Наша — юность

      Когда жизнь уходит из под ног, стоит ли говорить, что где-то в груди всегда горит желание доказать всему миру, что дурак здесь не ты. Кто угодно, но только не ты виновен. Каким бы ни было обвинение, каким бы несправедливым становилось всё вокруг, обычно всегда существует нечто, дающее возможность жить.       Мир так любит делать крутой разворот назад, будто планета, в попытке сделать прыжок и «па». Пытаться прыгнуть выше собственной головы, когда уже кажется, что это просто не возможно. Пробираться сквозь джунгли, выросшие из твоих собственных ошибок и страхов — и обильно политых обидами, хочется, чтобы всегда существовало место, куда можно было бы вернуться.       Не каждый может найти своё место, не каждый готов его искать, даже если оно находится совсем рядом, почти под твоим боком. Мы ищем дом в далеком месте, когда спим и живём в тепле и уюте. Мы ищем людей, готовых нас понять и принять, когда нужно лишь протянуть руку вперёд, находя другую.       Жизнь — это не прополотая грядка, за которой нужно ухаживать, пока руки не сотрутся в кровь. Обильно удобрять — надеждой, мыслями и чувствами, которые нельзя опорочить пустыми словами и обещаниями. Иначе завянет, сгниет и придется пожинать плоды собственной глупости.

