Лето, которое пахло клубникой и тобой

Их общее утро начинается в 6:00, когда рынок ещё спит. В молочном тумане, перебирая ягоды, они поначалу только огрызаются. Но тишина и запах клубники делают своё дело: колкости становятся тише, взгляды — длиннее. Однажды их застаёт ливень с грозой. Рынок пустеет, навес протекает, и они забиваются под крошечный тент, сидя на ящиках плечом к плечу. Сквозь шум дождя и запах мятой клубники он вдруг замечает, как дрожат её пальцы. А она — что он отдал ей единственное сухое место. В эту ночь враждовать становится невозможно. Впереди — всё лето, полное клубничного утра, дешёвого крема от загара и обещания, которое ещё только начинает созревать. --- Люси проснулась за десять минут до будильника. Это было так непохоже на неё — обычно она вылизывала кнопку «отбой» по пять раз. Но сегодня в груди поселилось странное, почти забытое ощущение: нетерпение. Она натянула джинсовые шорты (Вольт, конечно, назвал бы их «огрызками»), свободную футболку и, поколебавшись секунду, не стала наносить свой обычный тоннаж косметики. Только крем от загара — дешёвый, кокосовый, купленный в переходе метро. На прошлой неделе она ненавидела этот запах. Теперь он казался уместным. На рынок она приехала на велосипеде — ещё одно летнее унижение, превратившееся в привычку. Запахло мокрым асфальтом и скошенной травой. Палатка «Клубничный рай» была уже открыта. Вольт сидел на перевёрнутом ящике и чистил ножом подозрительное пятно на подошве кроссовка. Увидев Люси, он не сказал «доброе утро». Вместо этого он кинул ей грязный фартук. — Опоздала на три минуты, — буркнул он, даже не поднимая головы. — Потому что твои часы спешат, — парировала Люси, завязывая фартук. — Я сверялась с атомными. — С атомными? — Вольт наконец поднял глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на усмешку, но не злую. Усталую, что ли. — Точно принцесса. Они замолчали. Это молчание больше не было враждебным. Оно стало… деловым. Как будто они оба знали: ругаться на самом рассвете, когда рядом никто не слышит, — глупая трата энергии. Люси первой потянулась к первому ящику с клубникой. Запах ударил в нос — приторно-сладкий, с ноткой прелой травы. Она начала перебирать ягоды, стараясь вспомнить его вчерашние уроки: «Червивую не по цвету видно, а по мягкости. Надави чуть — если пальцы проваливаются, значит, внутри каша». Она надавила. Провалились. — Это каша, — констатировала Люси и отложила ягоду в ведро для компоста. — О чудо, — беззлобно протянул Вольт. Он работал быстро, почти не глядя, но ни одна плохая ягода не проскакивала мимо его пальцев. — Учишься. — А ты всегда такой невыносимый или только до завтрака? — До завтрака. После завтрака я просто невыносимый. Люси фыркнула. И тут же подавилась смешком, потому что Вольт вдруг полез в карман своих мешковатых штанов и выудил оттуда два бутерброда в мятой фольге. — Держи, — сказал он, протягивая один. — Бабушка замесила тесто в пять утра. Сказала, что ты слишком худая для рынка. — Твоя бабушка меня ещё не видела. — Зато видела твои лодыжки, когда ты лезла на стремянку. Сказала: «Курица-несушка, только без яиц». Люси не знала, злиться или смеяться. Она взяла бутерброд. Хлеб оказался тёплым, с хрустящей корочкой, а внутри — творожный сыр и укроп. — О, — только и сказала она. — О, — передразнил Вольт, но без издевки. Он откусил свой бутерброд, и они жевали в тишине, слушая, как просыпается рынок: где-то залаяла собака, затарахтела тележка, кто-то зычным голосом заказал «три кило помидоров, только мясистых». — Почему ты согласился работать здесь всё лето? — спросила Люси неожиданно для самой себя. Вольт перестал жевать. Подумал. — А ты почему? — Я первой спросила. — Это детский сад. Ладно. Потому что бабушке нужна помощь. А у тебя? Папины деньги кончились? Мама сказала, что хорошие девочки работают? Люси опустила глаза. Он попал в точку — в самую уязвимую, в ту, которую она ни за что не признала бы вслух неделю назад. — Мой отец сказал, что я не продержусь и месяца. Что я сбегу на третий день, когда пойму, что такое настоящая работа. Вольт не засмеялся. Он допил холодный чай из термоса, протянул ей глотнуть (она, поколебавшись, отпила — чай был сладким, с мятой), и сказал: — А ты продержалась уже девять дней. Это почти треть. — Это десятая часть. — Математичка. Люси снова улыбнулась. Утро уже не было серым. Сквозь щели в навесе пробивался солнечный свет, и в этих лучах пылинки танцевали так медленно, будто у них было всё лето впереди. К середине второй недели Люси поняла, что ненавидит три вещи: утренний холодный душ (бак нагревался только к полудню), пластиковые перчатки, от которых потели руки, и то, как Вольт иногда смотрел на неё. Не то чтобы это был плохой взгляд. Он был… изучающим. Как будто она была ягодой, которую он никак не мог определить: то ли спелая, то ли червивая, то ли просто необычный сорт. Они выработали ритуал. В 6:00 — распаковка ящиков. В 6:30 — первый перекур (Люси не курила, но сидела рядом и слушала, как он щёлкает зажигалкой). В 7:30 — открытие рынка и первый наплыв бабушек с авоськами. — Девушка, а эта клубника сладкая? — допытывалась одна из них, тыкая пальцем в самую крупную ягоду. — Сладкая, — отвечала Люси, уже научившись улыбаться даже в 7:30 утра. — Как сахар. — А вы сами пробовали? Вольт, стоящий за её спиной, тихо фыркнул. Когда покупательница ушла, он наклонился к её уху — так близко, что она почувствовала запах дешёвого кофе и мятной жвачки. — Ты соврала. Этот сорт кисловатый. — Клиент всегда прав, — прошептала Люси, не оборачиваясь, но её уши покраснели. — И потом, она всё равно добавит сахар. — Логика принцессы. — А ты просто не умеешь торговать. — Я умею собирать. Торговля — это твоё. В этом было странное признание: он впервые признал, что у неё есть талант. Люси прикусила губу, чтобы не улыбнуться слишком очевидно. После обеда рынок затихал. В три часа — мёртвая зона, когда даже мухи ленились жужжать. Вольт уходил куда-то на двадцать минут, возвращался с двумя пластиковыми стаканчиками лимонада и садился на ящик рядом. — Расскажи что-нибудь о городе, — попросил он однажды. — Что-то, чего я не знаю. Люси подумала. Что он может не знать? Вольт явно бывал в городе — вон его кеды не с рынка, а из нормального магазина. — На крыше моего дома есть люк, — сказала она. — Если через него залезть, можно выйти прямо на пожарную лестницу, а с неё — на плоскую крышу. Там видно всё. Особенно на закате, когда зажигаются окна, и кажется, что город — это муравейник с лампочками. Вольт медленно помешивал лимонад трубочкой. — Ты туда лазила? — Миллион раз. Отец заколотил люк, когда мне было четырнадцать. Я нашла другой путь — через чердачное окно в подъезде. — Ты — преступница, — сказал Вольт без капли осуждения. — Маленькая городская преступница с клубничным фартуком. Он засмеялся. Люси услышала его смех впервые — низкий, чуть хриплый, как будто он сам не ожидал, что это случится. У неё внутри что-то ёкнуло и перевернулось. Она вдруг поняла, что больше не хочет, чтобы лето кончалось.

