Close Quarters

POV:Феликс Плинтусы в коридоре были коричневыми, но если прислонить щеку к дереву в том месте, где труба радиатора уходила в пол, можно было увидеть крошечный белый пузырек краски, похожий на птичий глаз. В доме всегда было слишком шумно, потому что нас, шестерых детей, бегало по узким комнатам, но сегодня воздух был другим — густым и тяжелым, как серый туман, поднимающийся над рекой перед ливнем. Мама была в продуктовом магазине у главной дороги, чтобы купить тяжелые синие пакеты с молоком, а мои старшие братья были внизу, в подвале, их ботинки издавали глухой, отдаленный стук по половицам, когда они переносили мешки с углем. Я сидел однин в углу своей спальни и рисовал пальцем круги на синем одеяле. Моя сестра-близняшка была внизу, на ступеньках крыльца, со своей пластиковой куклой; ее тихий голосок напевал мелодию, которая доносилась сквозь сетчатую дверь, словно жужжание пчелы. —Феликс. Голос доносился не из кухни. Он доносился из большой комнаты в конце коридора, где у стены стоял тяжелый деревянный шкаф. Это был папин голос, но он был хриплым, словно у него во рту был полный рот серого песка с клумб. Я встал, носки немного скользили по гладкой деревянной поверхности дверного проема. Колени замерзли, потому что вчера мама постирала длинные шорты с красными пластиковыми пуговицами по бокам. Когда я проходил мимо лестницы, моя старшая сестра уже не занималась уроками. Она сидела очень прямо на нижней ступеньке, крепко сжимая карандаш в обеих руках, ее глаза были широко раскрыты, как серебряные монеты, которые папа хранил в маленьком керамическом лотке рядом с ключами. Она не смотрела на меня, когда я проходил мимо. Она просто смотрела на стену, где стояла подставка для зонтов, ее лицо было совершенно бледным. Дверь в большую комнату была распахнута настежь. Свет внутри был тёмно-зелёным, потому что тяжёлые бархатные шторы были натянуты до самого стекла, удерживая запах старых пивных банок и холодного жира от плиты. Там был мой старший брат. Он стоял на коленях прямо посреди ковра, прижавшись лбом к темному шерстяному узору, его плечи двигались вверх и вниз короткими, тяжелыми рывками. Он издавал тихий, влажный звук носом — такой же, как тот, что я издавал, когда царапал голень о железный забор за гаражом, но гораздо громче, как будто ему не удавалось удержать воздух в груди. Над ним стоял папа. На нём не было ботинок, только толстые серые шерстяные носки, а брюки были расстёгнуты сверху. В правой руке он держал толстый кожаный ремень — чёрный с двойными серебряными зубцами, который всегда висел на крючке за дверью ванной. Кожаный ремешок был сложен пополам, металлическая пряжка свисала у его лодыжки, словно тяжелый маятник. —Посмотри на него— сказал папа. Он не посмотрел на меня; он опустил взгляд на затылок моего брата, его лицо было очень красным под зеленым светом из окна. —Посмотри, что он делает, когда бухгалтерская книга не стоит ровно. Посмотри на баланс. Я сделал два маленьких шага на ковер, мои пальцы ног утонули в темной шерсти. Я не понимала, почему в комнате так тихо, если мой брат плачет. Спинка синей школьной рубашки моего брата была полностью испорчена. Ткань была разорвана длинными прямыми кусками, тянувшимися от лопаток до петель для ремня, синий хлопок был пропитан густой, ярко-красной жидкостью, похожей на клубничный сироп, которым мама поливала мороженое во время школьных каникул. Кожа под рубцом была разорвана на широкие, грубые полосы, похожие на маленькие рты, открывающиеся в белом мясе, а красная жирная жидкость медленно и размеренно капала на темные волокна ковра. —Феликс, — выдавил мой брат, протискиваясь сквозь шерсть. Он не поднял головы, но его пальцы вцепились в ковер, пока костяшки пальцев не побелели. —Феликс… возвращайся. Возвращайся в свою комнату. Не смотри на пол. —Он останется здесь— прорычал папа. Он сделал шаг вперёд, его тяжёлый серый носок сполз прямо на руку моего брата. Он повернул голову ко мне, его глаза казались очень маленькими и жёлтыми сквозь растрёпанные волосы, а челюсть двигалась так, словно он жевал кусок железа. —Ты думаешь, ты особенный, потому что твоя мать купила этот набитый кусок мусора?