***

      Лето всегда было чем-то особенным. То самое время года, которое все ждут с нетерпением и надеждой, что прохладная весна уступит дорогу яркому лету. Растопит не столько холод улиц, сколько мерзлоту в одиноких сердцах, окутывая их жаркими объятиями.       А у каждого времени года был свой особый аромат. Именно тот самый, который узнает любой человек, хоть раз вдохнувший полной грудью воздух сезона. Лето пахло зелёными полями, горьким привкусом на языке от скошенной травы и удушливым ветром. И не всегда можно ожидать, что придётся по душе любому человеку атмосфера таких моментов.       Лето несет за собой запах каникул для детей, когда вечерами, под окнами домов, раздаются крики и смех, когда все ждут всего одного друга из своей компании, стоя под окнами его квартиры. Когда зовут гулять, машут руками, зазывая на приключения.       И ощущение приближающегося отпуска для взрослых, что весь год отмокали в своих душных кабинетах. И радость на их лицах, в такие моменты, похожа почти на что-то детское и далёкое, едва ли не забытое.       А ведь словно только вчера земля была влажной от снега, а сейчас асфальт серый и усталый после холодных дней. Солнце скользит по крышам домов, согревая их снаружи, когда изнутри уже идёт полная подготовка к летней поре и заслуженному отдыху.       Во дворах расцветали нежные бутоны, заботливо посаженные старыми соседками ещё в мае. И будто весь город наблюдал, как вместе с природой зацветут ещё и детские мечты, когда ждёшь и веришь, что всё может измениться.       А ветер продолжал трепать молодые клёны, что сверкали своей листвой над детскими головами, ожидая, когда сорвут хоть один зелёный лист ради новых впечатлений и воспоминаний.       Город всегда начинал жить рано.       Это не было вызовом миру, просто так существовали люди. Когда эхом по пустым улицам расходился стук тяжёлых колёс о железные рельсы. А старые трамваи один за другим мерно проезжали мимо, подвозя торопливых горожан.       Ещё иногда казалось, что вода испарялась быстрее, чем успевала впитаться в землю. Когда едва заметный пар поднимался от асфальта, устремляясь вверх. Редкие лужицы переливались под голубым небом, глотая солнечные лучи, так и хочется, как в детстве, перепрыгнуть их.       Летом никто не смотрит на время. Потому что кажется, что его много и оно нескончаемо, но лишь моргни глазом и наступит сентябрь с его серым небом и холодными ветрами. А лето станет чем-то далёким, что провожало тебя тридцать первого августа и встретит теперь лишь первого июня.       Солнце давно поднялось с горизонта, заливая землю мягким светом, почти ослепляя, заставляя жмурится от ясного дня и удовольствия.       Именно в одном из близлежащих дворов всегда собиралась одна и та же компания — хорошо знакомая всем соседям — шумные и молодые, неугомонные и нетерпеливые, в своём стремлении всё ускорить вокруг себя, будто они могли опоздать, если задержатся на одном месте слишком надолго.       Всегда одно и тоже место — старые лавочки под беседкой, где с первых дней общения, а после и дружбы, они проводили всё своё свободное время. Где это время словно замедлялось, позволяя провести, растянуть свои жаркие дни под тенями деревьев, ни о чём не беспокоясь.       И музыка разносилась по округе, отражалась от стен, заставляя вставать даже в выходные дни, и всегда сопровождала их.       Им была знакома каждая тропинки района, каждая яма в асфальте, которую годами не могли заделать ленивые рабочие. Здесь было много мест, где можно посидеть, где акустика была лучше и тишина становилась ещё одним их слушателем.       Они всегда торопились, когда пробирались мимо старушек-соседок — слишком шумными были подростки, чтобы пожилые дамы могли их пропустить мимо себя без разговоров. Подобно тому, как весёлая компания собиралась под старой беседкой, так и бабушки упаковывали собой с утра по раньше скамейки перед подъездами. Так и жили в таком ритме с утра и до вечера, здороваясь и прощаясь, иногда только задерживаясь подольше для более длительного разговора, чаще всего мелкие выговоры из-за созданного ими шума.       Они любили бродить и без цели, просто наслаждаясь светлыми днями. — Видел, что вчера Коля из параллельного класса учудил? — Кирилл Громов сыграл бровями, будто говоря, что произошедшее было фурором, которое они надолго запомнят.       Ветер прошелся по земле, поднимая пыль. Сегодня было на удивление ветрено.       Саша вопросительно глянул на друга, подтянув сползающие с плеч чехол с гитарой. — Не томи и говори, раз решил заинтриговать, — беззлобно пихнул светловолосого друга в бок.       Кирилл коротко хохотнул, делая ответный тычок, и закинул руку за плечо рядом идущего Никиты.       Никита с блеском в глазах глянул на друга-музыканта, он то был вчера рядом с Кириллом, и оба видели всё, что произошло, а ещё последствия зафиксировали. — Гляди, — парень протянул Корнееву телефон, — внимательно смотри. Колян так красиво сверху вниз плюхнулся, когда на скейтборде пытался сальто с перил провернуть. Это был лучший кувырок, что я видел!       Под конец предложения Громов засмеялся.       Саша смотрел и не мог не испытывать к Коле некоторое сочувствие.       Кувырок, как и сказал Кирилл, был… впечатляющим. Даже сквозь видео, он будто услышал, как треснула кость в его ноге, от неудачного приземления.       Следующие фото, а после и ещё одно видео были после приезда Скорой помощи. Красно-синие мигалки светили сквозь экран, а звук сирены звучал, как крик о помощи. Это было даже грустно. Возможно, смешно, но, по большой части, у самого Саши будто образовалась фантомная боль только от одного взгляда на парня по ту сторону экрана. — М-да, видимо, плохой день был у Коли, — удрученно покачал головой Саша. — Ха, это ты мягко загнул, — Громов усмехнулся, в голове прокручивая вчерашние события. — Было интересно. — Ну-у, «интересно» — это не точное слово. Скорее, ужасное и смешное одновременно, — Арсеньев Никита был больше согласен с Сашей, чем с Кириллом. — Скучные вы, парни.       Громов заложил вторую руку за голову Корнеева, стараясь не трогать гитару, иначе настучат по голове. — Давайте отбросим мысли в сторону, и как следует повеселимся, пока лето не прошло мимо нас.       И это было даже не вопросом, а неким утверждением, будто Кирилл уже знал, что его друзья согласятся. И был бы прав. — В этот раз место выбираю я, — без права на выбор заявил Саша, уже на ходу вспоминая прошлый заход в близлежащее кафе, где была устроена некрасивая сцена, с участием почти всей из группы. Мелкий штраф был уплачен, и их отпустили. Но осадок остался у всех четверых.

