Энергия свободы

Хёнджин чувствовал, что его жизнь превратилась в бесконечный, серый конвейер. Каждый день был неотличим от предыдущего: ранний подъём, дорога на работу, заваленный бумагами стол и бесконечные колонки цифр, которые плыли перед глазами даже после того, как он их закрывал. Он ощущал себя белкой в колесе — бежит, тратит все силы, но остаётся на месте. Перспектива перемен казалась такой же далёкой и нереальной, как отпуск на другой планете. Но однажды, среди серой рутины, его взгляд зацепился за яркое пятно. Это было объявление о наборе в танцевальную студию. Его внимание привлекло не столько само предложение, сколько фотография преподавателя. На снимке был парень с невероятно тёплой и открытой улыбкой. В этом кадре не было ни цифр, ни отчётов — только искренняя радость и энергия. В этот момент внутри Хёнджина что-то щёлкнуло. Желание вырваться из замкнутого круга стало настолько сильным, что пересилило привычную апатию. Ему вдруг отчаянно захотелось пойти туда, хотя бы просто посмотреть на этого человека вживую, почувствовать атмосферу студии и на один вечер забыть о существовании офисных документов. План, конечно, был надёжный, как швейцарские часы, но реальность внесла свои коррективы. Найти время оказалось той ещё задачей, и в итоге Хёнджин ворвался в зал, опоздав почти на полчаса. Музыка уже гремела, заполняя собой всё пространство, а в центре зала творилось что-то невообразимое: все, кто был в группе, самозабвенно вертели бёдрами, пытаясь — и порой весьма успешно — попасть в ритм. Неуверенно застыв в дверях, Хёнджин быстро сориентировался. Он не планировал становиться центром внимания, поэтому его план тут же скорректировался: тихо проскользнуть к лавочке у входа и устроиться там в качестве наблюдателя. Это было идеальное место — и зал видно, и на него никто не смотрит. Парень с фотографии действительно оказался настоящим солнцем. Его улыбка была такой же яркой и тёплой, как и на снимке, но вживую она сияла ещё сильнее, освещая всё вокруг. Но больше всего Хёнджина заворожило не это. Пока остальные хаотично двигались, тело этого парня жило своей собственной, невероятно пластичной жизнью. Оно выписывало плавные, текучие волны, словно вода под порывами ветра. Каждое движение было наполнено грацией и силой одновременно. В этот момент Хёнджин окончательно понял: он пришёл сюда не зря. Он пришёл именно смотреть, и то, что он видел, было куда прекраснее любых ожиданий. Его заметили. Когда музыка стихла и группа начала расходиться, парень с солнечной улыбкой, вытирая полотенцем пот с шеи, направился прямо к нему. Он ухмыльнулся, глядя на Хёнджина сверху вниз, и в этой ухмылке не было ни капли высокомерия, только живой интерес. — Понравилось? — его голос оказался именно таким, как Хёнджин и представлял: низкий, глубокий, с приятной хрипотцой. Хёнджин почувствовал, как к щекам приливает жар. Он и не думал, что его застукают вот так, в углу. — Ещё как... просто я не успел... — его собственный голос предательски дрогнул и стал тихим и грустным, выдавая всё смущение. Но парень лишь рассмеялся, по-доброму, без издёвки. — Может, частный урок? Небольшой. Силы остались? У меня вот ещё на полчаса хватит. Попробуем пару движений. Он не стал дожидаться ответа. Ловко дёрнув Хёнджина за руку, он заставил его подняться на ноги. И Хёнджин не стал сопротивляться. Наоборот, он сам подскочил быстрее, чем успел осознать, что делает, словно его тело среагировало на этот призыв инстинктивно, стремясь к продолжению этого внезапного приключения. — Ну что, повертим попой? — с озорной улыбкой спросил учитель и, не дожидаясь ответа, с невероятной энергией начал вращать бёдрами. В его исполнении это выглядело так же естественно, как дышать, словно этот талант был у него в крови с рождения. Хёнджин, воодушевлённый и смущённый одновременно, попытался повторить. Он напряг мышцы, сосредоточился и... с ужасом обнаружил, что