***

Ливень случился в пятницу, в конце второй недели. Всё началось с того, что подул ветер — горячий, сухой, какой бывает только перед настоящей грозой. Вольт поднял голову, принюхался, как зверь, и сказал: — Через полчаса будет потоп. Нужно закрываться. — Но до вечера ещё три часа! — возразила Люси. — Посмотри на небо. Она посмотрела. Туча надвигалась с запада — не просто серая, а лиловая, с рваными краями. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой в горах, хотя до гор отсюда было сто километров. Вольт действовал быстро. Он задвинул ящики под навес, накрыл оставшуюся клубнику плёнкой, скинул в подсобку весы. Люси пыталась помочь, но путалась под ногами, и в какой-то момент он просто схватил её за запястье и оттащил в угол. — Сиди здесь! — рявкнул он. — Не смей мне приказывать! — Я не приказываю, я спасаю твою же задницу. Если эта туча прорвётся, товар размокнет за две минуты. Первые капли упали, когда Вольт застёгивал последний клапан тента. Крупные, тяжёлые — кап-кап-кап по брезенту. А потом небо разверзлось. Ливень был не просто сильным. Это была стена воды. Рынок опустел за минуту — покупатели разбежались, соседние палатки захлопнулись, как раковины. Остались только они двое под протекающим навесом. — Там в подсобке сухо, — крикнул Вольт, но, когда они попытались туда пробраться, оказалось, что тропинку залило, а порог заклинило от сырости. Они забились под маленький тент — тот самый, что закрывал весы. Он был рассчитан на одного человека, максимум на двоих детей. Вольт и Люси сели на ящики вплотную, плечо к плечу, колено к колену. Его левое плечо мокло — тент был маловат, и он намеренно сдвинулся, оставив Люси всё сухое пространство. Она заметила. Конечно, заметила. — Ты промокнешь, — сказала она. — Я не сахарный. Дождь барабанил так громко, что говорить приходилось почти на ухо. Люси чувствовала тепло его руки через мокрую ткань рубашки. Запах — мокрой клубники (листья пахли сильнее ягод, горьковато-свежо), дождя, озона и… его запах. Пот, дешёвое мыло, табак. Ничего романтичного, но у Люси закружилась голова. — Расскажи что-нибудь, — попросил Вольт, как тогда, за лимонадом. — Я уже рассказала про крышу. — Расскажи ещё. Гроза грохнула где-то совсем рядом. Люси вздрогнула и, сама не понимая зачем, прижалась к нему ближе. Он не отодвинулся. Наоборот — его ладонь легла поверх её пальцев, и это было так естественно, будто они делали это сотню раз. — Я боюсь грозы, — призналась она шёпотом, чтобы не слышно было стыдно. — Я знаю. — Откуда? — Ты дрожишь, — сказал Вольт. — Не от холода. При прошлой грозе ты сжалась так, что я подумал — у тебя приступ. Она подняла на него глаза. В темноте под тентом она почти не видела его лица, только скулы и блеск глаз, когда молния на секунду выхватывала из мрака всё вокруг. — Ты заметил. — Я много чего замечаю, Люси. Её имя в его устах прозвучало иначе — не как «эта городская принцесса», а как… что-то тёплое. Как тот бутерброд с творожным сыром. Как лимонад в жаркий день. Дождь не стихал ещё час. Они сидели, прижавшись, и молчали. Говорить было не о чем — всё важное передавалось через плечо, через ладонь, через то, как его большой палец чертил невидимые круги на тыльной стороне её руки. Когда ливень наконец превратился в мелкую морось, Вольт встал первым. Руку он убрал, но как-то нехотя — будто забыл, что это нужно сделать. — Ладно, — сказал он хрипло. — Рабочий день не кончен. Покупатели вернутся. — Вольт. Он обернулся. — Спасибо, — сказала Люси. — За тент. И за то, что… заметил. Он кивнул и отвернулся, но за ухом у него — там, где волосы были мокрыми и торчали смешно — Люси заметила красноту. Она улыбнулась. И поняла, что теперь каждое утро будет ждать с ещё большим нетерпением.

***

На третьей неделе случилось то, что Вольт позже назовёт «переворотом в клубничной индустрии». А Люси — «просто пятницей». Рынок гудел. Завезли новый сорт — «Клубничный мёд», мелкую, но безумно сладкую ягоду, которая стоила в два раза дороже обычной. Народ ломился. Люси продавала за двоих — щебетала, улыбалась, взвешивала, заворачивала. Вольт подносил ящики и делал вид, что не замечает, как она иногда встряхивает волосами, чтобы убрать прядь с лица. А потом появился ОН. Парень в белой рубашке, с идеальной укладкой и такими белыми зубами, что на них можно было рекламировать отбеливающие полоски. Он подошёл к палатке, оглядел клубнику свысока и сказал голосом, пропитанным деньгами: — Люси? Ты здесь работаешь? Вольт замер с ящиком в руках. — Марк? — Люси удивлённо моргнула. — А ты что здесь делаешь? — Отец купил дом в получасе езды. Услышал, что ты тут, — Марк улыбнулся той самой улыбкой, которой, вероятно, платил за коммунальные услуги. — Думал, ты пошутила, когда сказала, что будешь торговать клубникой. Это же… унизительно. Вольт опустил ящик на землю с громким стуком. — Ничего унизительного, — сказал он ледяным тоном. — Руками работать полезно. В отличие от языка. Марк посмотрел на него как на мебель. — А это кто? Твой охранник? — Это мой напарник, — быстро сказала Люси. — Вольт. — Вольт? — Марк хмыкнул. — Серьёзное имя. Как вольтметр? Измеряет напряжение? — Иди отсюда, — сказал Вольт спокойно, но в этом спокойствии было что-то опасное. — Пока я не начал измерять твоё давление своим кулаком. — Вольт! — Люси встала между ними. — Марк, правда, уйди. Я занята. — Позвони мне, когда освободишься от своих… обязанностей, — Марк бросил визитку на ящик с клубникой и ушёл, покачивая бёдрами. Наступила тишина. Вольт взял визитку, посмотрел на неё так, будто это была змея, и молча разорвал на четыре части. — Ты что делаешь? — ахнула Люси. — Мусор. — Он выкинул клочки в ведро. — Твой друг — козёл. — Он не друг. Он так, из прошлой жизни. — Из какой прошлой? Из той, где принцессы живут в замках, а такие, как я, пашут на них? Люси вспыхнула. — Ты ничего не знаешь о моей прошлой жизни! — А ты хотела бы, чтобы я узнал? — Вольт шагнул к ней. Очень близко. Так, что она видела отражение рынка в его зрачках. — Потому что мне интересно, Люси. Мне, чёрт возьми, интересно, от чего ты бежишь сюда, в эту палатку, каждое утро в шесть. Она открыла рот — и не нашла слов. — Вот и я о том, — сказал Вольт тихо и отошёл к другому ящику. — Давай работать. Клубника не ждёт. До вечера они почти не разговаривали. Но когда рынок закрылся и Люси уже собралась уходить, Вольт вдруг окликнул её: — Эй. Она обернулась. Он стоял с корзинкой клубники — самой красивой, крупной, с хвостиками. — Возьми, — сказал он, протягивая корзинку. — Не как плату за то, что я был мудаком. А просто так. Чтобы ты знала, что я… что я не считаю тебя принцессой. Люси взяла корзинку. Ягоды были тёплыми от солнца. — А кем ты меня считаешь? — спросила она тихо. Вольт помолчал. — Ещё не знаю, — признался он. — Но хочу узнать.