***

      Дни пролетали незаметно — так всегда было, когда рядом находятся друзья. Словно ветер, жизнь пролетала мимо, лишь иногда давая возможность догнать её. Но даже так, каждое утро было особенным, неповторимым и его хотелось запомнить, даже если могло показаться, что ничего важного в нём не произошло.       С утра и до вечера гуляли. А никто и не удивлялся, особенно родители, что их дети уходили стоило солнцу подняться с горизонта, а закату поглотить весь город. И хорошо, если вернуться домой, а не продолжат гулять до утра.       Кирилл всегда был душой компании. Он был не таким тихим мечтателем, как Саша; не вздыхал, как их друг Антон, когда его девушка не могла найти время, чтобы погулять с ним или всем вместе; и точно не мог оказывать такую же поддержку, подобно Никите, вечно пытающегося всем помочь.       Но именно его идеи, по большей части, могли привести как к великому успеху, так и к краху, когда выговор настигал всех и без исключения.       Но на то он и душа компании, что мог собрать всех, даже если казалось, что человек не придёт — всё происходило с точностью да наоборот.       Всего через полчаса со звонка всем и каждому — состоялся сбор.       Длинные и светлые дни, которые никто не должен был упускать. Даже если опоздание становилось не красиво долгим, все приходили просто поближе к окнам друзей, ожидая внизу. — Ты когда-нибудь слышал что-то более глупое, чем Болканский и его идея о том, что все должны обязательно смотреть только на него и его игру, — Кирилл сморщил нос, будто говорил о чем-то противном.       Никита вздернул брови вверх, удивляясь. — А вы не ходите на его игры?       Громов медленно повернулся к нему, пытаясь понять, правильно ли он всё услышал. — Он с пяти метров не может в пустые ворота попасть мячом. А ты говоришь, что ходишь и смотришь?       Арсеньев пожал плечами, откинувшись на спинку старой лавочки. — Хожу, чтобы немного посмеяться, — сдержанно улыбнулся, пытаясь сдержать смех.       Саша настраивал гитару, выслушивая её звучание. Не отвлекаясь, он отметил: — Так пол двора ходит именно за этим.       Компания дружно рассмеялась.       Юли всё ещё не было. Обычно она уже сидела бы рядом с ними и смеялась над шутками и глупыми ситуациями. Но и сегодня не нашла для них времени. — А Антон задерживается, — заметил Громов, снова оглянувшись.       Ветер качал листья, сорвав и закружив их в легком танце, уносил вверх.       Никита откинул голову назад — мир перевернулся вверх ногами. Но именно так он заметил, как к ним приближаются. — О, смотрите, Берестов идёт, — поднялся с места, уже устав ждать.       Вид у парня был уставшим и немного измученным. Он пожал руки всем присутствующим и, дождавшись пока все встанут, пошел дальше. — Опять хандрит, — шепнул Кирилл Никите. Тот подал плечами, но внимательным взглядом посмотрел в спину идущего друга.       По выбритому виску парня стекла капля пота. Солнце поднималось всё выше, нагревая воздух и окутывая запахом травы и плавкого асфальта.       Кирилл догнал друга, быстро заглянув ему в лицо. Оно было таким мрачным, что у Громова в душе появилось чувство, что дело явно не в Юле. Девчонка то была хорошая, они все знакомы и общение было частым, как их совместные гулянки.       Правда, Журавлева считала Громова тем ещё раздолбаем — и всегда качала головой на его выходки, предпочитая держать какую-то дистанцию, просто, чтобы по голове случайно не прилетело. — Народ, я снова уезжаю в конце месяца в деревню, — как-будто между прочим произнес Кирилл, пытаясь понять, слушает ли его Антон. Парень кивнул. Почти машинально. Громов переглянулся с парнями, те выглядели такими же удивленными. — Ну, ты же помнишь, Антон, как я привез вам молоко и сыр? — забавно было слушать, как молодой городской парень рассказывал о деревне, как о чем-то обыденном. — Это были лучшие продукты. Мы с дедом всё сами — этими самыми руками собирали и взбивали.       Похвастался Кирилл, закидывая руку за плечо, и оглянулся на друзей. Саша покачал головой, все же оценив попытку подбодрить. Никита неловко улыбнулся, указывая пальцем на все ещё удрученного Антона.       Берестов издал тихий вздох, даже не пытаясь скинуть руку немного наглого друга. Просто шёл вперёд, по уже знакомой ему дороге, не оглядываясь по сторонам, не пытаясь хоть как-то поддержать разговор.       Тёмные волосы трепал ветер, было жарко, а на душе ещё хуже.       Никита подошел ближе, слегка толкнув Антона вбок, пытаясь разрядить обстановку, на равне с Громовым. Он улыбнулся — ободряюще, всем своим видом показывая, что всё ещё наладится, чтобы у него не произошло. Берестов ответил лёгкой улыбкой, но была она такой вымученной, что не оставалось сомнений: что-то случилось. И это «что-то» было такой проблемой, что мешало ему жить. — Как Юля поживает? — спросил Саша, удобнее устраивая на плече чехол гитары. Она никогда не была ему весом — его отдушина, с которой он не расставался. — Нормально.       