это не так просто, как казалось со стороны. Его тело, послушное на работе и в быту, здесь, под ритмичную музыку, объявило настоящий бунт. Бёдра двигались рывками, спина была деревянной, а попытки изобразить плавную волну больше напоминали судороги. Ноги путались, руки не знали, куда деться, и Хёнджин чувствовал себя невероятно неуклюжим. Он пытался снова и снова, но тело совершенно отказывалось слушаться. Это было странно и немного унизительно — осознавать, что ты не владеешь даже самыми простыми движениями. Видя его мучения, парень перестал кружиться сам. Он подошёл ближе и встал позади, чтобы скорректировать стойку. — Расслабься, — его голос прозвучал прямо над ухом. — Ты слишком зажат. Представь, что ты... ну не знаю... лист на ветру. Или что у тебя вообще нет костей. Он мягко положил руки на бёдра Хёнджина и показал базовое движение — простое покачивание из стороны в сторону. — Вот так. Просто переноси вес. Не думай. Просто чувствуй музыку. Под его уверенным руководством и из-за непосредственной близости Хёнджин наконец почувствовал, как напряжение начинает понемногу отпускать мышцы. Тело всё ещё было деревянным, но теперь оно хотя бы начало пытаться следовать заданному ритму. Это было совершенно не похоже на его обычную жизнь. Там, на работе, всё подчинялось строгой логике: цифры складывались в отчёты, отчёты — в квартальные итоги. Это был мир, где всё можно было просчитать и предугадать. А здесь, в этом зале, были совсем другие правила. Правила, где главным было не напрягаться, а, наоборот, расслабиться и лететь по ветру, как лёгкая пылинка. Это была жизнь, полная движения и спонтанности. Чувствуя неловкость и странную, необъяснимую благодарность, Хёнджин оставил на стойке деньги — плату за целый урок, хотя пробыл здесь от силы минут двадцать. Он уже направился к выходу, когда его окликнул тот самый голос. — Вас завтра ждать? Или вы три раза в неделю? Вопрос застал его врасплох. Хёнджин замер, не зная, что ответить. С одной стороны — работа, документы, вечный завал. С другой — это пьянящее чувство свободы, которое он только что нащупал. Он сглотнул и, сам не понимая, почему так говорит, выдавил: — Наверное, три раза... у меня времени просто в обрез... работа она такая. Парень перестал улыбаться и посмотрел на него очень внимательно, словно заглядывая куда-то глубже слов. В его взгляде не было осуждения, только серьёзная сосредоточенность. — Ну тогда жду вас через день... очень жду. Мы сделаем из вас танцора. Это было не просто формальное приглашение. В этих словах прозвучала твёрдая уверенность и какой-то личный интерес. И от этого обещания, произнесённого с такой убеждённостью, у Хёнджина по спине пробежал холодок, смешанный с предвкушением чего-то совершенно нового. Сбежать с работы на десять минут пораньше, чтобы успеть переодеться, казалось невыполнимой миссией. Но сегодня у Хёнджина всё получилось. С пакетом, в котором лежала спортивная форма, он почти бежал к метро, лавируя в потоке людей. В голове стучала одна мысль: только бы не опоздать. Прибыв в студию, он не сразу вошёл в зал. Осторожно присев на лавочку в холле, он наблюдал за происходящим через приоткрытую дверь. Он смотрел на молодых девушек, которые двигались с такой лёгкостью и грацией, что у него невольно сжалось сердце. Рядом с ними он, взрослый мужчина, чувствовал себя особенно неуклюжим. Он с тоской думал о том, как ему вообще снова заставить это непослушное тело хоть как-то вертеться. В этот момент его внимание привлекла женщина примерно его возраста. Она стояла в углу с таким же растерянным видом, явно не решаясь начать. Хёнджин поймал её взгляд и почувствовал мгновенное родство. Они были в одной лодке. И тут Феликс, их учитель, сделал то, что Хёнджин от него никак не ожидал. Он не стал подходить к нему. Вместо этого он направился прямо к этой женщине. Он что-то мягко сказал ей, а затем его голос, полный энергии, разнёсся