Мусорная принцесса

      «Она была прекрасна, как дорогая вещь, которую показывают гостям.»

Михаил Лермонтов, «Герой нашего времени»

***

      Тсуне шестнадцать, и ей до трясучки хочется остаться одной.       Сицилийское солнце играет в её уложенных на самый крепкий лак кудрях. Шпильки впиваются в скальп, а подведённый чёрным кайалом глаз чешется — она подозревает блядские реснички, но в небольшом зеркальце не видно ни одной причины раздражения слизистой. Заебись.       Тсуна одета прилично: каблук той высоты, при которой это ещё уместно, юбка чуть выше колена, но без излишней пошлости, шёлковая блузка не застёгнута всего на одну пуговицу. Она выглядит хорошо и правильно. Немного фривольно, но сохраняя достоинство.       Отец стоит в отдалении, кидая довольные взгляды в её сторону. Конечно, такой товар не стыдно продать подороже. Тсуне шестнадцать, и где-то внутри противно скребёт желание убежать, не оборачиваясь.       Она не морщится, не кидает презрительные взгляды в отца, не показывает, как ей хочется взять подводку и измазать ей всё лицо, портя идеальный тон, красивые стрелки и этот грёбаный макияж, который ей наносили всё утро визажисты. Как испортит планы отца. И поплатятся от этого уже все они — и глупая Тсуна, и мама, и отец.       Она стучит аккуратным френчем по столешнице, осознавая всю бренность бытия. Может быть, она была слишком резкой? Может, всё не так плохо, как ей представлялось изначально?       Отец ласково улыбается, прося выйти нанятый им персонал из комнаты. Глаза опять слезятся. От попавшей туда реснички, а не от обиды, если кто захочет уточнить.       — Милая, как же ты похожа на свою маму. — Емитсу улыбается, мягко подходя и бережно сжимая её узкие плечи. — Она была бы в восторге от тебя и очень бы гордилась, будь уверена. Как же быстро растут дети…       Перед глазами — нежное лицо мамы, ждущей её на родной кухне. В Намиморе.       — Пап, ты уверен, что я должна там быть? Просто… Просто это так непривычно. — Она гулко сглатывает, заламывая холодные пальцы. — Я точно не буду что-то делать? Мне просто стоять и всё, правильно?       — Да, милая. Просто будь рядом со мной и улыбайся, хорошо?       Папа смотрит выжидательно, а Тсуна переводит взгляд с него на собственное отражение. Макияж выглядит таким взрослым, сильно отличаясь от её обычных ухищрений перед зеркалом. Она… красивая.       Но разве стоило так стараться над её внешним видом? В уме слышится голос Марии Бломс, одноклассницы из женского пансионата во Франции, куда её отправил отец два года назад. Старшую сестру Марии также быстро вывели в «свет», а потом также быстро под венец — с добрым другом её отца-банкира. Это было достаточно показательно: молодожёны знакомы были меньше недели. Тсуна тогда ещё подумала, что где-то она уже видела такой сценарий. Наверное, в собственных кошмарах. Успокаивало, что в её случае будет точно не так. Ну, по крайней мере отец бы ей точно выбил времени побольше, чем неделя.       Да, это просто глупые страхи. Она подумает об этом позже.       — Хорошо, пап. — Тсуна осмотрела себя ещё раз, останавливаясь на родинке у виска и вздыхая. — Это же просто представление меня твоим коллегам? Формальность? Не смотрины, не попытка найти мне жениха, а просто деловой вечер?       Отец тяжело вздыхает, а Тсуну это нервирует до глазного тика. Девушка на мгновение переводит взгляд на окно сзади, прикрытое прозрачными занавесками. Там где-то море, а где-то совсем далеко-далеко Япония и мама. Она не замечает, как на мгновение помрачнело его лицо, как он виновато осмотрел её ещё раз.       — Милая, рано или поздно ты улетишь из нашего семейного гнёздышка. Я не заставляю тебя выбирать сейчас или бежать к алтарю. Просто… попробуй быть менее категоричной. Вдруг тебе кто-нибудь понравится?       Тсуна скептически вздёргивает бровь, понимая, что отец хочет сказать, но не желая так быстро принимать. Она хочет побыстрее оказаться в постели своего номера, со смытым макияжем и убранными — желательно в мусорку — шпильками. И, конечно же, спать.       — Я подумаю. — Отец медленно кивает, думая о чём-то своём. Тсуна собирается с силами и бодро произносит: — Пойдём? Осталось меньше десяти минут.       — Да-да, только позвоню кое-кому. — Наклоняется, чтобы чмокнуть в лоб, и спешно покидает её номер отеля.       Когда дверь закрывается с громким щелчком, она непроизвольно выдыхает. Руки сжимаются в кулаки, а взгляд становится яснее. Ей это всё очень не нравится. Что-то на краю сознания не даёт расслабиться и забыться, скребясь: «Не забывай о бдительности».       Когда два года назад отец рассказал о своём роде деятельности, она была… шокирована. Ахуела она, одним словом.       Когда из рук выходило тёплое, покладистое Пламя, играющее у неё в пальцах с мягким, почти радостным теплом — она была в восторге. А железные балки, чуть не убившие её — чуть не размазавшие её черепушку с мозгами по холодному асфальту — нещадно трещали, но под ладонями с Пламенем сжимались и ломались. Спустя неделю домой приехал мрачный отец, долго распрашивающий её насчёт последних дней.       Стеснительная, немного неловкая и всё ещё не отошедшая от внезапно вышедшего огонька из рук, она тихо лепечет ему, отчаянно надеясь, что он ей поверит. Он слушает внимательно, не перебивает, вставляя только в промежутки неловкой тишины уточняющие вопросы, а потом смотрит тяжело и долго. Она ни разу не видела его таким, особенно в слишком редкие приезды домой.       Потом начинает говорить он. Без улыбок и шуток, так серьёзно, что она пугается заранее, а после её накрывает от того, что все эти годы скрывали от неё и мамы.       Мафия. Преступная организация, использующая насилие, запугивание и коррупцию для контроля над территорией и незаконного бизнеса — наркоторговли, рэкета, торговли оружием и заказами на ликвидацию неудобных людей — часто объединяясь на основе семейных или клановых связей. Работа её отца и место, которое основал её прямой предок. А ещё Пламя, атрибуты — сверхчеловеческие силы, используемые в мафии. Те самые, что спасли ей жизнь. Хуёво, да? Правда, тогда Тсуна таких слов ещё не знала.       Она долго не могла смириться. Отец говорил, что не хотел их втягивать, что договорился насчёт их гражданской жизни, главным условием которой был отказ от Пламени или же невозможность его обучения и развития, а ещё лучше — вообще не знание подполья.       Что Тсуна — милая, нерешительная и неловкая Тсуна, носящая в школьной сумке пластыри с котятами, сёдзё-мангу и плеер с песнями о первой любви — некоторое время была претенденткой на пост Босса главной мафиозной Семьи Италии. Вонголы. Той самой Семьи, которую основал её предок хуеву тучу лет тому назад.       И как же ей крупно повезло, что главный наследник Ноно — Девятого Вонголы, бывшего тогда Доном, которым оказался тот добрый дедушка из детства — некий Занзас, помирился с отцом, приняв бразды правления после него.       Как ей повезло, что она не пробудила тогда Пламя. Что гонимый яростью Занзас договорился с её отцом об их неучастии в мафиозных делах. Или же использовании их для передачи небесного атрибута — этого самого Пламени, что спасло ей жизнь. Иначе говоря, для рождения нужных детей и продолжения линии Примо.       Как объяснил папа: Небо, редкое и гармоничное, почти не встречается. А она — потомок Примо, носитель этого атрибута — ценный актив. Она бы ничего не узнала до нужного времени, если бы вообще ей сообщили. Просто случайная встреча с нужным человеком, «отношения», рождение ребёнка и безбедная жизнь, где от неё либо всё скрывают, либо она не может вмешиваться и как-то мешать планам на её ребёнка.       Отказ от этих условий — смерть.       Занзасу не нужны были риски, особенно когда его положение такое шаткое. Ноно не нужны были конфликты, когда со старыми только получилось примириться. Емитсу нужна была живая семья с недалёкой, но милой супругой и непоседливой, тихой дочерью.       