Ответ таким сухим и ломким, что заставил даже Громова, который не отличался ответственностью, слегка нахмуриться. — Нормально? И только? — переспросил, уже ни в чём не уверенный. Ответы приходилось вытягивать, словно клешнями. — Мы её уже две недели не видели.       Антон промолчал, поджал губы и опустил голову.       Под ногами был только серый асфальт — бугристый и с трещинами по краям бордюров. Тишина была глухой и тяжелой. Сегодняшнее утро было совершенно другим.       Никита быстро подхватил, уже немного подпирая. Они все чувствовали, что ещё немного и Берестов сдастся. Не ради какой-то правды — ради их друга. Если его что-то тревожит, они не могут стоять и молчать. Это была их дружба. Это была их связь. И они не могут так просто потерять её. — Вы не ссорились? Может поругались? Пары часто ругаются, даже из-за мелочей. — Нет.       Его ответы не содержали ответов, которые они пытались получить. — Всё. Хватит, — Кирилл обогнал Антона, встав перед ним каменной стеной. Берестов поднял уставший взгляд. Он просто ждал, что сейчас закончится этот допрос. — Всё сложно, — сказал больше, чем простое «нет».       Саша положил руку на плечо Берестова и слегка сжал его, бросая взгляд на вставшего впереди Кирилла. Его методы были почти детскими, но упрямства ему было не занимать. Это признавали все. — Насколько сложно? Мы можем помочь. Ты только скажи нам, что случилось. Мы не оставим вас.       Антон сложил руки на груди, будто пытался защитится от заботы. Кто хотел просить своих друзей о помощи, когда знал, что это может принести им неприятности. Внутри боролась надежда, что всё может закончиться гораздо быстрее, но ожидания, которые он бы возложил на них были бы грузом.       Со стороны всё выглядело так, словно Антон внутри борется сам с собой. Он поджимал губы, бросал взгляды то на друзей, то на цветы на клумбе. Цветы. Он дарил Юле цветы. Потому что она напоминала ему прекрасный бутон, который он пытался защитить. Но он был один, когда ей нужна была помощь. Им обоим была нужна помощь.       Берестов посмотрел на друзей. Они стояли рядом с ним, в ожидании, что он поделится с ним своими бедами. Они всегда были такими — понимающими, дружными и бесстрашными. Вместе они добивались куда больше, чем в одиночку.       И он решил… — Нам не дают прохода. Ещё с весны…       Саша крепче сжал плечо Антона. Он нахмурился, уже понимая, что дело серьезнее, чем он ожидал. Просто так ни к кому не пристают. — Кто? И как это началось? — спросил уже Кирилл. Игры кончились и настало время действовать. Если один из них в беде, остальные ждать не будут.       Антона наконец поднял голову, посмотрев сначала в глаза Громова, а потом в небо. Облака стояли в небе, как что-то неизбежное. Вот он и сказал правду. И ощутил, как внутри стало немного легче. — Кажется, её старые знакомые, даже одноклассники.       Училась Журавлева в другой школе, знакомых у неё было наверняка много. И такая девушка обязательно имела не только друзей, но и недоброжелателей. Это заставляло Берестова чувствовать себя не способным её защитить.       Его друзья теперь стояли и внимательно слушали, не перебивая. — Она почти не выходит из дома. Пишет и звонит, но выходит только в школу — я её провожаю, но тоже чувствую, как в спину смотрят. Там, в школе, всё тише — никто не будет в открытую устраивать что-то. Но вне стен всё по-другому, — Антон на мгновение замолчал, подбирая слова. — Они ждут и, мне кажется, они явно знают чего хотят.       Никита, как самый мало конфликтный, уточнил: — Ты ругался с кем-то? Может дрался? Или Юля кому-то насолила?       Антона задумался, стоит ли говорить. А потом увидел их взгляды — они не могли уже остановиться, когда он уже начал говорить. Парень устало вздохнул и выложил: — Был. Весной, как и сказал, драка была за школой. Я вмешался, ну, знаете, как это обычно бывает, когда защищают, а потом за это ещё и получают, — уже раздраженно дернул рукой, но тут же взял себя под контроль. — Наступило лето, а Юля всё ещё не выходит, не гуляет — говорит, что видела тени за углами и слышит шаги за спиной. Она в ужасе, а я ничего не могу сделать. Хотя и сам ощущаю ровно тоже самое, что и она. За нами обоями следят.       Саша задумчиво замычал, раздумывая. Ситуация была не очень, особенно, если Антон говорит, что их передвижения не остаются не замеченными. — Пойдемте, — махнул рукой Кирилл, — до Юльки пройдёмся. Посмотрим, что и как там у неё.       Антон медленно кивнул. Он ходил к ней уже, стоял под её окнами, а она иногда махала ему рукой. Ей было даже страшно даже в окно смотреть. А домой не пускал его отец Юли — Андрей Максимович. Против него не было шансов. И, в каком то смысле, сейчас дома было безопаснее. Он будто боялся, что Антон может обидеть его дочь. Но этот человек, в любом случае, не любил гостей, какими бы хорошими они ни были.