— закричал он, его голос внезапно стал очень громким, звук отражался от деревянного шкафа, как петарда, взорвавшаяся в жестяной банке. —Ты думаешь, я хотел всего этого? Мне вообще не стоило заводить детей. Я вообще не хотел ни одного из вас под своей крышей! Вы всего лишь груз на плечах. Кучка ртов, которые ничего не делают. Я не двигался. Мои носки словно приклеились к темной шерсти ковра. Я хотел, чтобы мама вернулась с синими пакетами молока, потому что кухонный ковер был желтым и безопасным, а в комнате, где мы стояли, в углах совсем не было света. —Она хотела тебя! — закричал папаша, поднимая руку в темно-зеленую тень под потолком. Кожаный ремень издал резкий свистящий свист, прорезая холодный воздух. —Эта тупая сука хотела семью! Она думала, что сможет использовать тебя, чтобы помешать мне обналичить счета! Ей нужен был забор, чтобы столб держался крепко, поэтому она подбросила трех случайных работников в мое рабочее место! Кожа сползла вниз. На этот раз пуля попала не в брата. Она попала в голую часть моего плеча, толстый черный край ремня вонзился прямо в кость с тяжелым, взрывным треском, от которого всё на секунду побелело. Сначала боль была не жгучей, а холодной, словно кто-то вдавил в мою плоть железный кубик льда, кожа мгновенно разорвалась, образовав влажную, жгучую полосу, от которой у меня подкосились колени. Я упал вперед на ковер, щека ударилась о шерсть прямо рядом с плечом брата, рот открылся, чтобы закричать, но из него вырвался лишь тихий, сухой хрип, на вкус как пыль с пола. —Прекратите! Прекратите, он же всего лишь ребёнок! Внезапный порыв ветра обдал мое лицо. Моя старшая сестра сбежала вниз по лестнице с площадки. Её рабочей тетради уже не было; её длинные каштановые волосы развевались за спиной, когда она бросилась ко мне, её маленькие ручки тянулись, чтобы прикрыть мою голову от тёмной тени шкафа. Она так сильно дрожала, что цокала зубами, прижавшись лбом к моей шее, чтобы кожаная обивка не ударила меня по ушам. —Вылезай и не прячься! — взревел папаша. Он не стал поднимать пояс. Он опустил левую руку, его толстые пальцы схватили воротник ее желтого свитера и скрутили шерсть, пока у нее не перехватило дыхание. Одним тяжелым движением плеча он отбросил ее тело от ковра — короткий, жестокий бросок, который отбросил ее фигуру на узкую площадку пола. Ее тело с громким, глухим стуком ударилось о край обеденного стола из темного дуба. Дерево не сломалось, но её голова издала резкий, глухой треск об угол ножки, прежде чем она соскользнула на линолеум, ноги запутались в скатерти, а каштановые волосы упали вперёд, закрывая глаза. После удара о стол она ничего не сказала. Она просто лежала там совершенно ровно, пальцы разжимали карандаш, пока пожелтевшее дерево не прокатилось по полу и не остановилось прямо у моей туфли. Зеленый свет в комнате начал вращаться, коричневые плинтусы и темный шкаф превратились в длинный, правильный круг, в котором не осталось ни одного выхода на свободу.  POV:Хёнджин Щелчок двойного засова на входной двери уже три часа как застрял в памяти, но воздух в квартире 3B всё ещё был натянут тем холодом, который мы принесли с улицы. Я лежал на спине в темноте своей спальни, закинув руки за голову и уставившись в серое водяное пятно возле светильника. До боя оставалось пять недель, и мой мозг должен был прокручивать схему левого джеба чикагского парня — проверять дистанцию задней ноги, тайминг контратаки, держать фокус строго функциональным. Но кухня по соседству была слишком тихой. С тех пор как случилась сцена с пиццей на столешнице, когда чёрная майка оставила его обнажённые плечи открытыми комнате, в квартире будто исчезла прежняя структура. Перемирие, которое мы заключили во вторник, было абсолютной фикцией, все записи в воображаемой «ведомости» расплылись из-за воспоминания о его коже под моими ладонями и запаха коричного мыла, который всегда тянулся за ним в коридор. Внезапный, резкий звук прорезал стену. Ах—ах—нет— Это не был обычный стон и не тот мягкий, ритмичный сбой дыхания, который он иногда издавал, когда ночью начинали