Отец был согласен, а в случае непредвиденных обстоятельств — таких, в которые попала она, пробудив Силу — уже был составлен приказ и план. Тсуна тогда рыдала в подушку, думая о том, как несправедлива жизнь.       О том, что ходить на спор с глупыми одноклассницами в заброшенные здания — было такой же ужасной идеей, какой теперь будет её жизнь.       Отец посоветовал смириться. Терпел все её истерики, объясняя из раза в раз, каким теперь должно быть её поведение. Обещал, что будет пытаться добиться — в самом ужасном развитии событий, конечно же — регулярных встреч с её ещё не рождённым ребёнком. Что он не оставит её. Что она не будет втянута в самую грязь мафиозных дрязг. Что она сможет быть просто Тсунаёши — девочкой, читающей сёдзё-мангу и слушающей сопливый поп.       Но отправил её во Францию. Под более сильное наблюдение, под более сильную программу и под более сильные требования от девочки-полукровки, переехавшей туда из далёкой Японии. На удивление, там ей очень даже понравилось. Помогало отвлечься — порой она вообще могла забыть, почему находится в чужой стране, почему раз в пару недель её навещает либо отец, либо его подчинённые. Почему маму она видит только на каникулах летом.       Когда в детстве она хотела видеть папу чаще, то надеялась не на такое воплощение желаний.       Иногда отец забирал её на короткие передышки в Италию, проверяя изучаемый в пансионате итальянский дочери, говорил о маме, что устроилась работать в детский сад от тоски, помогал минимально изучить то, как надо вести себя в обществе мафиози, чтобы остаться не у дел.       Он называл это «на случай непредвиденных обстоятельств».       Тсуна называла иначе: «ненавязчиво подготовить её к неизбежному будущему».       За это, наверное, надо было сказать ему спасибо. Пару раз они даже гуляли по симпатичным улочкам Италии.       Правда, когда она представляла, что именно происходит не этих улочках в ночи — почему-то становилось менее уютно.       Сейчас Тсуну должны представить. Она бы назвала это «показать товар для дальнейшей продажи», но от её язвительности и истерик станет только хуже.       Взгляд опять опустился на собственное лицо. Она выглядела миловидно — макияж не перекрывал оставшиеся детские черты, но подчёркивал начинающие проявляться взрослые. И Тсуна, говоря честно, не совсем могла сказать: нравится ей это или нет. Лёгкие цветочные духи мягко укрыли плечи, и она спешно размазала кожу за мочкой ушей.       Пальцы с лёгким нюдовым маникюром пробежались по золотой цепочке и проверили застёжку на таких же золотых серёжках. Всё казалось слишком непривычным. Слишком взрослым — не таким лёгким, каким привыкла ощущать себя Тсуна.       Посмотрев на часы, она сжала пальцы. Осталось совсем немного до начала. Отец её, должно быть, уже ждёт.

***

      Зал встретил их шумом чужих разговоров, звоном бокалов и ощущением липких взглядов со всех сторон. Но, как бы не парадоксально, не это привлекло ее внимание.       Когда Тсуна увидела его, то на мгновение замерла. Высокий парень, почти мужчина. Смотрел на всех, будто они лично оскорбили его самим — явно жалким — фактом своего существования. Жарко спорил с другим мужчиной, у которого от собственного крика колыхались длинные платиновые волосы, неприятно кривя губы в том, что по идее должно было быть усмешкой.       Загорелый, с густыми чёрными бровями и растрёпанными волосами, в которые были вплетены какие-то перья.       «Фу, что за ужас…» — при его движении перья колыхались. А он сам, с явной неприязнью начиная цедить оппоненту что-то явно ядовитое, начал излучать это ощущение силы настолько концентрированно, что даже на другой стороне зала ей стало дурно. «Разве нормально так давить своим Пламенем на таком мероприятии? Ну урод! Все мафиозо такие странные? Надеюсь, отец к нему не подойдёт…»       Тсуна непринуждённо осмотрелась, внутренне напрягаясь от понимания, что на эту жаркую парочку поглядывают почти все, но подойти никто не пытается. А это значит, что в этом жестоком, основанном на грубой силе обществе эти двое занимают не последние места. А значит, отец с большей вероятностью пойдёт именно туда…       Голова болела. Она же не единственная в этом зале, кто не использует активно Пламя, а значит, не только ей стало плохо, верно? Глаза выловили нескольких молодых девушек, которых кавалеры спешно уводили на балконы — подышать свежим воздухом. Нескольким мужчинам тоже стало дурно, но так явно показывать это они не стали. Пиздец. Если такое происходит часто, то она ещё больше не хочет тут появляться. Никогда.       