***

      Спустя почти с месяц их скитаний по улицам района, с целью поиска тех самых храбрецов, которые решили катить бочку на их друзей, все пришли к выводу, что они затаились. Это было настолько смешно, что иногда казалось даже глупым. А потом, всё таки поразмыслив, поняли, что были правы. — Они ждут момента? Как в фильме или сериале? — усмехнулся Громов, внимательно осматривая округу.       Месяц назад они успели всё таки заскочить к Журавлевой. Хотя «заскочить» — означало помахать ей снизу и подбодрить выкриками, заставляя её улыбнуться и рассмеяться. Ей была приятна даже такая странная забота.       Парни, сговорившись, брали едва ли не дежурства около её дома. Сначала Юля пугалась этих моментов, и лишь когда объяснили, что к чему, даже успокоилась, зная, что снаружи хоть кто-то есть. Её пугало не столько её состояние, сколько переживание за Антона — парень ходил по улицам каждый день, даже не пытаясь обезопасить себя. Те, кто за ними смотрели, уже должны были сделать шаг.       Кирилл сторожил чаще, и домой ему совсем не хотелось возвращаться. Его отец — Аркадий Андреевич, часто отсутствовал дома. И, как сын служителя закона, он пытался соответствовать, жалко, что не всегда это ценили его родители. Слишком шумный и безответственный — каким его считали родители, не могли заметить его целеустремленности, которая проявлялась именно в таких мелочах: забота о друзьях, их общие увлечения и интересы. — Ты правда думаешь, что что-то грядёт? — Антон тяжело вздохнул — сегодня они дежурили вместе. Они часто вместе что-то делали. Возможно, Берестов должен был раньше обратиться к ребятам, но как же он не хотел их в это втягивать. И, как и ожидалось, втянули в это уже его. — Твои родители вообще в курсе, где ты по вечерам ходишь? Они у тебя такие… специфичные, что даже мне тошно становится.       Антон не пытался обидеть Кирилла, у всех было одно мнение на всех, поскольку все встречались с семьёй Громовых. И такие друзья у их сына восторга не вызывали. Всё было настолько плохо, что даже самого Кирилла — его отец мог оставить за пределами квартиры, поскольку пришёл поздно, никому не сказал, где ходил и игнорирует правила установленные Аркадием Андреевичем. Друзья Кирилла были камнем преткновения в его отношениях с родителями. Но сам парень об этом не переживал — жил, учился, гулял, — а в середине каждого лета ездил в деревню к бабушке и дедушке — единственным людям, которые не пытались учить жизни, будто он был каким-то преступником. — Значит скоро уже поедешь к своим в деревню? — уточнил Антон. Да, с поездок Громов любил что-нибудь приносить друзьям. — Это ведь была твоя идея — сторожить, а сам уезжаешь и бросаешь нас с работой.       Берестов даже пожалел, что его друг уезжает. Была мысль попросить его остаться — нахальная, даже эгоистичная идея, которая не давала ему покоя. Было бы глупо ожидать, что он променяет поездку, которую совершает, в лучшем случае, раз в год, чтобы остаться ради ещё пары недель спокойствия Антона и Юли.       Кирилл усмехнулся. — Ты удивишься, если я скажу, что… остаюсь? — он сыграл бровями, мол, смотри, что я в этот раз учудил. — Завтра утром должен был уезжать. Вот отец и мама удивятся. А в деревню я всегда успею съездить, хотя бы на пару дней в конце лета.       Он так спокойно это говорил, что не укладывалось в голове.       Берестов открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но слова застряли, когда за поворотом раздались голоса. Они вышли им навстречу медленно и неторопливо, будто всё происходило посреди дня, а не ночи. Каждый их шаг был насквозь пропитан уверенным спокойствием, когда человек уверен в своих силах и его ничто не может прогнуть.       Они говорили не громко, но их голоса будто ударяли в самое больное место. Короткий смешок. Улыбка, не представляющая ничего спокойного. Кивки, когда один соглашался с другим. И взгляды, направленные на верхний этаж — туда, где горел свет из комнаты Юли. Антон не мог ошибиться, особенно, когда это было единственное горящее окно. Оно гоняло ярким маяком среди ночи.       Они стояли, не скрываясь в тени, не пытаясь спрятаться среди ночи. Фонари отбрасывали причудливые и жуткие тени от их силуэтов, будто делая их больше, чем они есть.       Их было двое.       А их было пятеро.       И когда взгляд Антона и одного из тех парней столкнулись — то этого хватило, чтобы у обоих вспыхнула искра узнавания.       Это были шаги с каждой из сторон.       Все упустили момент, когда раздался первый звон стекла.       Все упустили момент, когда двор загорелся красно-синими огнями.