щёлкать трубы отопления. Это был высокий, тонкий, первобытный крик — испуганный, задыхающийся всхлип, как у пятилетнего ребёнка, которого поймали в зубьях железного забора. Я сорвался с матраса ещё до того, как звук успел затихнуть. Босые ноги ударили по холодному линолеуму коридора одним отточенным шагом, плечом я задел дверной косяк, выбрасывая тело в проход. Дверь в комнату Феликса чуть качалась на петлях, серый железный засов был полностью открыт, отражая бледный голубой зимний свет с балконного окна. — Мама… нет… стол… она ударилась о стол… Слова были сдавленными и быстрыми, лишёнными ровного дневного словаря. Он метался. Я влетел в дверной проём, сразу же нащупывая в темноте край матраса. Феликс свернулся в плотный защитный ком под тяжёлым зелёным одеялом, подтянув колени к подбородку, а маленькие пальцы вцепились в белую ткань наволочки с такой силой, будто могли разорвать швы. Его лицо было почти прозрачным в серебристом свете луны. Лоб залит холодным потом, из-за которого светлые пряди прилипли к вискам, как мокрая трава. Челюсть дрожала так сильно, что зубы быстро и беспорядочно стучали друг о друга, грудь под серыми спортивными штанами ходила короткими, рваными вдохами, не позволяя воздуху задержаться в лёгких. Он всё ещё был там, в доме. Всё ещё бежал через колючие ветки в темноту. — Феликс, — прорычал я низким, тяжёлым голосом, опускаясь коленями на край матраса. Дерево под нами громко скрипнуло, заполняя тихую комнату, как колокол. — Феликс, смотри на меня. Проснись. Он не открыл глаз. Резко дёрнул плечами, ещё глубже зарываясь в подушку, и из горла наконец вырвался низкий, влажный всхлип — звук настолько сырой и незащищённый, что у меня сердце дёрнулось в беспорядочном рывке. — Не… не смотри на пол, — прошептал он, голос ломался в тишине квартиры. — Ремень… он слишком громкий… Он был полностью заперт за железной пластиной. Мне никогда раньше не приходилось утешать пострадавшего. В залах Инчхона, когда лёгковес получал тяжёлый удар в печень и начинал захлёбываться собственным состоянием, ему не держали руку — ему бросали холодное полотенце на шею и говорили вернуться в стойку, чтобы начался следующий раунд. Там не проверяли ведомости слёз. Там сохраняли функциональность структуры. Но, глядя на резкую бледную линию его шеи и на то, как пальцы путаются в хлопке, правила лагеря явно не работали. Я забрался прямо на кровать, запутав длинные ноги в тяжёлом зелёном одеяле, и лёг позади него. Не спрашивая разрешения и не учитывая границы, которые мы провели в среду утром. Я обхватил его за талию, большой, огрубевшей ладонью прижимая тонкий чёрный топ к его телу, и притянул дрожащую, застывшую фигуру к своей груди. Контакт был как удар в железный столб посреди зимней дороги. Его позвоночник полностью застыл, когда я коснулся его спины, дыхание застряло в горле резким срывом. — Я держу тебя, Ликс, — пробормотал я в мокрые волосы у его виска, голос ушёл в низкое, хриплое рычание, которым обычно говорят в углу после боя. Левая рука сильнее обхватила его живот, фиксируя тело в центре. — Перестань дёргаться и держи голову ниже. Дом заперт. В коридоре никого нет. Он судорожно вздрогнул, смещаясь спиной назад, пока его плечи не оказались полностью в «кармане» моей груди, а маленькая рука тут же вцепилась в плотную ткань моего худи. Он не проснулся. Кошмар не оборвался, но лёд в его теле начал таять: жёсткое напряжение в коленях исчезало, и вся поза становилась мягче, податливее. Он выдохнул долгий, мокрый вздох мне в шею — звук такой усталый и глубокий, будто он держал его внутри весь день. Его кожа была холодной от пота, но тепло моих ладоней удерживало границу. Я закрыл глаза, прижимая подбородок к макушке его светлых волос с запахом корицы, и слушал ровный, тяжёлый ритм его сердца, который постепенно начинал совпадать с моим дыханием. Эта договорённость давно была мертва, а наша «дружба с привилегиями» — полной ложью. Но следующие четыре часа, пока снег за окном накрывал неоновые вывески района тихим ледяным покрывалом, я собирался удерживать периметр — и монстр из его прошлого не получит ни миллиметра через этот засов.