Отец, раздражённо фыркнув, глянул на этих двоих и напряжённо отдал команду одному из своих приближённых, стоявших сзади: подойти к ним и напомнить о «своём положении и злости стрика Ноно за сорванный вечер и распугивание потенциальных союзников». Мужчина, которому выпала сомнительная честь идти к этим двоим неадекватам, едва заметно устало вздохнул и ровно отправился туда. Отец внимательно взглянул ей в лицо.       — Милая, всё хорошо? Может, отойдём? Ты передохнёшь, а потом всех поприветствуем. — Он коротко ещё раз оглянул помещение. Голос он опустил до шёпота: — Девятого всё равно пока нет, а Занзас… Занзас должен учиться справляться со своей яростью самостоятельно.       Она вздрогнула при этом имени. Отец выглядел явно раздражённым. Тсуна молча кивнула, сжимая его локоть в подтверждение, и направилась следом за ним к балкону. Спиной чувствуя чужие липкие взгляды, она мрачно улыбнулась, надеясь, что этот вечер скоро закончится. Давление Пламени едва заметно упало, но виски всё ещё отдавало ноющей болью. Мразь. Пусть этот идиот учится справляться со своими эмоциями — Тсуна удивительно разделяла злость отца на личностей, не умеющих контролировать себя. Если этот Занзас… Стоп, а как этот Занзас не справлялся с эмоциями? Яростью, да? А кто ещё в зале, кроме того идиота с перьями, был зол? Да не может же быть…       Нервно сглотнув, она подвинулась к уху отца и, прикрывая ладошкой вид на свои дрожащие губы (навыки чтения по губам оказались достаточно распространены, особенно среди мафиози), зашептала резко ставшему слишком напряжённым из-за действий дочери Емитсу:       — Отец, а кто эти двое? Ну, которые давят Пламенем. — Внутренности неприятно стянуло: только бы не Занзас. Скажи, что это не Занзас. Пожалуйста. — Один с перьями и орущий, длинноволосый.       Отец хохотнул от такой оценки идиотов. Но почти сразу помрачнел, внимательно оглядывая весь её ждущий и испуганный вид — явно прекрасно понял, почему она интересуется.       — Да, это Занзас.       Блять.       Около года назад отец обрадовал её «замечательной» новостью: Ноно хочет заключить брачный договор касательно Занзаса, укрепляя его позиции. И ненавязчиво стал интересоваться милой Тсунаёши — как растёт, похожа ли на ласковую Нану, как ей Франция, учит ли родной итальянский, часто ли бывает у отца и когда же Емитсу будет готов представить дочь их кругу.       Милую дочь с небесным атрибутом, являющуюся прямым потомком Примо Вонголы. Отец ждал этого интереса давно, едва ли не сразу. Занзасу нужна поддержка, а Емитсу идёт на сближение с неохотой — на дух не переваривая характер младшего сына Ноно, что знал любой, кто вертелся в мафиозных кругах.       Союз единственной дочери Емитсу с наследником является приоритетом для Ноно. Эти прозрачные намёки ходили давно. Всё упиралось в возраст невесты, но Сицилия помнит, что помолвки заключались и в более ранние годы.       Папа обещал, что у неё будет выбор, но Тсуна продолжала накручивать, представляя себя — школьницу, не готовую ни к чему подобному, — под алтарём с незнакомым человеком. С человеком, который, в отличие от отца, может быть к ней жесток. Который уничтожит все её мечты, все стремления. Её свободу. Человек, который будет иметь власть, чтобы забрать у неё же её ребёнка.       Если этот мужчина с перьями — главный претендент на должность её супруга и отца её детей, то это конец.       