***

На четвёртой неделе Люси пришла на работу на час раньше — в пять утра. Не потому, что нужно было. Просто не спалось. И потому что она знала: Вольт иногда приезжал пораньше, чтобы полить рассаду за палаткой (у него был свой маленький огородик, о котором он стеснялся говорить). Она застала его сидящим на корточках. В руках — шланг с мелким распылителем. Он разговаривал с клубникой. Серьёзно. Разговаривал. — …ну, ты расти, не ленись. В прошлом году от тебя было три кило, в этом жду пять. Люси тихонько кашлянула. Вольт подскочил как ошпаренный. Шланг дёрнулся, и струя воды окатила ему лицо. — Ты! — он вытер лицо рукавом. — Ты что, подкрадываться умеешь? — Ты разговариваешь с растениями, — благоговейно сказала Люси. — Это… это стимуляция роста. Доказано наукой. — И что ты им говоришь? — Не твоё дело. Но он улыбался — смущённо, по-мальчишески, так, что у Люси заныло в груди. Она села рядом на корточки, взяла у него шланг и направила струю на другой куст. — А я бы сказала им: «Растите большими и сладкими, иначе Вольт будет ругаться», — сказала она. — Не буду, — ответил он тихо. В рассветном свете, когда рынок ещё спал, а туман лежал на траве как белое одеяло, Вольт вдруг спросил: — Тебе нравится запах клубники? — Очень. — А запах утра? Когда ещё сыро и никто не проснулся? Люси закрыла глаза, вдохнула. Пахло мятой клубничной листвой, сырой землёй, его кремом от загара (она узнала этот запах — дешёвый «Eau de Coton», который продавался в любом ларьке) и чем-то ещё — тёплым, живым. — Нравится, — сказала она. — А я запомнил это утро, — сказал Вольт, не глядя на неё. — Потому что сейчас оно пахнет тобой и клубникой. Люси медленно открыла глаза. Сердце стучало где-то в горле. — Вольт… — Не надо ничего говорить, — перебил он. — Я просто… хотел, чтобы ты знала. Вдруг это лето когда-нибудь кончится. А я хочу запомнить всё. Она повернулась к нему всем телом. Его колено почти касалось её колена. Рука — та самая, мозолистая, сильная — лежала рядом на траве. — Оно не кончится, — сказала Люси. — У нас ещё всё лето впереди. Она протянула руку и накрыла его ладонь своей. Вольт не отстранился. Наоборот — переплёл их пальцы так осторожно, будто она была той самой спелой клубникой, которую боялся раздавить. — Сколько времени? — спросил он шёпотом. — Без четверти шесть, — ответила Люси. — Значит, у нас есть пятнадцать минут до того, как откроется первый покупатель. — И что мы будем делать эти пятнадцать минут? Он посмотрел на неё. И в его глазах не было ни высокомерия, ни грубости. Только что-то огромное, тёплое, как июльское утро. — Ничего, — сказал Вольт. — Просто будем сидеть. Они сидели на корточках среди клубничных грядок, держась за руки, пока туман не рассеялся и первые солнечные лучи не окрасили всё вокруг в розовый. Потом рынок проснулся, залаяла собака, соседний продавец арбузов затянул свою вечную песню «АРБУЗЫ САХАРНЫЕ-Е». А они всё сидели. Люси знала: её отец, если увидит это, упадёт в обморок. Марк назвал бы это «дешёвкой». Её подруги из города не поняли бы, как можно сидеть на сырой земле с парнем, от которого пахнет табаком и дешёвым мылом, и чувствовать себя самой счастливой на свете. Но ей было всё равно. Потому что лето только начиналось. И оно пахло клубникой. И им. — Ты будешь здесь работать в августе? — спросил Вольт, когда они закрывали палатку в конце четвёртой недели. — А ты как думал? — Люси сняла фартук и бросила его на ящик. — Клубника в августе — самая сладкая. — Я не про клубнику. Она посмотрела на него. Вечернее солнце золотило его непослушные волосы, и Люси вдруг подумала, что хочет запомнить этот момент навсегда. — Я буду здесь, — сказала она. — Всё лето. Вольт кивнул. Уголки его губ дрогнули в улыбке — не насмешливой, не саркастической, а по-настоящему счастливой. — Тогда завтра в шесть, — сказал он. — Не опаздывай. — А если опоздаю? — Куплю тебе самый кислый сорт клубники и скажу, что это сладкий. — Ты — чудовище. — Я — тот, кто научил тебя отличать червивую ягоду от хорошей. Это ответственность. Он взял корзинку с остатками клубники — той самой, которую они не продали, — и протянул ей. — Это тебе. — За что? — За то, что ты не убежала. — Он сделал паузу. — За то, что осталась. Люси взяла корзинку. Ягоды были прохладными, пахли вечером и чем-то ещё — тем самым, что она теперь называла «запах Вольта». — Спокойной ночи, — сказала она. — Увидимся утром. Она пошла к велосипеду, но на полпути обернулась. Вольт стоял у палатки, засунув руки в карманы, и смотрел ей вслед. Не отрываясь. Тепло. Так, будто она была не просто временным продавцом, а чем-то важным. Она улыбнулась и покатила велосипед по аллее рынка. Над головой разгорались первые августовские звёзды. Лето не заканчивалось. Оно только начиналось. 1 июня, 5:47 утра Люси никогда не думала, что можно так ненавидеть будильник и одновременно быть ему благодарной. Телефон завибрировал под подушкой за тринадцать минут до назначенного времени. Она не спала уже час — ворочалась, считала овец, перебирала в голове сценарии первого рабочего дня. В каждом из них она была идеальной продавщицей: улыбчивой, быстрой, знающей толк в клубнике. А Вольт — тот самый внук хозяйки, о котором предупредила тётя на собеседовании, — смотрел на неё с уважением. «Только не ударь в грязь лицом», — сказала она своему отражению в тёмном окне. На кухне пахло кофе, который мама заварила по ошибке в пять утра («Думала, ты уже ушла»). Люси натянула джинсовые шорты, футболку с выцветшим принтом и, поколебавшись секунду, оставила косметику в косметичке. На рынке в шесть утра никому не нужны ресницы бабочки. Велосипед она ненавидела. Родители забрали машину «до первой зарплаты, чтобы знала цену деньгам». Но сейчас, когда ветер дул в лицо, а город только просыпался, Люси вдруг почувствовала странную свободу. Её ноги крутили педали, мимо проплывали закрытые магазины, мусоровозы, редкие собачники. Воздух пах мокрым асфальтом и жасмином. Рынок «Южный» встретил её запахом прелых листьев и дальней речки. Ряды палаток ещё спали под брезентом, но одна — в самом конце, с табличкой «Клубничный рай» — уже светилась жёлтым пятном. Люси припарковала велосипед, поправила хвост и шагнула внутрь. Первый шок был от количества ящиков. Они громоздились повсюду: на стеллажах, на полу, на шатких столах. Второй шок — от человека, который сидел на корточках и сортировал клубнику с такой скоростью, будто от этого зависела судьба человечества. Вольт. Она узнала