***

      Из полиции Антона и Кирилла забирал Аркадий Андреевич. Невозмутимый и крайне спокойной внешности, мужчина не спешил никого ругать, не таким был его характер.       Пробыли парни в участке всю ночь и весь день, и Кирилл полагает, что устроил это именно его отец. Он не может сказать точно, как всё завертелось вчера вечером, но оставить своего друга одного на пятерых он не мог. Кирилл помнил, как началась драка; помнил, как разбилось окно чьей-то квартиры. Осколки посыпались на землю, делая её опаснее для маневров, особенно, когда на Громова навалились сверху и повалились на землю, катая по осколкам. Его перевязанная рука отдавалась болью, а нос жутко ныл — вправляли его уже в участке.       Посмотрев на Берестова, он отметил, как тот щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то через тонированное стекло, но подбитый глаз не давал ему лучшего обзора. Он медленно провел языком по губе, ощущая привкус железа — разбитая губа припухла и местами кровоточила.       Машина ехала плавно, не подскакивая на дороге, не делая резкие маневры, невозможно было понять, что сейчас в машине, где окна тёмные, как сама ночь, а её водитель спокоен, подобно стоялой воде — и едут два друга, сутки назад побывавшие в уличной драке.       Когда они почувствовали, что начали замедляться, а по окончанию и вовсе остановились, раздался щелчок, говорящий, что дверь открыта и можно выйти.       Уже собираясь покинуть машину, парни услышали. — Выходит только Антон.       Это был тон, который не потерпит пререканий. Аркадий Андреевич даже не развернулся к ним.       Кирилл увидел, что его отец остановился около уже знакомого дома. И их встречали. Вернее, только Берестова.       Около машины заваливающегося Антона нежно подхватили тонкие, но крепкие руки. Юля стояла, обнимая парня, и, оторвавшись, осмотрела его лица, едва прикасаясь к его боевым ранам.       В её взгляде было столько благодарности, что у Кирилла застыли слова в горле.       Ругать было некого, только его самого, потому что он был виноват в том, что они провели столько времени в отделении полиции, запертые в клетке. Юльку он винить не мог, как и Антона, что именно из-за них всё началось. Он видел, что Антона она любила, дорожила и то, как сжимала его сбитые в кровь пальцы — говорило о многом. — Спасибо…       Прошептала одними губами, помогая идти Антону. Он сильно хромал, Берестов пострадал сильнее.       Она благодарила за всё: за то, что они были рядом, когда их постигло преследование; за то, что он помог Антону и не бросил, когда произошла драка. Она его ещё поблагодарит.       Громов просто кивнул, не в силах что-то сказать. Он не знает, что ждёт за такой проступок его дома. Но и у его друга был непростой день, который он запомнит навсегда.

