Твои белые розы и красные розы

Солнце целовало лепестки роз так, словно хотело выпить их цвет до дна, и Миги, младший из близнецов, стоял на коленях в траве, вдыхая этот пьянящий аромат, как будто воздух состоял из растворенных снов. Его голубые глаза, чистые и влажные, как утреннее небо после дождя, бегали от бутона к бутону, не в силах выбрать — белые, похожие на снег, который никогда не тает, или красные, словно капли крови, застывшие в сладкой агонии. Дали, его отражение с более строгой линией губ, стоял в тени высокого куста, сложив руки на груди, и наблюдал за братом с тихой настороженностью хищника, изучающего свою жертву. Его светлые волосы, такие же, как у Миги, казались чуть холоднее из-за того, как он держал голову — гордо, неподвижно, как статуя, высеченная из мрамора, который только притворяется теплым. — Дали, эти розы такие красивые, — выдохнул Миги, поворачиваясь к брату, и его улыбка была такой яркой, что могла бы растопить вечную мерзлоту. — Да, красивые, — согласился Дали, но голос его звучал как скрип снега под сапогами — ровно, безэмоционально, хотя внутри у него что-то закипало, словно лава под корой земли. Миги протянул руку к белой розе, пальцы дрогнули от нетерпения, и шип вошел в подушечку с такой легкостью, будто сам цветок защищал свою девственность. Младший ахнул, отдернув руку, и на коже выступила алая капля, такая же яркая, как те розы, что манили его с другой стороны. Дали покачал головой, и его движение было медленным, почти театральным, когда он достал из кармана влажную салфетку и схватил запястье брата. — Дурак, нужно осторожно, — прошептал он, склонившись так низко, что его дыхание коснулось ранки, и Миги почувствовал, как мурашки побежали по спине, будто кто-то провел пером по позвоночнику. Старший близнец обрабатывал царапину с нежностью, которую обычно прячут за семью замками, и его пальцы задержались на коже чуть дольше, чем требовали приличия. Миги заворчал, но внутри у него разлилось тепло, похожее на глоток горячего чая в зимнюю стужу — братская забота, но с привкусом чего-то запретного, что они оба не решались назвать вслух. Миги снова уставился на розы, но теперь его взгляд стал другим — более глубоким, словно он искал в лепестках ответы на вопросы, которые боялся задать. А Дали, воспользовавшись моментом, покраснел — всего на мгновение, но краска залила его щеки так быстро, что он сам испугался своей реакции. Он взял садовые ножницы, блеснувшие на солнце, как лезвие кинжала, и срезал одну красную розу. Стебель хрустнул под металлом, и Дали почувствовал, как это слово — хруст — отозвалось где-то в груди, словно он перерезал пуповину между собой и реальностью. Он смотрел на цветок, и в голове у него вихрем проносились мысли: красное — страсть, кровь, сердце, которое бьется в унисон с другим, и эта роза была символом всего, что он не мог сказать словами. Ведь между ними, близнецами, была связь, которую нельзя разорвать — как нити, сплетенные в один канат, или как две реки, которые сливаются в одно море, даже если их воды разного цвета. Дали тихо подошел к Миги, и трава под его ногами шелестела, выдавая каждое движение, но младший не обернулся, пока не почувствовал розу у своего лица — алый бутон касался его щеки, как поцелуй, которого он ждал всю жизнь. — Дали, — выдохнул Миги, и его голос дрогнул, когда он повернулся и встретил взгляд старшего брата. Тот смотрел на него с такой смесью нежности и голода, что воздух между ними начал плавиться, превращаясь в сладкий сироп, в котором тонули все слова. Миги покраснел — сначала шея, потом лицо, и наконец уши, ставшие похожими на два маленьких заката. — Это тебе… — тихо сказал светловолосый, и его голос сел так, будто он только что пробежал милю на спор. Он кашлянул, смущаясь собственной неуклюжести, и протянул розу чуть вперед, как будто предлагал не просто цветок, а часть себя — ту, которую он прятал под маской серьезности. Миги долго смотрел на брата — секунды тянулись, как резина, и каждая из них весила тонну. Но потом он улыбнулся — так открыто, так доверчиво, что у Дали сжалось сердце, — и принял розу, поднеся ее к носу. — Спасибо, Дали. — сказал он, и запах цветка смешался с запахом пота и травы, создавая аромат, опьяняющее чище любого вина. Их взгляды встретились — два океана голубизны, которые искали друг друга годами, и теперь они столкнулись, и от этого столкновения по телу побежали искры. Миги чувствовал, как сердце колотится о ребра, как пойманная птица, а Дали — как оно бьется где-то у горла, готовое выпрыгнуть наружу. Старший близнец не мог больше ждать. Время остановилось — солнце замерло на небе, птицы перестали петь, мир сузился до одного движения. Он шагнул вперед, сокращая расстояние, и его губы нашли губы Миги — мягко, почти робко, но с такой отчаянной жадностью, что это напоминало утопленника, который глотнул воздуха в последний раз. Миги вздрогнул от неожиданности, его руки замерли в воздухе — и сдался. Его тело расслабилось, веки опустились, и он почувствовал, как тепло брата передается ему, заполняя каждую клетку, словно солнечный свет просачивается сквозь поры. Он чувствовал губы Дали — сухие, но нежные, пахнущие чабрецом и медом, и этот вкус был таким правильным, что Миги захотелось провалиться в него с головой. Они отстранились, и воздух между ними казался вязким, как патока. — Тебе эта красная роза к лицу, — признался старший, и его голос дрожал, но в нем звучала правда, чище, чем вся ложь, что они говорили себе раньше. Миги покраснел, как помидор на грядке, и молча взял ножницы. Металл лязгнул, разрезая стебель белой розы, и он, не глядя, заложил цветок за ухо старшего брата. Лепестки коснулись его волос, и контраст — белое на золотом — был таким разительным, что Дали показалось, будто мир перевернулся. — А тебе белая идёт, — выдохнул Миги, и его улыбка была похожа на солнечный зайчик, прыгающий по стене. Дали улыбнулся — впервые за этот день, — и его лицо, обычно холодное, стало таким живым, что Миги почувствовал, как в груди что-то лопнуло, как пузырек с теплом. Они взялись за руки — пальцы переплелись, как корни двух деревьев, растущих из одной земли, — и пошли к дому. Трава под их ногами шептала древние тайны, розы провожали их взглядами, а впереди ждала дорога, которая теперь была устлана не просто камнями, а алыми и белыми лепестками их общей клятвы.