его по описанию тёти Зины: «Высокий, вечно хмурый, руки в царапинах. И не вздумай с ним спорить по поводу ягод — он в них копается с пелёнок». Он поднял голову. И Люси поняла, что тётя Зина забыла упомянуть главное: у него были глаза цвета тёмного шоколада, и они смотрели так, будто она уже в чём-то провинилась. — Ты новенькая, — сказал он. Не вопрос. Констатация. — Люси. Я — Люси. — Знаю. Бабушка сказала, что прислала городскую фифу, которая не отличит спелую клубнику от пластмассовой. Люси стиснула зубы. — Я отличу. — Посмотрим, — он кивнул на пустой ящик рядом с собой. — Садись. И не порть мне товар. Так началось 1 июня. --- 6:12 утра Они работали в тишине. Вольт перебирал ягоды молниеносно — хорошие в лоток, червивые в ведро, мятые в отдельную коробку «на варенье». Люси пыталась копировать его движения, но пальцы путались, одна ягода выскользнула и шлёпнулась на землю. — Это был хороший экземпляр, — голос Вольта прозвучал как приговор. — Я случайно. — Случайностей не бывает. Бывает невнимательность. — Слушай, Вольт или как тебя… Я пришла сюда работать, а не выслушивать нотации. Если ты такой профи, научи, а не критикуй. Он замер. Отложил ягоду. Повернулся к ней всем телом. — Хочешь, чтобы я научил? — Да. — Тогда смотри. Он взял её руку своей — грубой, тёплой, с мозолью на указательном пальце — и вложил в неё ягоду. — Не дави. Клубника — она как характер: если сжать слишком сильно, она растекается кашей. Держи кончиками пальцев, вот здесь, у плодоножки. И крути. Видишь вмятину? Люси видела только его пальцы на своей руке. — Вижу, — прошептала она. — Это не гниль. Это ушиб. Такую ягоду надо продать сегодня, завтра она почернеет. А вот эту, — он поднёс другую руку с ягодой почти к её носу, — понюхай. Она вдохнула. Пахло землёй, сладостью и чем-то зелёным. — Она спелая? — спросила Люси. — Переспелая. Её — в варенье или в компот. Но на вид — красавица. Многие покупатели ведутся на внешность. А ты не ведись. Он отпустил её руку. Люси почувствовала, как кровь прилила к щекам. — Поняла, — сказала она. — Хорошо. Теперь разбирай этот ящик, — Вольт указал на самый большой. — А я сделаю кофе. Он ушёл в подсобку, а Люси осталась с ящиком клубники и бешено стучащим сердцем. «Это просто работа, — сказала она себе. — Он просто показал, как держать ягоду. Всё». Но палец, которого он касался, всё ещё горел. --- 7:00 Вольт вернулся с двумя кружками. Одну поставил перед Люси. — Пей. У тебя дрожат руки. — С чего бы? — С первого дня. У всех так. Через неделю пройдёт. Кофе оказался ужасным — горьким, переваренным, с осадком. Но Люси выпила до дна, потому что он дал ей эту кружку, не спрашивая, пьёт ли она кофе вообще. — Семь утра, — сказал Вольт, глядя на часы. — Через полчаса пойдут первые покупатели. Бабушки с авоськами и претензиями. У них одна цель — сделать тебя ничтожеством. — Спасибо за поддержку. — Это не поддержка. Это предупреждение. Твоя задача — улыбаться и не спорить, даже если они говорят, что клубника кислая. Скажи: «Да, мадам, к сожалению, такая погода». И предложи скидку. Люси кивнула. Она вдруг поняла, что Вольт не грубиян. Он просто… прямой. Как грабли. — А ты будешь рядом? — спросила она. — Буду. Но помогать не стану. Сама должна научиться. — Ты жестокий. — Я реалист. --- 7:33 Первая покупательница была точной копией того, что описывал Вольт. Полная женщина в цветастом халате, с сумкой на колёсиках и взглядом, который говорил: «Я тут главный эксперт по клубнике». — Молодой человек, — обратилась она к Вольту, игнорируя Люси. — Взвесьте мне килограмм, только самую сладкую. — Она вас обслуживает, — Вольт кивнул на Люси. — У неё рука лёгкая. Люси поперхнулась воздухом. Но взяла пакет, выбрала ягоды (те самые, без вмятин, но не самые крупные) и взвесила. — Сто двадцать рублей, — сказала она с улыбкой, которая далась ей с трудом. Женщина взяла ягоду, понюхала, нахмурилась. — А скидка? — Сегодня только первый сорт, — Люси вспомнила совет Вольта про погоду, но что-то внутри неё воспротивилось врать. — Но если вы возьмёте два килограмма, то каждый следующий килограмм со скидкой десять процентов. Вольт удивлённо поднял бровь. Женщина поколебалась секунду, потом кивнула: — Давай два. Когда она ушла, Люси выдохнула. Вольт молчал целую минуту. — Что? — спросила она с вызовом. — Ничего. — Он отошёл к другому ящику. — Просто… грамотно скидку придумала. — Это была импровизация. — Тем более. Люси почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, не связанное с кофе. --- 11:46 К обеду рынок ожил. Люси уже не считала покупателей — их были десятки. Она научилась улыбаться не напрягаясь, взвешивать двумя руками, отсчитывать сдачу без калькулятора. Фартук был весь в клубничных разводах, а маникюр безнадёжно испорчен, но ей было всё равно. Вольт работал молча, но теперь это молчание не давило. Иногда он кидал короткие фразы: «Поправь ящик справа», «Не продавай эту партию — она кислая, я положу её в компот», «Скажи тому дядьке, что ягоды мытые, не надо их тереть». Люси слушалась. Удивительно, но это не унижало. Это было похоже на танец, где один ведёт, а второй учится чувствовать ритм. В час дня поток схлынул. Вольт снял фартук, бросил его на ящик. — Перерыв. Хочешь есть? — Хочу, — призналась Люси. Она не завтракала. — Тогда пошли. Он повёл её в конец рынка, где за мясными рядами оказалась маленькая столовка. Там пахло борщом и жареной картошкой. Пластиковые столы, скатерти в клетку, женщина в белом колпаке. — Два комплексных, — сказал Вольт. Они сели у окна. Люси смотрела, как он размешивает сахар в компоте (три ложки, она насчитала), и думала о том, что всего несколько часов назад считала его высокомерным грубияном. — Почему ты согласился работать на рынке на всё лето? — спросила она. — Бабушка попросила, — он пожал плечами. — У неё спина болит, а сезон клубники короткий. Если не я, то никто. — У тебя нет других планов? — А должны быть? — Вольт посмотрел на неё. — Я живу здесь. Это мой рынок. Моя клубника. Моё лето. А ты почему пришла? Люси замялась. — Чтобы доказать отцу, что я не бесполезная. — Жёстко. — Он считает, что я умею только тратить деньги. «Никакой жилки предпринимателя», — процитировала она с горечью. — Вот я и решила… ну, поработать. Заработать сама. Хоть что-то. Вольт задумчиво откусил котлету. — Ты неплохо продаёшь, — сказал он с набитым ртом. — Для первого дня. — Спасибо. А ты неплохо учишь. Для грубияна. Он усмехнулся. Краем глаза Люси заметила, что его губы, когда