***

— Пришёл всё таки.       Поздним вечером его мать встречала их с отцом, она стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди, и крепко держала телефон. Кирилл мог лишь предположить, что она обзвонила его друзей, городские больницы, возможно, полицию, откуда его отец и вытащил вместе с Антоном, парень явно понимал, что морг — это последнее место, где его бы хотели видеть. — Я звонила всем, спрашивала и переживала, где ходит мой сын, — Анна Ильинична поджала губы и отвернулась.       Отец зашёл следом тяжелой поступью, почти закрывая ему путь отхода. По спине прошла волна мелкой дрожи от мысли, что его накажут. Сегодня — это была не просто шалость. Это было удар ниже пояса для Аркадия Андреевича, что его сын — сын полицейского, попал в какой-то обезьянник. — Ты должен был отправиться к бабушке и дедушке сегодня утром, — почти припечатала, в голосе была непонятная ему боль и обида.       Ничего страшного не должно было произойти, если бы в этом году он пропустил поездку или отправился бы на пару дней позже.       Но у родителей было совершенно другое мнение, которое они хотели втолковать своему сыну.       Когда Кирилл поднял глаза, внутри разлилось что-то холодное и тяжелое. Его мама выглядела не просто как женщина, переживающая за сына, а как человек, потерявший нечто большее, чем простые деньги на поезд для своего ребенка. — Звонила мама. Твоя бабушка…       Анна Ильинична сделала глубокий вдох и посмотрела на сына, в её глазах стояли слёзы, которые она уже не пыталась скрыть.       Она протянула сыну телефон. Он видел, как мелко затряслась её рука. Это была рука человека, постаревшего на несколько лет вперёд.       Отец стоял позади и молчал. У него не было слов, он знал — жизнь умеет наказывать. И бывает порой жестока.       Дрожь передалась и Кириллу. В их взглядах, движениях было что-то потерянное и глубокое чувство печали. И, впервые за сегодня, ему было страшно. До липкого пота страшно узнать: почему они ничего не говорят, почему не ругают.       Телефон лег в руки почти наказанием. Обычно за плохое поведение его всегда наказывали, отбирая устройство связи — сегодня будто всё изменилось. И эти перемены были предвестниками чего-то поистине неприятного и ужасного. — Звони ей — сейчас.       Голос был как никогда твёрдым. Почти сухим, не смотря на политые горечи. Кирилл держал телефон, и чувствовал неясное чувство вины. Раньше его отпускало так же быстро, как и накатывало, но этот день стал исключением из всех правил. Не только своих, но и родительских. — Сейчас? Она же спит, наверное, — двенадцать вечера.       Просто попытка возразить, старая привычка, въевшаяся в его характер и саму суть. Позади раздался шорох, плечи Кирилла напряглись, ожидая физического наказания, но он знал и помнил, что отец никогда не поднимал на них руку — слишком правильным был. Аркадий Андреевич только подошёл ближе к сыну и, сжав его плечо, подтолкнул в сторону его комнаты.

***

      Свет и тень быстро сменяли друг друга.       Поезд мерно качался из стороны в сторону, убаюкивая своих пассажиров. Постукивание железных колес о рельсы, тихие, редкие переговоры людей, были почти не слышны за закрытой дверью.       И только один пассажир не мог сомкнуть глаз. Глаза наливались свинцовым грузом, редкое моргание, не позволяющее забыться безмятежным сном.       Пейзаж не менялся на протяжении всего пути: рельсы, перроны, высокие деревья, бросающие тени на землю, которые закрывали местами солнце. Из приоткрытых окон доносился запах свежей травы, сырость после дождя и почти удушливый жар солнца. Капля пота стекла по виску, даже не смотря на разгон и ветер из форточки.       В дверь ненавязчиво, но уверенно постучали. На пороге появилась женщина лет сорока с выражением лица человека, выполнившего своё задание в срок. — Молодой человек, скоро ваша станция, — аккуратно напомнила проводница, быстро осмотрев пространство. Всё было в порядке, ничего не сломано — это был тихий пассажир, учитывая, что он был подростком лет семнадцати-восемнадцати.       Кирилл благодарно кивнул, но не нашел в себе сил подарить улыбку. Лишь усталость от бессонной ночи. Лишь грустный, почти болезненный вздох сорвался с его губ. И молчание, повисшее в воздухе почти густым утренним туманом.       Проводница слегка поджала губы, но не стала расспрашивать о самочувствии. По самой себе знала, что в такие моменты хочется тишины, а не навязчивого внимания от незнакомого человека.       Он сжимал в руках билет, не до конца веря, что уехал. Только недавно вернулся домой, в сопровождение отца, а сейчас… — Как я мог пропустить самое важное?       Глубокий вдох и тихий выдох — пытался успокоить душу.       Просто есть в жизни моменты, когда ощущаешь, что это было важно. Оно было таким же главным в жизни, как есть и дышать. Как ходить и слушать, слышать это и мир.       И мир может разбиться на куски. — Нет его больше.       В телефоне раздался рваный хрип, когда человек сдерживает слёзы, но они без спроса катятся по щекам, заставляя в груди всё сжиматься.       Он мог сказать, что это были худшие дни в его жизни. Он слушал, как в трубке раздавалось сбивчивое дыхание, и его не было сейчас рядом, когда был так нужен. Он должен был находиться там, но выбрал другой путь — иной, и он не знал, что было правильно. И можно ли было сказать, что он должен был предсказать будущее? Кирилл не знал, что всё может обернутся совсем в другую сторону. — Кирилл, он ждал, что ты приедешь к нему.       Он просто ощутил, как внутри что-то надорвалось — та нить, что связывала его с чем-то далеким, и момент казался ему почти неправильным и разбитым.