Ей было плохо, даже находясь в другом конце зала, а давление его Ярости больно било по голове, вызывая тошноту. И с этим человеком её хотят свести? С этим человеком она должна будет делить постель? Она покраснела — кто скажет, что от смущения, кто — от попытки не заплакать. Тсуна не знала. Застыла под светом софитов, вспоминая, что именно из-за страха перед этим утырком она не может быть с мамой в Японии, что он может отнять у неё детей, что он может забрать у неё её саму.       Что-то внутри зажглось — незаметно для обывателя, но Емитсу вскинул брови в удивлении. Тсунаёши, его девочка, редко проявляла Пламя — оттого, что не знала как, так и от его попыток научить её контролировать себя и эмоции. Он знал, что бывалые «коллеги» заметили выброс и подтвердили свои мысли насчёт спутницы советника. Он чувствовал, как Пламя Ярости на мгновение замерло, прежде чем усилиться вдвойне. Как будто зверь повернул голову в их сторону. Занзас тоже почувствовал это колебание.        Тсуна тяжело вздохнула, нервно бегая глазами по ночному пейзажу. Голова больше не болела. Ныла от отчаяния душа.        Она повернулась к отецу спиной, облокачиваясь ладонями о звенья ограждения. Холодный воздух проникал под блузку — это, на удивление, отрезвляло и давало возможность успокоиться. Пальцы замёрзли быстро, но было в этом что-то отчаянно цепляющее за реальность, и Тсуна сжала их ещё сильнее.       С минуты на минуту в зал войдёт Ноно. Они с отцом будут обязаны выказать почтение и поприветствовать Дона. С ним рядом будет стоять Занзас — как наследник (как предполагаемый жених, чёрт бы его побрал), как будущий Дон.       Её представят им обоим.       Шестнадцатилетнюю девочку, не имеющую права зажигать осознанно Пламя из-за страха перед утырком в перьях. Который, с огромной вероятностью, поделится с ней своей фамилией.       Чтобы не оплошать, ей нужна холодная голова на плечах. Чтобы не дать повода лишить её тихих и спокойных деньков Франции, последних дней её детства. Вдали от мафии. Вдали от родной матери. Тсуна не хотела спешить. На самом деле сейчас она бы отдала многое за возможность остановить беспощадное время и просто морально подготовиться к переменам в её размеренной жизни.       Отец положил горячие ладони на плечи. Тсуна с опозданием поняла, как замёрзла. Она подняла усталые глаза на луну — далёкую и слишком безучастную. Чужие пальцы бережно сжались, и отец аккуратно развернул её к себе, вглядываясь в серьёзное, но — Емитсу прекрасно знал по всем истерикам — испуганное лицо.       — Всё будет нормально, слышишь? Я рядом. А Девятый настроен крайне положительно к тебе и вашему, пока только предполагаемому, союзу с Занзасом. — Отец увидел отчаянное внимание в медовых глазах напротив, перемешанное с паникой и тревогой, прежде чем устало вздохнуть. Слишком много проблем. — Ничего не решено. Тебе всего шестнадцать. Время ещё есть, поняла?       Тсуна кивнула, найдя в лице отца уверенность и опору. Он отодвинулся, оглядывая сад внизу и задерживаясь взглядом на выходе, у которого стояли охранники. Надо бы принять рапорт через минут двадцать и сменить караульных. Эти стоят слишком долго, чтобы оставаться бдительными постоянно.       — Пойдём, милая. Думаю, нам пора.       Тсуна печально проводила сад глазами, прощаясь со своим неожиданным убежищем.       — Да, пап. — Ладонь сомкнулась на чужом локте.       Когда они вновь переступили порог и вернулись в зал, Тсуна была почти спокойна. По крайней мере настолько, насколько может быть спокоен тревожник. Она заставила себя дышать ровно. Её рука по-прежнему сжимала локоть отца. «Отступать некуда — только вперёд», — пронеслось набатом в голове.       Зал гудел трелью светских бесед, звоном бокалов и шуршанием ткани платьев. Но с каждым шагом они постепенно стихали, превращаясь в лёгкий фоновый шум. Тсуна не видела лиц — она видела ранги.       Отец учил её читать комнату, как шахматную доску. Это умение сейчас было необходимо как никогда прежде.       «Нужно только улыбаться и кланяться. Всего лишь формальность. Ритуал», — улыбка на мгновение дрогнула, когда что-то в голове настойчиво стянуло, напоминая, что этот ритуал называется продажей.       