он улыбается, становятся мягче. И это почему-то отозвалось где-то под рёбрами. --- 15:20 После обеда на рынок навалилась жара. Брезент палатки едва спасал от солнца. Люси носила воду покупателям (бесплатно, по идее Вольта — «так они добрее и покупают больше»), а сама выпила литра три. Голова гудела. — Сядь, — сказал Вольт. — Отдохни. — Я могу ещё. — Не можешь. У тебя лицо красное, как эта клубника. — Он взял её за плечо и буквально усадил на ящик. — Сиди. Пять минут. Я сам. Люси не стала спорить. Она сидела, прислонившись спиной к холодному стеллажу, и наблюдала, как Вольт обслуживает покупателей. Он делал это совсем не так, как она. Не улыбался, не щебетал. Просто взвешивал, называл цену, давал сдачу. И люди почему-то не требовали скидок. Они брали и уходили с видом, что получили именно то, зачем пришли. «В нём есть что-то надёжное», — подумала Люси. И испугалась этой мысли. --- 17:05 Рынок начал пустеть. Последние покупатели уносили оставшуюся клубнику — кто на варенье, кто в компот. Вольт и Люси принялись сворачиваться. Она мыла весы, он убирал ящики в подсобку. Работали молча, но слаженно, как будто уже не первый день, а сотый. — Ты сегодня не ушла, — заметил Вольт, когда они закончили. — А должна была? — Тётя Зина говорила, что ты «придёт и уйдёт, как только запахнет потом». — Тётя Зина слишком много говорит, — отрезала Люси. Вольт прислонился к косяку. Солнце за его спиной уже клонилось к западу, и свет делал его тень длинной и немного пугающей. — Ладно, — сказал он. — Завтра в шесть. Не опаздывай. — А если опоздаю? — Уволю. — Ты не мой начальник. — Я тот, кто открывает палатку. Без меня ты не попадёшь внутрь. Люси хотела огрызнуться, но вместо этого сказала: — Спасибо за сегодня. За науку. Вольт кивнул, не глядя на неё. — Пока. Она пошла к велосипеду и только на полпути поняла, что он не спросил, как она доберётся. Не предложил проводить. Не сказал ничего лишнего. И это почему-то было важнее любых слов. --- 19:30 Дома Люси рухнула на кровать, не в силах даже разуться. Ныла спина, болели пальцы, пахло от неё клубникой и потом. Она закрыла глаза и сразу же увидела его лицо. То, как он смотрел, когда она придумала скидку. Как сказал «грамотно». Как взял её за плечо и усадил отдыхать. — Это просто работа, — пробормотала она в подушку. — Просто первый день. Завтра будет легче. Но сердце знало: завтра не будет легче. Завтра она снова будет ждать его «доброе утро» (которого он не сказал). Снова будет ловить его взгляд. Снова будет краснеть, когда их пальцы случайно встретятся над ящиком с клубникой. Мама заглянула в комнату: — Как первый день? — Нормально. — Тот парень не обижал? — Нет, — Люси села на кровати. — Мам, он не обижает. Он просто… учит. — Учит чему? — Жить. Мама улыбнулась и закрыла дверь. Люси посмотрела в окно. Там, за стёклами, догорал первый день лета. Июнь только начинался. Впереди было тридцать дней, полных утра в шесть утра, клубники, кофе с осадком и его глаз цвета шоколада. «Всё лето впереди», — подумала она. И заснула с улыбкой, не смывая с ладоней запах клубники. --- Часть третья. Несколько следующих дней 3 июня, 6:07 утра Она пришла почти вовремя — опоздала на семь минут. Вольт не сказал ни слова. Просто подвинул ящик. Они снова разбирали клубнику. Молча. Но теперь это молчание не было ни враждебным, ни напряжённым. Оно было деловым. Словно они давно договорились, что слова не нужны. Вольт первым нарушил тишину: — Ты вчера хорошо продала ту партию, что я отметил как кислую. Как тебе это удалось? — Сказала, что это редкий сорт с кислинкой, идеален для выпечки. — Врёшь, как дышишь. — Торгую, как умею. Он хмыкнул. И это «хмыкнул» прозвучало почти как одобрение. --- 5 июня, 14:15 Жара стояла несусветная. Люси сняла футболку — осталась в топе, но тут же пожалела, потому что Вольт посмотрел на её открытые плечи и отвернулся так резко, будто обжёгся. — Ты чего? — спросила она. — Ничего. — Его голос был глухой. — Просто… не загорай тут. Обгоришь за пять минут. — А тебе какое дело? — Мне никакого. Но завтра тебя будет мучить кожа, и работать станешь ещё медленнее. Люси натянула футболку обратно. Но заметила, как у него напряглись желваки. В тот вечер она долго крутилась перед зеркалом, разглядывая свои плечи. «Глупо, — сказала она себе. — Всё глупо. Он просто переживает за рабочий процесс». Но внутри всё пело. --- 7 июня, 8:30 На рынок нагрянула проверка. Пришли двое в серых костюмах, с планшетами и важными лицами. Осматривали палатки, проверяли документы. — Ваша клубника сертифицирована? — спросили у Люси. — Да, — она растерялась. — Сейчас, я позову… Вольт вышел из подсобки, держа папку. Протянул проверяющим. Всё чинно, всё по форме. Когда те ушли, Люси выдохнула. — Откуда у тебя документы? — Бабушка готовилась. А ты бы что сделала? — Растерялась бы. — Вот поэтому я здесь, — сказал Вольт без тени хвастовства. Просто факт. Люси подумала: «С ним я в безопасности». И это было одновременно и приятно, и страшно. --- 10 июня, 19:45 Рынок закрылся позже обычного. Вольт возился с тросом на навесе — тот заедал, не хотел складываться. Люси стояла рядом, держала фонарик. — Не свети в глаза, — буркнул он. — Извини. — Ничего. Дай-ка плоскогубцы. Она подала. Пальцы их коснулись. Электричество пробежало — такое реальное, что Люси дёрнулась. — Ты чего? — спросил Вольт, не поднимая головы. — Ничего. Просто… показалось. Он наконец зафиксировал трос и выпрямился. Посмотрел на неё — темнота скрадывала лица, но Люси чувствовала его взгляд. — У тебя сегодня день рождения? — спросил он вдруг. — Нет. А что? — Просто спросил. Иногда люди пахнут иначе в свой день рождения. Ты пахнешь как обычно. — Клубникой? — Клубникой и этим твоим кремом. — Он сделал паузу. — Иди домой. Завтра опять в шесть. Люси не двинулась с места. — Вольт, — сказала она. — Ты когда-нибудь отвечаешь на вопросы прямо? — Если вопрос прямой — да. — Тогда прямо: тебе нравится со мной работать? Молчание. Такое долгое, что Люси пожалела о вопросе. — Нравится, — сказал он наконец. — Ты быстро учишься. И не ноешь. Это редкость. Она улыбнулась в темноту. — Спасибо. — Не за что. — Он щёлкнул фонариком. — Пока, Люси. Она села на велосипед и поехала домой с ветром в спине. Небо над головой было усыпано звёздами — первыми летними звёздами. Июнь всё не кончался. А значит, у них были ещё недели. Июль. Август. Всё лето, которое пахло клубникой. --- 12 июня, 5:52 Люси приехала на рынок за восемь минут до открытия. Вольт