***

      Когда он переступил порог дома — тёплый, почти удушливый жар ударил ему в лицо. Кирилл не знал была ли это его собственная температура тела или лето сделало дом почти преступно удушливым. От старых досок исходил слегка сладковатый аромат гнили, когда-то они вместе их чинили. Они были скрипучими, будто были готовы разлететься на щепки у Кирилла под ногами. И в их трещинах ему виделось опечаленное лицо, каждая тонкая прорезь казалась не выплаканной слезой. В том, как с треском горели поленья, он слышал, словно сквозь яркие языки пламени раздавался голос.       Рваный вдох сорвался сам собой. Он не мог видеть в этом ничего постыдного, когда слёзы и тоска оправданы.       Интересно, как же она… Ему так страшно задавать этот вопрос, что не мог найти в себе сил его произнести вслух. — Бабушка…       Она вышла к нему, запинаясь о собственные ноги. Такая… старая и такая знакомая походка. Слегка корявая, местами ноги тихо шаркали по старому узорчатому ковру, почти волочились в спешке. — Приехал, — кивнула она с утверждением. Губа задрожала, и он не понимал чья именно первая, но знал, что сейчас не один.       Она — сейчас не одна.       И сквозь годы он будет вспоминать этот момент с самым тёмным и светлым чувством одновременно.       Он был готов быть рядом столько, сколько она бы пожелала, но взгляд его бабушки говорил, что она справится, когда Кирилл отправиться обратно в город. И она бы не стала говорить ему, что он мог приехать, но не смог. Не стал. Так считал лично он. Кирилл пытался отложить то, что откладывать было нельзя. И он не сделал выбор, который пусть и не мог исправить случившегося, но скинул бы груз вины, что его не было рядом, когда его дедушка ушёл.       Он всегда будет чувствовать себя виноватым.       И, когда в дверь, спустя неделю, настойчиво постучали, он не мог поверить своим глазам, открыв её. Удивленный вздох сорвался с его губ прежде, чем он понял. Они стояли перед ним такие живые — именно здесь, в далекой деревне, где их не должно было быть. И смотрели на него с такой светлой печалью, что он стиснул зубы, сдерживая рваный всхлип. — Пришли, — утвердительно кивнул, замечая, что в груди стало теплее.       Берестов протянул ему руку, Кирилл её пожал, ощущая, как крепко её сжали. В этом жесте было всё: благодарность и поддержка, которую он желал, но не мог получить, отдавая её всю своей бабушке. — Когда узнали, что ты здесь, сразу билеты взяли, — сказал Антон, не отпуская его руки. — Ну и далеко же мы ехали.       Против воли у Кирилла вырвался смешок. — Даже Юлька пришла, — как-то грустно усмехнулся Кирилл.       Девушка вышла немного вперед, отходя от парней. Её взгляд был всё таким же — грустным и усталым, как в тот день, когда Аркадий Андреевич привёз избитого Антона к дверям её дома.       Наверное, она была такой же сочувствующей и до их встречи.       Девушка заправила прядь волос за ухо, когда поднялся ветер. Солнце продолжало ярким пятном светить в небе, согревая, но при этом, заставляя всё живое прятаться, спасаясь от его лучей. За городом трава не была такой зеленой и свежей — её выжигало долгими днями, — Я не так давно вас знаю, ребята, но вы друзья Антона. И я не могла просто остаться дома, зная, что это затронуло и его тоже — вы же почти семья. Нельзя оставаться в стороне, когда беда постигает кого-то из вас.       Юля подошла ближе к Кириллу и положила руку ему на плечо. Тот слегка шмыгнул носом, почти по-детски, но криво, почти как раньше, улыбнулся.       И Юля едва успела отскочить, когда Никита Арсеньев налетел на Антона, покрепче хватая его за плечи. Он ощутил, как внутри тихо расцветало спокойствие, уже забытое за эти долгие дни. — Мы не оставим. Поможем всем, чем сможем.       Саша кивнул, соглашаясь с каждым словом. Его улыбка была мягкой, знакомой, именно та, которую он дарил самым близким людям. — Мы же друзья.       И Кирилл впервые за неделю смог выдохнуть. Он не мог избавится от ощущения, что всё могло быть иначе. По-другому. Но рядом с ними она должна была затихнуть, пусть ненадолго. Также, как затихает боль, когда он был рядом с бабушкой, когда она тихо плакала по ночам, перебирая их общие воспоминания.       Мир так любит делать крутой разворот назад, что порой не понимаешь, где случился тот самый перекрёст, изменивший всё.       Пробираясь между осколками жизни, всегда есть возможность найти самый большой её осколок, где отпечаталось главное воспоминание, на которой держится всё. Но это не значит, что он один единственный.