ринг. — Я могу идти, — тихо сказал он. — Хорошо. Только не ползи целый день. Здесь холодно. Я вернулся на кухню, оставив ему пространство прийти в себя без посторонних глаз. Налил две кружки чёрного кофе. Пар густыми клубами поднимался в сером утреннем свете. Когда я поставил кружки на столешницу, из коридора донёсся нерешительный шорох носков. Феликс появился на кухне. Капюшон всё ещё был надет, но немного откинут назад. Он остановился на границе линолеума и настороженно посмотрел на кружку, словно ожидал подвоха. — Садись. Я выдвинул один металлический табурет и плюхнулся на другой. Он помедлил секунду и сел напротив. Пальцы осторожно обхватили тёплую керамику. Он сделал маленький глоток, и тепло заметно расслабило его плечи. Мы сидели в тишине, пока за окнами постепенно просыпался город. Я мог задать тысячу вопросов. Мог спросить про его отца. Мог спросить, почему он носит с собой маленькую плюшевую белку, будто спасательный круг. Но не стал. Вместо этого я сделал большой глоток кофе. — Чанбин вчера оставил в холодильнике курицу с рисом, прежде чем ты сбежал, — пробормотал я. — Если не съешь, всё испортится. Вторая полка. Феликс удивлённо поднял глаза. Несколько секунд он внимательно изучал моё лицо, пытаясь найти насмешку или осуждение. Не найдя ничего, он слегка изменился в лице. Это ещё не была улыбка. Но это был первый настоящий признак спокойствия с момента его появления здесь. — Хорошо, — тихо сказал он. — Спасибо. Сделка между нами определённо умерла. Но пока мы сидели в холодном сером свете и пили горький кофе, тишина между нами больше не была оружием. Она стала перемирием. POV:Феликс Тепло кружки просачивалось в мои ладони, резко контрастируя с ледяной болью, поселившейся глубоко в костях. Я смотрел на тёмную поверхность кофе, наблюдая, как пар поднимается вверх и растворяется в воздухе между нами. Он не спросил. Сердце всё ещё странно трепетало в груди, но удушающая тяжесть стыда постепенно отпускала. Годами я репетировал ложь, которую расскажу, если кто-нибудь узнает правду. Если кто-нибудь услышит уродливую, рваную реальность, живущую в моей голове. У меня был готов сценарий. Про кошмары. Про стресс из-за учёбы. Про старые медицинские проблемы. Но Хёнджин не хотел сценарий. Он даже не требовал названия. Он просто сидел напротив со своей кружкой, а синяк под глазом молчаливо свидетельствовал о совсем другом виде насилия. — Я потом поем, — тихо сказал я. — Курицу. Спасибо. Хёнджин только коротко кивнул. Он не пытался заполнить тишину жалостью или осторожными словами. Он относился ко мне точно так же, как вчера до моего срыва: прямо, грубовато и совершенно без сентиментальности. И впервые за двадцать один год именно это было мне нужно. Он не ходил вокруг меня на цыпочках. Не обращался со мной как со стеклянной вазой. Он относился ко мне как к человеку, который получил тяжёлый удар, поднялся на ноги и теперь просто нуждается в чашке кофе, чтобы прийти в себя. Я сделал ещё один глоток. — Лента... — начал я, глядя в сторону своей комнаты. — На двери. Спасибо, что сделал это. — Теперь защёлка держит достаточно крепко, чтобы сквозняк её не открывал, — ровно ответил Хёнджин. — Если захочешь запираться, купи за углом дешёвый засов. Я его прикручу. Только больше не пользуйся этой латунной ручкой. Она своё отслужила. — Хорошо. Я посмотрел на его запястья. Белый спортивный тейп всё ещё был намотан на кожу. И тут я заметил тонкую красную царапину над большим пальцем. Мою царапину. След от ногтей, которыми я в темноте цеплялся за него. Грудь болезненно сжалась. Он встал между мной и моим худшим кошмаром. И даже не колебался. — Я не хотел тебя поцарапать, — тихо сказал я. Хёнджин взглянул на руку. Потом снова на меня. Лицо оставалось абсолютно невозмутимым. — Феликс, мне по работе в лицо прилетают удары от тяжеловесов. Царапина от парня в огромном худи в лучшие моменты моей карьеры точно не попадёт. Из моего горла вырвался неожиданный тихий смешок. Почти смех. Хёнджин заметил это. В уголках его глаз мелькнуло едва заметное смягчение. Он поставил пустую кружку на стол и поднялся. — Я в зал. Он закинул спортивную сумку на плечо. Остановился у двери. — Сынмин и Чанбин сегодня не вернутся. Квартира твоя. Поспи, если сможешь. Выглядишь ужасно. — Хорошей тренировки. Замок щёлкнул. Дверь открылась. Затем закрылась с тем самым тяжёлым глухим стуком, который раньше приводил меня в ужас. Но теперь, когда его шаги стихли на лестнице, тишина квартиры 3B уже не казалась холодной. Я сидел один за стойкой, обхватив кружку руками. Стены всё ещё были тонкими. Квартира всё ещё оставалась мрачной. Призраки всё ещё ждали в темноте. Но, посмотрев на чёрную ленту, удерживавшую дверь моей комнаты закрытой, я понял, что больше не совсем беззащитен. Я ещё долго сидел на металлическом табурете после того, как дверь захлопнулась. Кофе остыл. Без Хёнджина квартира казалась огромной. Обычно пустая комната приносила облегчение. Можно было перестать изображать нормальность. Но сегодня тишина ощущалась иначе. Как пространство после сильной бури — воздух уже очистился, но всё вокруг ещё остаётся мокрым и болезненно уязвимым. Я поставил кружку в раковину, сполоснул её и протёр столешницу. Привычки трудно ломать. Даже если Хёнджин сказал, что ему всё равно на шум и сломанный замок, я не хотел испытывать судьбу. Не хотел становиться обузой. Тяжёлыми шагами я вернулся в коридор. Остановился возле своей комнаты и посмотрел на полосы чёрной ленты вокруг защёлки. Толкнул дверь. Она не дребезжала. Не скрипела. Просто открылась с приглушённым сопротивлением. Я вошёл внутрь и закрыл её за собой. Она держалась идеально. Без ключа. Без замка. Я прикручу его тебе. Его голос снова прозвучал в памяти. Он сказал это так буднично. Словно починить дверь после того, как твой сосед пережил психотический срыв с криками в два часа ночи, — обычное субботнее дело. Я подошёл к матрасу и поднял маленький брелок в виде плюшевой белки, упавший на пол во время моей борьбы во сне. Провёл пальцем по мягкой ткани. По крошечным вышитым глазам. — Мы в порядке, — прошептал я пустой комнате и спрятал брелок под подушку. Потом забрался на неубранную кровать, даже не снимая худи и спортивных штанов. Теперь, когда адреналин окончательно выгорел, усталость навалилась всем своим весом. Горло всё ещё саднило, напоминая о криках, которые я не смог сдержать. Я натянул тонкое одеяло до плеч и лёг на бок лицом к стене. Обычно после такого кошмара страх оставался на несколько дней. Я вздрагивал от каждой тени. По несколько раз проверял замки. Запирался в ванной просто ради чувства безопасности. Но сейчас, когда я закрыл глаза и вдохнул едва уловимый запах кофе и холодного утреннего воздуха, принесённого с кухни, сердце билось ровно. В этот раз мне ничего не приснилось. Я просто провалился в глубокий тяжёлый сон, удерживаемый одной мыслью: Даже если сегодня ночью буря вернётся, дверь выдержит.