уже был там. Сидел на том же месте, на корточках, и поливал рассаду — маленькие кустики клубники в пластиковых горшках за палаткой. — Ты с ними разговариваешь? — спросила Люси тихо. Он вздрогнул, но не обернулся. — Нет. — А мне показалось. — Тебе всегда что-то кажется. Она села рядом. Взяла второй шланг (он лежал тут же, будто наготове) и стала поливать соседние кустики. — Зачем ты это делаешь? — спросила она. — Это же не для продажи. — Это для души, — сказал Вольт, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Клубника — она живая. Если с ней говорить, она вырастает слаще. Люси не засмеялась. — Расскажи мне о ней. О клубнике. Он повернулся. И впервые за всё время посмотрел на неё не как на напарницу или городскую фифу. А как на человека, которому можно рассказать что-то важное. — Сорт «Вима Занта», — начал он. — Самый ранний. Ягода мелкая, но сладкая, как конфета. А вот это — «Эльсанта». Крупная, плотная, хорошо хранится. Идеальна для продажи. А вот эти кусты — моя гордость. Я вывел их сам. Черенок от «Королевы Елизаветы», опыление домашнее. Ягода будет размером с кулак, но только к концу июля. — Ты говоришь о них, как о детях, — прошептала Люси. Вольт вдруг смутился. Опустил голову. — Это просто растения. — Нет. Это твоя жизнь. Он ничего не ответил. Но, когда она вставала, чтобы идти открывать палатку, он тихо сказал: — Спасибо, что спросила. Солнце уже поднялось выше. Первый настоящий летний день разгорался над рынком. И Люси поняла, что влюбляется — не в картинку, не в идею, а в этого хмурого парня, который разговаривает с клубникой и отдаёт ей лучшие ягоды. Она не сказала ему об этом. Пока. Потому что у них было всё лето впереди. --- 13 июня, 18:30 В последний час работы к палатке подошёл мальчик лет восьми. Один, без родителей. Смотрел на клубнику голодными глазами. — Сколько стоит одна ягода? — спросил он. Люси хотела сказать, что они продают килограммами, но Вольт опередил её: — Бери одну. Бесплатно. Мальчик взял самую крупную, радостно кивнул и убежал. — Зачем ты это сделал? — спросила Люси. — А зачем нет? — Вольт пожал плечами. — Прибыли мы сегодня уже сделали. А он запомнит этот день. Люси вдруг захотелось его поцеловать. Прямо здесь, посреди рынка, среди ящиков с клубникой и вечернего солнца. Она не поцеловала. Но взяла его за руку — на секунду, сжала пальцы и отпустила. Вольт замер. Посмотрел на свою руку, потом на неё. — Что это было? — Спасибо, — сказала Люси. — За мальчика. — А при чём тут моя рука? — При том, что ты хороший человек, Вольт. И я рада, что работаю с тобой. Он хотел сказать что-то колкое, но не смог. Просто кивнул и отошёл закрывать палатку. Но Люси видела: его уши снова покраснели. --- 15 июня, 6:00 ровно Люси пришла минута в минуту. Вольт стоял у входа и держал в руках маленькую коробочку. — Это тебе, — сказал он, не глядя в глаза. — Что это? — Открой. В коробочке лежала клубника. Но не простая. Аккуратно нарезанная ломтиками, с воткнутыми зубочистками, посыпанная сахарной пудрой. Сердечки. — Ты сам сделал? — удивилась Люси. — Бабушка помогла. Ну… идея моя. Она взяла одно сердечко. Съела. Сладко. — Зачем? — Сегодня ровно две недели, как ты работаешь, — сказал Вольт. — Тётя Зина сказала, что ты первый человек, кто продержался дольше трёх дней. Я подумал… надо отметить. Люси почувствовала, как к горлу подступают слёзы — глупые, ничем не вызванные слёзы радости. — Спасибо, — выдохнула она. — Не плачь, — испугался Вольт. — Я не умею утешать. — А ты не утешай. Просто… делай так, как сейчас. Будь собой. Он не понял, но кивнул. В ту субботу они работали до самого вечера, и ни одна покупательница не испортила им настроение. А когда рынок закрылся, Вольт сказал: — Хочешь, покажу, где я собираю клубнику для рассады? Поле за рынком. Там сейчас очень красиво. — Хочу, — сказала Люси. Они пошли через пустые ряды, мимо закрытых палаток, мимо спящих арбузов и свёрнутых тентов. В поле пахло травой и звёздами. Вольт вёл её за руку — в темноте, чтобы не споткнулась. — Вот, — сказал он, останавливаясь. — Это моё место. Люси посмотрела. Небольшие грядки, укрытые на ночь агроволокном. Вокруг — ни души. Луна светила так ярко, что можно было читать. — Здесь я прихожу, когда тяжело, — сказал Вольт. — Сажусь вон на тот камень и думаю. — О чём? — О разном. О жизни. О том, что лето когда-нибудь кончится и придётся возвращаться в город. — А ты не хочешь возвращаться? — Не знаю. Город — это шум, люди, суета. А здесь — клубника. Люси села на камень. Вольт сел рядом, но не слишком близко. — А что, если лето не кончится? — спросила она. — Всегда кончается. — Но сейчас оно только началось. У нас ещё… сколько? Полтора месяца. Целая вечность. Вольт посмотрел на неё. Луна отражалась в его глазах. — Ты странная, Люси. — Это комплимент? — Не знаю. Но мне нравится. Они сидели в темноте, и клубничное поле пахло так сладко, что кружилась голова. Вольт не пытался её поцеловать. Люси не пыталась приблизиться. Они просто были рядом — двое, которые две недели назад ненавидели друг друга. А теперь не могли представ ить утро без запаха клубники и друг друга. — Завтра опять в шесть? — спросил Вольт. — Опять в шесть. — И послезавтра? — И послезавтра. И всё лето. Он улыбнулся — открыто, впервые так, что Люси увидела его улыбку при луне. — Договорились. Они пошли обратно. Вольт снова взял её за руку. И Люси поняла, что 1 июня было не просто первым рабочим днём. Это был первый день всего остального. Люси проснулась от того, что за окном пели птицы — наглые, горластые, явно не знавшие, что такое воскресенье. Она не злилась. В последнее время она вообще перестала злиться по утрам. Велосипедная поездка на рынок стала её любимым временем дня. Город спал, воздух был чистым и сладким, а в груди росло предвкушение. Сегодня она увидит его. Снова. Вольт. За две с половиной недели он перестал быть для неё «высокомерным деревенским грубияном». Теперь он был… всем. Тем, кто учил её отличать «Вима Занту» от «Эльсанты». Тем, кто отдал мальчишке самую крупную ягоду. Тем, кто разговаривал с рассадой и краснел ушами, когда она говорила ему спасибо. Люси припарковала велосипед, поправила хвост и шагнула в палатку. Вольт уже был там. Сидел на ящике, пил кофе и читал что-то в телефоне. Увидев её, он убрал телефон в карман. — Ты рано, — сказал он. — Я всегда в шесть. — Сегодня пять сорок семь. Ты рано. — Считаешь минуты? — Считаю, на сколько ты опоздаешь. Ты меняешь мою статистику. Люси рассмеялась. Этот