по залу. — Расслабьте плечи! Не надо ничего напрягать! — скомандовал он. Он встал рядом и начал показывать простые движения бёдрами, излучая такое заразительное веселье и позитив, что женщина невольно улыбнулась. И произошло чудо. Подбадриваемая учителем и заражённая его энтузиазмом, она начала двигаться. Неуверенно сначала, а потом всё смелее и смелее. Её бёдра закачались в такт музыке, и это было так неожиданно и прекрасно, что Хёнджин забыл о собственной неловкости. Она танцевала так, словно это был танец живота на каком-нибудь восточном празднике. Парень-учитель, увидев это преображение, не удержался. Он восторженно захлопал в ладоши, подбадривая свою ученицу. Хёнджин смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Если она смогла, то и у него есть шанс. «Не напрягать ничего» — эта фраза эхом отдавалась в его голове, пока он шёл в раздевалку переодеваться. Это был самый важный урок за весь день. Его звали Феликс, и это имя чем-то неуловимо напоминало Феникса — ту самую мифическую птицу, что возрождается из пепла. И для Хёнджина, чья жизнь последние годы была похожа на серую золу, этот парень стал настоящим символом чего-то нового, живого и яркого. Про себя Хёнджин с улыбкой начал называть его «птенчиком». Забавно, немного по-отечески, но очень тепло. В зале было около десяти человек, и все они честно пытались следовать ритму. Они старательно смотрели в зеркало, считали про себя такты, но куда там было их деревянной, зажатой пластике до текучей грации этого «птенца»! Феликс двигался так, будто у него не было позвоночника — одна сплошная, гибкая волна. И дело было не только в технике. Сработала его сумасшедшая харизма. Он не просто показывал движения, он их проживал. Его улыбка была способна растопить любой лёд и заставить двигаться даже самых стеснительных. А ещё он так забавно работал с микрофоном. Маленький наушник с микрофоном болтался у его щеки, и Феликс, не переставая танцевать, издавал в него всякие смешные звуки, чтобы задать ритм или подбодрить учеников. «И-и-и раз! Вуууш!» — он мог издать звук летящей пули, сопровождая им резкое движение рукой. «Тшшш-уууу!» — протяжный, волнообразный звук идеально совпадал с плавным движением бёдер, которое он показывал. Это выглядело нелепо и гениально одновременно. Вся его серьёзность улетучивалась, уступая место какому-то детскому озорству, и эта атмосфера веселья моментально передавалась всей группе. С ним было невозможно чувствовать себя неудачником. Даже если у тебя ничего не получалось, ты просто смеялся вместе со всеми над своими неуклюжими попытками. — Давай, ты сможешь, — голос Феликса звучал не как приказ, а как мягкая просьба, почти мольба. Он стоял перед Хёнджином, отсчитывая ритм, чтобы тот не потерялся в музыке. — Давай: раз, два и поворот. Теперь тут: раз, два... нога туда, сюда... Он был терпеливым проводником в этом хаосе новых ощущений. Но, как говорится, ты скажи это бёдрам. Они, предатели, по-прежнему жили своей жизнью, отказываясь подчиняться командам мозга. Хёнджин чувствовал, как на лбу выступает испарина от напряжения. Видя его мучения, Феликс подошёл ещё ближе. Он не просто поправлял движения, он внимательно изучал настроение ученика, пытаясь понять корень его зажатости. — Работа осталась где-то далеко, — мягко произнёс он, и его слова прозвучали как заклинание. — Тут ритм Бразилии. Вы вообще видели карнавал хоть раз? Он сделал широкий, приглашающий жест рукой, словно охватывая весь мир за пределами душного офиса. — Там же все идут в танце. Это не спорт, это праздник. Это жизнь. Выбрось всё из головы. Просто иди. Как на прогулке по Рио. Он говорил о солнечном, шумном празднике на другом конце света, и эта картина была настолько яркой и чуждой его серым будням, что Хёнджин на секунду замер. Феликс предлагал ему не просто выучить связку, он предлагал сбежать. Сбежать туда, где нет цифр и отчётов, а есть только