Отец чуть дёрнул локоть, давая команду освободить из хвата его руку. Чужая ладонь скользнула на её поясницу. Жест немого контроля: не грубый, но вполне определённый. «Я рядом», — уверенно говорил он. Но Тсуна знала и другое значение: он задавал её скорость и давал беззвучный сигнал: «Не тормози — нас ждут».       Она сразу заметила их — Хранителей Девятого. Семь фигур, стоящих чуть сзади Босса. Они — олицетворение силы Вонголы. Полный комплект защитников — то, что могла бы иметь она, если бы судьба сложилась немного иначе. Тсуна внутренне сжалась, думая, что её судьба сейчас — даже не полная часть мафии, лишь придаток и актив, — полна опасностей и горя. А что было бы, вступи она в бой за пост Донна с Занзасом? Вспоминалась та тяжёлая мощь, и Тсуна почувствовала даже робкую радость, что всё-таки имеет небольшой шанс на мирную жизнь.       Никто из Хранителей не улыбался. Их задача — оценить потенциальную невесту будущего босса, и выражение их лиц ничего не говорило о результате этой оценки. Лёгкая доброжелательность в пределе холодной вежливости. Наверное, её лицо сейчас примерно такое же. Даже стало тошно.       «Быть вежливой. Не забывать о правилах. Улыбаться», — повторяла она, скользя в центр помещения.       Тсуна чувствовала их взгляды — тяжёлые и долгие, пробирающие до хрупких костей и исследующие её небольшой и тонкий силуэт. Она заставила себя не отводить глаза и не ускорять ни на секунду шаг.       Чуть дальше — люди в строгих костюмах. Капитаны, командующие солдатами, обычными рядовыми. Они лишь скользнули по ней безразличными взглядами.       А за их спинами, в полумраке, — те, кого отец холодно называл «тенями». Люди, которые передадут информацию наверх, доложат, кто в зале был и кто как был одет, кто с кем общался и какие союзы стоит в ближайшее время ждать. Их отчёты Дон ждёт после каждого мероприятия, устраиваемого Семьёй, и именно они будут наблюдать за ней до самого конца вечера.       Они остановились в трёх шагах от Тимотео Вонголы. Девятый, несмотря на преклонный возраст, смотрел с нерушимой властностью. В его глазах читалась усталость человека, который слишком долго правил, но за этой усталостью угадывалась нерушимая сталь. Тсуна почувствовала, как её сердце пропустило удар, когда его внимание ненавязчиво переключилось на неё.       Присутствующие встретили Дона негромким почтенным шёпотом: «Don… Vongola» — почти хором, почти беззвучно.       Она не выбивалась из окружения, выражая своё почтение чужому стальному взгляду, силу которого остро чувствовала всем нутром. Удивительно, как в детстве она видела в нём лишь доброго и милого старика.       Дон мягко улыбнулся — взгляд его карих глаз явно остановился на Тсуне. Он изучал её неспешно, как дорогую картину, ценность которой ещё не определил. При этом его лицо оставалось образцово доброжелательным, что, впрочем, не совсем касалось глаз. Затем сделал едва заметный жест рукой, приглашая приблизиться.       — Signorina, — его голос был тих, но его слышали все. — Мы рады наконец видеть драгоценную дочь Емитсу с нами. Я рад приветствовать вас на этом скромном вечере.       Тсуна сделала шаг вперёд, опускаясь на одно колено. Она смотрела на правую руку Дона, но нужный жест показал ей отец.       Именно Емитсу — глава CEDEF, второй человек в Вонголе, — поднёс его руку к поцелую. Сам глава разведки, хранитель права вето, лично ручается за неё. Взгляды на миг стали острее. Тсуна не видела этого, но чувствовала — напряжение в зале выросло на пару градусов.       Она наклонилась, касаясь губами костяшек правой руки Дона, холодного металла кольца — того самого, что носил ещё основатель, Примо.       В голове как мантра повторялись слова отца: ритуал «baciamo le mani» — целование руки Дона, знак подчинения и признания власти, способной даровать и жизнь, и смерть. Она вроде всё сделала правильно.       