смех вырвался сам собой — звонкий, настоящий, без капли притворства. Вольт посмотрел на неё странно. Как будто увидел впервые. — Что? — спросила она. — Ничего. Просто… у тебя красивый смех. Она поперхнулась воздухом. Это было первое прямое комплимент за всё время. Не «грамотно придумала скидку», не «быстро учишься», а именно про неё. Про Люси. — Спасибо, — выдавила она. Вольт тут же отвернулся и уткнулся в ящик с клубникой. — Давай работать, — буркнул он. — Сегодня суббота, будет много народу. Они снова разбирали ягоды. Но теперь между ними висело что-то неуловимое — как запах озона перед грозой. Люси чувствовала его затылком: он то и дело бросал на неё короткие взгляды, когда думал, что она не видит. Она видела. И сердце колотилось где-то в горле. --- 10:15 Наплыв покупателей оказался ещё сильнее, чем ожидалось. Люси едва успевала взвешивать и отсчитывать сдачу. Вольт подносил ящики, но вдруг остановился и положил руку ей на плечо. — Стой, — сказал он тихо. — Посмотри на ту женщину. Люси подняла глаза. Женщина в соломенной шляпе стояла у соседней палатки и очень внимательно изучала помидоры. Но при этом её взгляд то и дело скользил в сторону «Клубничного рая». — Она из управы, — прошептал Вольт. — Проверяет, не торгуем ли мы без сертификатов. Не паникуй. Просто улыбайся и делай вид, что всё отлично. — А разве не отлично? — Отлично. Но она любит придираться. Женщина подошла, окинула палатку цепким взглядом. — Доброе утро. Ваши документы? Вольт протянул папку с такой невозмутимостью, будто делал это каждый день. Женщина листала бумаги, хмурилась, потом вернула папку. — Всё в порядке, — процедила она сквозь зубы. И ушла. Люси выдохнула. — Ты не испугалась, — заметил Вольт. — А должна была? — Все пугаются. — Я не все. Он посмотрел на неё с новым выражением — что-то вроде восхищения, но приправленного лёгким удивлением. — Ты меня удивляешь, Люси, — сказал он. Она хотела ответить, но в этот момент подошла новая покупательница, и разговор прервался. --- 13:30 В обеденный перерыв они снова сидели в столовке. Вольт, как обычно, положил в компот три ложки сахара. Люси пила чёрный кофе и смотрела на его руки. У него были красивые руки. Грубые, с обломанными ногтями, с мозолями на ладонях — но красивые. Сильные. Она вспомнила, как он в первый день взял её руку, чтобы показать, как держать клубнику. Ей хотелось, чтобы он сделал это снова. — О чём задумалась? — спросил Вольт. — О клубнике, — соврала Люси. — Врёшь. — Откуда ты знаешь? — Потому что когда ты думаешь о клубнике, ты смотришь на ящики. А сейчас ты смотрела на мои руки. Люси покраснела так сильно, что, наверное, стала похожа на ту самую переспелую ягоду. — Я смотрела на твои царапины, — нашлась она. — Хотела спросить, откуда они. — От ящиков. И от кота. Бабушкин кот любит драться. — Покажешь кота? — Зачем? — Люблю котов, — Люси уже не знала, что говорит. Ей просто хотелось продлить этот разговор, этот день, эту близость. Вольт пожал плечами. — Можешь прийти в воскресенье. Рынок закрыт. Бабушка будет рада гостям. — Правда? — Люси не поверила своим ушам. Он пригласил её домой. Не на поле, не в столовку — домой. — Правда, — Вольт снова покраснел ушами. — Если хочешь. — Хочу. Они доели молча, но это молчание было другим. Оно было полным обещаний. --- 19 июня, воскресенье, 14:00 Дом Вольта оказался не домом, а маленькой фазендой за рынком. Старый деревянный дом с резными наличниками, огромным палисадником и двумя собаками, которые бросились навстречу Люси с таким лаем, будто она была инопланетянкой. — Фу! — крикнул Вольт из калитки. — Свои! Собаки тут же завиляли хвостами. — Свои? — переспросила Люси, улыбаясь. — Фигурально выражаясь. — Вольт отступил, пропуская её во двор. — Иди сюда. Бабушка напекла пирогов. Бабушка оказалась точной копией тёти Зины — высокая, крупная женщина с руками-лопатами и добрыми глазами. Она оглядела Люси с головы до ног и кивнула с одобрением. — Та самая, что ягоды не портит, — сказала она громко. — Вольт о тебе хорошо отзывается. — Бабушка! — Вольт закашлялся. — Что «бабушка»? Правду говорю. Проходи, Люся, садись к столу. Пироги были с клубникой. И с мясом. И с капустой. Люси съела два куска, потому что остановиться было невозможно. Вольт сидел напротив и смотрел, как она ест, с каким-то странным выражением. — Что? — спросила она с набитым ртом. — Ничего. Просто ты ешь так, будто тебя неделю не кормили. — Пироги очень вкусные, — сказала Люси бабушке. — Спасибо. — Ешь на здоровье, — бабушка подмигнула. — Вольт, покажи ей сад. А я пока посуду помою. Они вышли во двор. Сад оказался огромным: яблони, смородина, малина, и, конечно, клубничные грядки — целых пять длинных рядов. — Вот, — сказал Вольт, указывая. — Это моя гордость. Сорт, который я вывел. Ещё не поспел, но скоро будет. Ягода будет размером с кулак. — Можно посмотреть ближе? Он подвёл её к грядке. Люси присела на корточки, провела пальцами по зелёным листьям. Под ними прятались маленькие зелёные ягодки — будущие великаны. — Я никогда не видела, как растёт клубника, — призналась она. — В городе она просто появляется в магазинах. Готовая. — А здесь она живая, — сказал Вольт. — Дышит. Радуется солнцу. Болеет, если её не поливать. И радуется, когда с ней разговаривают. — Ты точно с ними разговариваешь, — улыбнулась Люси. — Иногда. Только никому не говори. — А я? Он посмотрел на неё сверху вниз. Солнце стояло высоко, и его лицо было в тени, но Люси видела, как блестят его глаза. — Ты можешь знать обо мне всё, — сказал он тихо. — Просто так. Она выпрямилась. Они стояли совсем близко — ближе, чем когда-либо. Между ними были только листья клубники и летнее тепло. — Всё? — переспросила Люси. — Всё, — твёрдо сказал Вольт. Она не знала, кто сделал первый шаг. Может быть, она. Может быть, он. Но вдруг их пальцы переплелись — так же, как тогда, в первый день, когда он учил её держать ягоду. Только теперь это было не для работы. — Вольт, — прошептала Люси. — Что? — Я… мне кажется, я влюбляюсь в тебя. Он замер. Его пальцы сжали её руку сильнее. — Не надо мне врать, — сказал он хрипло. — Я не вру. — Тогда… — он замолчал на секунду, будто собираясь с духом. — Тогда я тоже. Влюбляюсь. Каждое утро, когда ты приходишь в шесть утра. Каждый раз, когда ты смеёшься над моими дурацкими шутками. Каждый раз, когда ты ешь мой кофе, который я специально перевариваю, чтобы ты поморщилась. — Ты специально? — ахнула Люси. — А ты думала, я не умею варить нормальный