музыка, солнце и ритм босановы под ногами. И от этого предложения почему-то защемило в груди. — Где я, а где Бразилия и карнавал?.. — с усталой усмешкой выдохнул Хёнджин, вытирая пот со лба. Он чувствовал, как от напряжения и жажды начинает кружиться голова. Феликс танцевал уже час со всей группой, а потом ещё почти полтора часа возился лично с ним, и у него, казалось, даже не сбилось дыхание. Хёнджин же был выжат как лимон. Он ожидал увидеть на лице учителя хотя бы тень раздражения или усталости, но не было и капли возмущения. Только всё та же обезоруживающая улыбка и живой интерес в глазах. — Вот именно, где мы? — Феликс подошёл ближе, его голос стал тише, почти заговорщическим. Он искал нужные слова, пытаясь достучаться. — Мы пытаемся поймать ритм волн моря. Давай, шевелим всем, чем природа наградила. Хёнджин на секунду прикрыл глаза. Перед внутренним взором вместо привычных таблиц Excel действительно мелькнуло море. — Море... блин, у меня море цифр... — пробормотал он, признавая своё поражение. — Другое ещё надо увидеть. В его голосе прозвучала такая тоска, что Феликс перестал улыбаться. Он положил руку Хёнджину на плечо и легонько сжал. — Так вот сейчас и увидишь. Прямо здесь. Не обязательно ехать на другой конец света. Карнавал — это состояние души. Просто отпусти себя. Он отошёл на шаг и включил музыку заново. — Давай ещё раз. Забудь про цифры. Считай только такты: раз, два, три... И просто иди. Как будто идёшь по горячему песку к воде. И Хёнджин, измученный физически, но странно воодушевлённый этой беседой, снова начал двигаться, пытаясь представить себе не зал студии, а шум прибоя и тёплый ветер. После урока Хёнджин на автопилоте оставил деньги на стойке администратора и, едва переставляя ноги, поплёлся к метро. Хотелось есть, хотелось лечь на кровать лицом в подушку и просто отключиться. Мир вокруг казался размытым и слишком громким. Он был выжат досуха, физически и эмоционально. Музыка в голове, которая ещё полчаса назад гремела из колонок, теперь стихла. «Тут надо отпуск брать и отдыхать», — вяло подумал он, представляя, как будет объяснять начальству, что ему нужен перерыв не для поездки к родителям, а для того, чтобы научиться танцевать. Представив эту сцену, он лишь горько усмехнулся. Он спустился в метро, встал на эскалатор, и его тело, привыкшее за вечер к ритму, само начало едва заметно покачиваться. Ноги сами собой вошли в такт невидимой мелодии. Он поймал себя на том, что делает плавное движение бедром, пытаясь повторить волну. И тут же поймал на себе странный взгляд женщины, стоявшей рядом. Она смотрела на него с недоумением и опаской, как на сумасшедшего. Хёнджин резко выпрямился, лицо обожгло жаром. Он поспешно отвернулся к стене, чувствуя себя полным идиотом. Ритм тут же сбился. В душном вагоне метро его мысли снова унеслись далеко от серых стен. Ему отчаянно захотелось на море. Не просто увидеть его, а быть там. И чтобы рядом был Феликс. И танцы. Танцы на песке, босиком, под шум прибоя и без единого зрителя. Эта фантазия была такой яркой и манящей... Но следом пришла отрезвляющая реальность. Тяжёлый вздох вырвался из груди. «Но кто меня отпустит», — с тоской подумал он. — «Опять скажут: некому работать». И от этой мысли райская картина с морем и танцами на песке померкла, уступая место привычной серой усталости перед завтрашним рабочим днём. Он вышел на своей станции и побрёл к дому, уже представляя гору документов, которая ждала его на столе с утра. Три урока незаметно переросли в четыре. Хёнджина тянула в студию уже не просто усталость от рутины, а сама эта атмосфера — смесь пота, лёгкой музыки и ощущения полной, безграничной свободы. Ему хотелось отвлечься, забыться и утонуть в этих волнах Бразилии, оставив офис где-то на другой планете. И, что самое удивительное, у него начало получаться. Феликс только и успевал его хвалить. Если раньше он стоял вплотную, направляя каждое