Длилось касание меньше секунды, но ей казалось, что время, как и шум часов в зале, остановилось. Губы ощутили обжигающий холод металла, а в ушах зашумело — то ли от напряжения, то ли от знакомого давления Пламени, которое исходило откуда-то из глубины зала.       «Занзас, гореть тебе в аду, тварь. Завали своё Пламя нахуй», — на лице не дрогнул ни один мускул.       Дон легонько сжал её ладонь, прежде чем отпустить. Этот жест был почти отеческим — но Тсуна знала, что за ним стоит не тепло, а утверждение: «Ты принята».       Взгляды, пронзающие её насквозь, стали немного теплее.       — Alzati, bambina, — его голос был ровным, почти ласковым. Так обращаются к непоседливым внукам, желая предостеречь от юношеской глупости.       Она медленно поднялась, удерживая равновесие на тонких каблуках. В этом движении не было спешки — только выверенная грация, отработанная Тсунаёши до бессознательного автоматизма. Теперь она могла поднять глаза — но не в упор, а чуть ниже, на переносицу — как кропотливо учил отец. Она смотрела так, чтобы видеть, но не нападать.       — Grazie, Don, — ответила она, и в этом простом, даже слишком коротком наборе слов было всё: выученное смирение, страх, что должен искать там Ноно, и тот самый стержень, который так ценил в ней отец.       Девятый мягко улыбнулся девочке. Лица Хранителей стали на несколько оттенков доброжелательнее.       Тсуна чувствовала, как взгляды в зале прикованы к ней. Девятый с собранным и непривычно невозмутимым отцом коротко кивнули друг другу, что-то молча обсуждая взглядами. Дон сделал едва заметный жест рукой, и отец — глава CEDEF — мягко коснулся её локтя, направляя в глубь комнаты.       «Второй круг, блять», — пронеслось паническое в голове. «Представление наследнику. Отступать некуда. Придурок, чтоб тебе икалось».       Они медленно двинулись туда, где в тени высокой колонны стоял мрачной фигурой Занзас. Казалось, что с каждым шагом давление его Пламени лишь нарастало.       Теперь его не скрывала толпа, и она могла нормально разглядеть его. Даже издалека в нём чувствовалась едва сдерживаемая мощь. Высокий рост, руки скрещены на груди — поза, явно не предвещающая дружелюбия. И хорошего диалога, кстати, тоже.       Свет люстры падал на его лицо, подчёркивая резкие скулы и тяжёлый, карий с проблесками бардового, взгляд из-под полуопущенных век. Перья в его волосах казались абсурдными, почти комичными среди одетой в классику толпы, но никому в этом зале не пришло бы в голову смеяться.       «Ну, только если смертнику…»       Потому что он излучал Пламя. И Тсуна не могла сказать: он делает это демонстративно, надеясь испортить день не только себе, но и всем поблизости, или правда это происходит неосознанно? Жар шёл волнами, и Тсуна почувствовала, как у неё пересохло в горле. Пиздец.       «Я с этим не то что в кровать — просто стоять рядом не буду. Я сварюсь. Живьём».       Рядом с ним, чуть поодаль, замерли двое из Варии — их лица скрывали тени колонны, но Тсуна знала: они наблюдают. Для них она — часть сделки, которую должны утвердить. Максимум — мелкая дочь Емитсу, с которым все они имеют непростые — хуёвые абсолютно — отношения.       Один из них, кажется, усмехнулся. Она не стала смотреть в ответ.       Остановившись на положенном регламентом расстоянии — ровно в трёх шагах, не ближе, — Тсуна опустила взгляд и слегка склонила голову в знак приветствия. Она ждала его реакции первой, как человек, имеющий ранг ниже. Ровно столько, сколько нужно. Никто в этом зале не должен подумать, что она торопится или, наоборот, трусит.       Она даже задержала дыхание.       — Занзас, — официально обратился к нему Емитсу. Голос отца звучал ровно, без лишних эмоций, но Тсуна чувствовала в нём напряжение. Появилось давление и со стороны отца. Но шло оно больше к мужчине, чем к ней. — Позволь представить тебе мою дочь, Тсунаёши Савада.       Тишина растянулась, став вязкой, почти осязаемой. И такой же напряжённой, как взгляды людей друг на друга. Сквозь неё снова пробилось давление Пламени грёбаного Занзаса — плотное, как ударная волна, бьющая беспощадно и жестоко.       