кофе? Она хотела рассердиться, но вместо этого засмеялась. А потом вдруг замолчала, потому что Вольт смотрел на её губы. — Люси, — сказал он. — Можно я тебя поцелую? Она никогда не слышала, чтобы его голос так дрожал. — Да, — выдохнула она. Он наклонился медленно, будто давая ей время передумать. Но она не передумала. Её сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Их губы встретились. Это был лёгкий поцелуй — почти невесомый, как первый лепесток клубничного цвета. Губы Вольта пахли мятой и кофе, а ещё — клубникой. Конечно, клубникой. Он пах клубникой всегда. Люси закрыла глаза. Ей показалось, что время остановилось. Птицы перестали петь, солнце замерло в зените, а всё вокруг — сад, дом, грядки — стало просто фоном для этого мгновения. Когда они отстранились, Вольт не убрал руку. Он держал её за плечо и смотрел так, будто она была самым ценным сортом в его коллекции. — Ничего, — сказала Люси. — Просто… я ждала этого с первого дня. — С первого дня? — удивился Вольт. — Тогда, когда ты не умела держать клубнику? — Даже тогда. Он засмеялся — тем самым низким, хриплым смехом, который она так любила. И поцеловал её снова. На этот раз дольше. И увереннее. И так, что у неё подкосились колени. — Если ты упадёшь в мою клубнику, я никогда тебе этого не прощу, — прошептал он ей в губы. — Тогда держи меня крепче. Он обнял её — обеими руками, прижал к себе так сильно, что она почувствовала, как бьётся его сердце. Так же сильно, как её. — Вольт, — сказала Люси, уткнувшись носом в его плечо. — Ты пахнешь клубникой. — А ты — летом. Они стояли в саду, обнявшись, пока бабушка не крикнула из дома: — Вольт! Не дай гостье замерзнуть! И клубнику не топчи! Они рассмеялись и пошли в дом, держась за руки. И Люси знала: это только начало. --- 22 июня, 6:00 После воскресенья всё изменилось. Не внешне — они по-прежнему открывали палатку в шесть, разбирали клубнику, торговали. Но внутри что-то сдвинулось, как будто мир стал ярче. Теперь они не просто работали бок о бок. Теперь Вольт, когда никто не видел, касался её руки. Поправлял выбившуюся прядь из её хвоста. Оставлял на ящике с её именем чашку нормального кофе — без перегара, свежесваренного, с молоком, как она любила. — А говорил, что не умеешь варить, — заметила Люси. — Я врал, — признался Вольт. — Хотел, чтобы ты на меня злилась. Тогда ты смотрела на меня горящими глазами. Мне нравилось. — Ты ненормальный. — Ненормальный, который тебя поцеловал. Люси покраснела и толкнула его локтем. Он поймал её локоть и поцеловал в плечо — легко, между делом, как будто это было самым обычным делом в мире. В тот день они продали рекордное количество клубники. Потому что счастье, наверное, было заразным. --- 25 июня, 18:45 В конце дня, когда рынок уже затихал, к палатке подошёл старик с дрожащими руками. Он долго смотрел на клубнику, перебирал ягоды, но ничего не брал. — Вам помочь? — спросила Люси. — Я, это… у меня денег мало, — прошептал старик. — А жена очень любит клубнику. У неё день рождения завтра. Вольт, не говоря ни слова, собрал корзинку самых лучших ягод — крупных, спелых, пахнущих мёдом. Протянул старику. — Это вам. С днём рождения вашей жены. — Но я не могу… — Можете. Забирайте. Старик заплакал. Обнял корзинку, как младенца, и ушёл, бормоча спасибо. Люси смотрела на Вольта. В его глазах не было ни капли сожаления о потерянной прибыли. Только какая-то глубокая, тихая радость. — Ты сегодня потерял почти тысячу рублей, — сказала она. — И обрёл кое-что поважнее. — Что? — Право смотреть тебе в глаза без стыда. Она взяла его за руку. — Ты и так мог. Всегда. — Нет, — сказал Вольт. — Раньше я смотрел на тебя и думал: «Она уйдёт, когда кончится лето. А я останусь». Теперь я думаю: «А что, если она останется?» Люси не ответила. Потому что сама не знала, что будет после августа. Но одно она знала точно: это лето не кончится никогда. По крайней мере, в её памяти. --- 28 июня, 20:00 Они сидели на том самом камне, в клубничном поле за рынком. Вольт принёс плед, потому что вечера стали прохладнее, и они укрылись им вдвоём. — Смотри, — сказал Вольт, показывая на небо. — Первая звезда. — Загадай желание. — Не надо. Моё желание уже сидит рядом со мной. Люси ткнула его в бок. — Ты стал ужасным романтиком. — Это ты на меня плохо влияешь. Она положила голову ему на плечо. Он обнял её и поцеловал в макушку. — Вольт? — М? — Чего ты боишься больше всего? Он задумался. Долго. Так долго, что Люси уже пожалела о вопросе. — Боюсь, что ты уедешь, — сказал он наконец. — И я останусь здесь один. С клубникой. Которая будет напоминать мне о тебе каждое лето. — Я не уеду, — твёрдо сказала Люси. — По крайней мере, не сейчас. Не в этом июне. Не в этом июле. Не в этом августе. — А в сентябре? — В сентябре будет видно. Но мы же не в сентябре. Мы в июне. У нас всё лето впереди. Вольт повернул её лицо к себе. Поцеловал — медленно, сладко, как клубничное варенье. — Ты права, — сказал он. — Лето только началось. --- 30 июня, 5:30 Люси проснулась от того, что кто-то кидал мелкие камешки в её окно. Она подбежала к стеклу. Внизу стоял Вольт на велосипеде, с корзинкой клубники в руках. — Ты что делаешь?! — крикнула она шёпотом, чтобы не разбудить родителей. — Заехал по дороге на рынок! — крикнул он в ответ. — Думал, составишь компанию! Она оделась за три минуты — рекорд. Выскользнула из дома, как кошка. — Ты ненормальный, — сказала она, садясь на свой велосипед. — Ты уже говорила. — Это не перестаёт быть правдой. Они поехали по спящему городу. Розовый рассвет поднимался над крышами. Воздух был сладким, как сироп. — Зачем ты приехал? — спросила Люси. — Соскучился, — просто сказал Вольт. — Не мог ждать до шести. — Мы же виделись вчера вечером! — Это было восемь часов назад. Это много. Она рассмеялась. И они поехали быстрее, обгоняя утренний ветер. На рынке, ещё до открытия, пока никто не видел, Вольт поставил корзинку с клубникой и обнял Люси прямо посреди палатки. — Знаешь, что я понял? — сказал он. — Что? — Что мне не нужна клубника, чтобы встретить рассвет. Мне нужна ты. — А клубника? — Клубника — это бонус. Она поцеловала его сама — первый раз, не дожидаясь, пока он спросит. И это был лучший поцелуй из всех. Потому что он был её инициативой. И потому что за окнами вставало солнце первого июля. А впереди был ещё целый июль. И август. И много-много утр, которые пахли клубникой и любовью. . Лето не заканчивалось. Оно только начиналось. КОНЕЦ (но на самом деле — только начало).