движение, то теперь он лишь показывал связку и отходил в сторону, чтобы наблюдать со стороны, как его ученик обретает уверенность. Он стал для Хёнджина не просто учителем, а кем-то вроде проводника в другой мир. Однажды, когда Хёнджин уже перестал вздрагивать от каждого своего движения, Феликс хитро прищурился. — А теперь будет эксперимент, — объявил он и протянул ему широкую мягкую повязку, расшитую монетками. — Танец живота. Для тебя. Хёнджин опешил. Он ожидал чего угодно, но не этого. Он стоял как вкопанный, как статуя, пока Феликс, посмеиваясь, обвязывал его бёдра этим звенящим аксессуаром. — Я... я не могу... — начал было протестовать Хёнджин, но Феликс уже включил музыку. Это были не бразильские ритмы. В зал ворвались тягучие, манящие мотивы Востока. И что-то щёлкнуло. Звук монеток, тихий и ритмичный, словно стал продолжением музыки. Хёнджин закрыл глаза. И всё получилось само собой. Не было больше скованности или страха выглядеть глупо. Тело само вспомнило главный урок — быть пылинкой на ветру. Ты не двигаешься, ты — просто листик осенью, который грациозно парит в воздухе, подхваченный невидимым потоком. Бёдра сами начали выписывать круги и восьмёрки, а монетки вторили каждому движению своим серебряным звоном. Это было странно, непривычно и невероятно раскрепощающе. В этот момент он понял: дело не в том, что ты танцуешь, а в том, как ты себя в этом чувствуешь. — Ну что, мой лучший ученик, — Феликс подошёл к нему после занятия, его голос был мягким, но в нём звенела гордость. Он легонько хлопнул Хёнджина по плечу. — Ты понял, что надо себя просто отпустить. Жду вас послезавтра. Будет новенькое. — Он подмигнул и, развернувшись, пошёл к следующему ученику. Хёнджин смотрел ему вслед, собирая свою сумку. Он снова поймал себя на этой мысли, которая приходила к нему всё чаще: вот как такой живой парень может быть один? За всё время, что он ходил на занятия, он ни разу не видел, чтобы за Феликсом кто-то приходил. Ни девушка, ждущая у входа, ни парень, забирающий на машине. Ничего. А ведь Феликс... он тут, в этом зале, улыбался и поддерживал абсолютно всех. Он был солнцем, вокруг которого вращались их маленькие планеты. И от этого Хёнджину становилось немного грустно. «Парень его бросил, потому что ты всех любишь, кроме него», — вдруг подумал Хёнджин. Эта мысль показалась ему ужасно банальной и пошлой. Какая-то дешёвая драма из сериала. Нет. Это было совсем не то. Танцы для Феликса — это не просто дополнение к жизни. Это и была его жизнь. Он мечтал об этой студии как о месте, где его поймут, где не нужно притворяться кем-то другим. Танцуя, он ощущал себя кем-то иным — лёгким, свободным, всемогущим. А так, за пределами этих стен, он был просто обычным парнем. Одиноким. И тут появлялся Хёнджин. Он был для Феликса как глоток чистого воздуха в душном офисе. Красивый, высокий, с этими большими, немного печальными глазами, в которых читалась вся тяжесть его рутины. И главное — он сам казался влюблённым в танцы. Он так отчаянно тянулся к этому искусству, так хотел научиться... но он не видел главного. Он не видел того, как на него смотрит учитель. Терпение Хёнджина лопнуло. Это случилось внезапно, как короткое замыкание. Он просто сидел, смотрел в монитор на бесконечные столбцы цифр, и чувствовал, как его душит эта рутина. Он устал. Устал от всего. В этот момент все его мысли были только о Феликсе, о музыке, о свободе. Не думая о последствиях, он открыл корпоративную почту и написал заявление на отпуск. Затем, не колеблясь ни секунды, он выключил телефон, чтобы отсечь все возможные звонки, схватил сумку и побежал. В метро он улыбался как сумасшедший. Люди косились на него, но ему было всё равно. Он чувствовал себя так, будто только что совершил величайшее преступление в своей жизни — преступление против серости. Он ворвался в студию без стука. Дверь с грохотом ударилась о стену, создав внезапный поток воздуха. Феликс