Тсуна почувствовала, как заломило виски, а в груди что-то сжалось. Хотелось отчаянно закашляться, отбиваясь от ощущения гари где-то у глотки. На языке осела неприятная горечь. Но она продолжала стоять с прямой спиной, не опуская плеч. Она выдержит. Она должна выдержать.       На секунду ей показалось, что он вообще не ответит.       Занзас медленно разжал руки — Тсуна смотрела за этим безучастно-внимательно, бояясь пропустить хоть одно движение. Лениво опустил их вдоль тела. Сделал шаг вперёд — один, всего один несчастный шаг, но Тсуна едва заставила себя не отшатнуться.       — Signorina Тсунаёши, — его голос прозвучал низко, почти лениво, но в нём чувствовалась скрытая угроза. Он не улыбнулся. Его глаза, тёмные и тяжёлые, впились в её лицо, изучая каждую черту. Теперь она чувствовала давление не от Пламени. От тяжёлого взгляда бордовых глаз. — Я слышал о вас.       Это было вполне официально. Нейтрально. Тсуна внутренне выдохнула, тревожно ожидая услышать что-то намного более грубое, но не позволила себе расслабиться.       — Я тоже наслышана о вас, signor, — ответила она, выдерживая вежливую паузу. Её голос не дрогнул. Но глаза хотелось всё же отвести: врать в лицо было не очень хорошо для милой девочки Тсуны. — Рада познакомиться.       Наверное, всё же он заметил лёгкую фальшь. Он слегка склонил голову — не поклон, а скорее жест, означающий «принимаю к сведению». Перья в волосах колыхнулись.       «Почему перья?»       — Посмотрим, — сказал он. И это прозвучало как приговор.       «Посмотрим», — передразнила она его мысленно, стараясь звучать максимально противно.       За его спиной кто-то из Варии тихо хмыкнул. Тсуна не обратила внимания.       Её задача была выполнена: она поприветствовала Дона, наследника, даже не упала в обморок и не сказала несусветную глупость, которая будет ей сниться всю оставшуюся жизнь. Она, так-то, молодец.       Теперь начинался самый утомительный этап: представление другим членам Семьи. Хранители Девятого — все семь штук, капитаны, главы отделов. Каждому она должна будет улыбнуться, каждому поклониться ровно настолько, насколько позволяет его статус.       Отец вёл её от группы к группе, произнося короткие фразы представления. Она кивала, улыбалась, желала доброго вечера. Всё как учил отец долгими вечерами.       Тсуна механически выполняла действия, чувствуя, как затекают мышцы лица от неподвижной улыбки. Не задумываясь поддерживала небольшой светский диалог, добавляла в неловкой паузе шутку, делала лёгкие комплименты дамам и едва заметно льстила. Стало потихоньку отпускать: такая активность давала возможность передохнуть, собраться и проанализировать всё, что успело произойти за этот безумный вечер.       Она ощущала спиной суровый взгляд Занзаса. Тяжёлый, давящий, слишком похожий на его Пламя. Тсуна мимоходом радовалась, что от его взгляда у неё хотя бы не болит голова. Он не отводил глаз. Она не оборачивалась.       Когда они с отцом наконец отошли в дальний угол зала, поближе к её любимым балконам, где можно было перевести дыхание, отец тихо сказал:       — Молодец. Хорошая работа. — Он чуть сжал её плечи. — Ты справилась. Теперь всё будет зависеть от слов Девятого.       Тсуна кивнула, оглядывая расфокусированным взглядом зал. Повернулась к балкону.       — Пойдём? Хочу подышать свежим воздухом.       Отец, явно находясь в своих мыслях, согласился. Отдав чёткие команды помощникам, он повёл её на тот самый балкон. Но должен был вскоре отойти, чтобы проверить какой-то рапорт. Сказал, что вернётся через буквально несколько минут.       Она смогла впервые с утра вдохнуть полной грудью и закрыть холодными ладонями пылающее лицо.       Как же хочется спать.       Отец увёл её из зала спустя неполный час.       Смывая застывший второй кожей макияж и выдёргивая блядские шпильки, Тсуна думала, что всё прошло не так уж и плохо.       Только одна назойливая мысль не давала расслабиться:       «Почему, блять, перья?»