был там один. Он репетировал программу, стоя у зеркала, оттачивая каждое движение. Он резко обернулся на шум, его глаза расширились от удивления. Хёнджин не стал ничего объяснять. Слова были лишними. Он в два шага преодолел расстояние между ними, подхватил Феликса за мягкие места, приподнимая, и впился в его губы поцелуем. Это был отчаянный, голодный поцелуй. Так целуют, словно пытаясь забрать часть чужого солнца себе, зарядиться его энергией. В этом поцелуе было всё: и усталость от офиса, и безумная страсть к танцам, и внезапно вспыхнувшее чувство. Он оторвался от него лишь через полчаса, когда воздуха стало не хватать. — Поехали... — хрипло произнес он, глядя Феликсу в глаза. — Куда? — Феликс ухмыльнулся, всё ещё тяжело дыша, но в его глазах плясали озорные искорки. — На восток. Там танцы живота, бедер... ну или хотя бы просто отдохнуть... Я не могу... я, кажется, уволился. Он выпалил это признание на одном дыхании. Он только что сжёг все мосты. И теперь всё зависело от ответа человека, которого он только что целовал так, как никого и никогда. — Я не могу, — выдохнул Феликс, и в его голосе прозвучала нотка горечи. Он отстранился, но не выпустил Хёнджина из объятий, глядя ему прямо в глаза. — У меня группа. Я им обещал двадцать занятий. Ещё новые люди приходят... Реальность сурова. Он говорил не как отвергнутый влюблённый, а как человек, несущий ответственность. Но в его глазах, изучающих лицо Хёнджина, не было холода. — Но ты можешь меня забирать домой, — его голос стал тише, интимнее. — И там я тебе включу ритмы Востока. Представим, что уехали далеко. Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. — Хёнджин, я бы хоть на край света, хоть сейчас. Но надо будет вернуть часть прибыли. И больше ко мне никто не придёт. Это мой мир, я его строил. Но мы же будем вместе? Он нежно взял лицо Хёнджина в свои ладони, и этот жест был полон нежности и обещания. Хёнджин смотрел на него, и на его губах заиграла лёгкая, почти дерзкая усмешка. Напряжение спадало, уступая место какому-то новому, пьянящему чувству. — А вы прокормите безработного парня? — спросил он, не серьёзно, скорее поддразнивая. Ответ Феликса был мгновенным и решительным. Он снова притянул Хёнджина к себе. — Мы из тебя сделаем учителя, — твёрдо сказал он. — И ты будешь мне помогать. Как ты на это смотришь? Но теперь я из тебя вылеплю не меньше, чем из всех. Ты должен быть лучшим. И вместо дальнейших слов он накрыл его губы новым поцелуем. Это был поцелуй-обещание, поцелуй-сделка. Поцелуй такой глубокий и жадный, что мир вокруг снова перестал существовать. Они целовались до тех пор, пока лёгкие не начали гореть огнём, моля о пощаде и глотке воздуха. Конечно, теперь, не зная пощады, Феликс похлопывал его по плечу, пытаясь бодрить. В его взгляде читался стальной блеск: его новый партнёр не должен ударить в грязь лицом. Он не мог позволить, чтобы Хёнджин показывал ученикам, что он чего-то не умеет. Нет. Он должен уметь всё. Чтобы раз — и начать вертеть всем: руками, ногами, корпусом. И всякие дополнительные штуки, вроде прыжков и сложных волн, тоже должны были стать его вторым «я». Хёнджин лежал на полу в центре зала и тихо стонал. Три часа непрерывной, изнуряющей пытки подошли к концу. Народ уже собирался у входа, а он не находил в себе сил даже просто перевернуться на бок. Мышцы горели огнём, отказываясь подчиняться. Но Феликс, словно и не было этой трёхчасовой мясорубки, уже был бодр и свеж. Попивая воду из бутылки, он с улыбкой встречал первых учеников у двери. — Не обращайте внимания, это тут полежит. Вон в том углу, — с абсолютно невозмутимым видом говорил Феликс, показывая на распластанное тело Хёнджина. — А что с ним? — с любопытством и лёгким испугом спрашивали девушки, нависая сверху и с жалостью глядя на «труп» в центре зала. — Сам попросил усилить программу, — Феликс лишь пожал плечами, встречая новеньких. — А вы у нас новенькие. Так что он сейчас отползает. С этими словами Феликс с лёгкостью, словно Хёнджин весил не больше котёнка, оттащил его за ногу подальше к лавочке у стены, чтобы не мешал проходу. Поставил рядом с ним бутылку воды и тут же забыл о его существовании, переключаясь на группу и начиная занятие. Хёнджин остался лежать на лавочке. Он дышал как рыба, выброшенная на берег, покрываясь холодными каплями пота. Глядя на то, как легко и грациозно Феликс порхает по залу перед новичками, ему уже казалось, что он, возможно, немного поторопился с увольнением и столь радикальной сменой карьеры. Утро встретило Хёнджина не ласковыми лучами солнца, а глухой, ноющей болью во всём теле. Болела спина, отказываясь разгибаться, гудели ноги, а мягкие части, о существовании которых он раньше и не подозревал, молили о пощаде. Казалось, он превратился в один сплошной синяк. Феликс, уже бодрый и свежий, с улыбкой наблюдал за его мученическими потугами встать с кровати. Без лишних слов он принёс тюбик с разогревающей мазью и принялся за дело. Его сильные пальцы втирали лекарство в затёкшие мышцы, заставляя Хёнджина то шипеть от боли, то стонать от облегчения. — Сначала ты вспомнишь, что у тебя есть мышцы, о которых ты забыл, — приговаривал Феликс, методично разминая его плечи. — Потом тело начнёт привыкать. И ты начнёшь летать... Он мял, давил и растирал всё, что затекло, болело и просило пощады. Это была одновременно и пытка, и спасение. — Я вспомнил, что я бревно, — хрипло простонал Хёнджин в подушку, хмурясь от очередного сильного нажатия. — Массивное такое... в пустыне которое растёт. От боли он так сильно прикусил губу, что почувствовал привкус крови. Слюна стала солёной. — Из дерева можно что-то сделать, — невозмутимо парировал Феликс, не прекращая своего занятия. Он уже не просто массировал, а почти расхаживал по нему босыми ногами, прорабатывая самые глубокие узлы. — А ты у нас не совсем деревяшка. Далеко нет. И это сработало. Постепенно, под напором его рук, мёртвое дерево начало оживать. Сначала робко, потом всё увереннее. Боль отступила, сменившись теплом и лёгкостью. Мышцы вспомнили о своей функции. И вот, чудо произошло: тело ожило. Оно само встало с кровати, потянулось и... пошло наливать кофе на кухню, пока Хёнджин всё ещё пытался осознать тот факт, что он снова может двигаться без скрипа. Прийти и снова начать танцевать — это казалось сейчас подвигом, на который нужно было собрать всю волю в кулак. Но Феликс, глядя на его мученическое лицо, лишь ухмыльнулся, как злой гений, и открыл свою студию. «Добро пожаловать в ад, мой лучший ученик», — говорил его взгляд. Завтрак, который Хёнджин попытался приготовить, бесславно сгорел за полчаса. Дым и запах гари стали последней каплей. Пришлось признать поражение перед кулинарией и отправиться за готовой едой. Вернулся он с контейнером лёгкого салата с курицей и листьями салата, на которые сверху были аккуратно выложены половинки перепелиных яиц. Теперь это был его новый рацион — еда для лёгкости, чтобы тело не было тяжёлым. В дополнение он взял прозрачный бульон, в котором одиноко плавали звёздочки моркови и полукольца лука. Единственным утешением в этом царстве правильного питания был кофе. Большой стакан, сладкий, чтобы хоть как-то скрасить аскетизм обеда. Со всем этим набором для выживания Хёнджин шёл обратно. Но не в свой старый офис, а на новую работу. Его пока взяли на подхват, на испытательный срок. Обед, как говорится, никто не отменял, и как только выдалось свободное окно между организационными делами, они с Феликсом устроились прямо на полу в пустом зале. Они сидели на деревянном полу, скрестив ноги, ели из пластиковых контейнеров и запивали всё это сладким кофе. Это был их обеденный перерыв. Пока есть время. Пока в студию не начали стекаться ученики, чтобы снова и снова пытаться поймать ускользающий ритм свободы. Это была их новая реальность: боль в мышцах, лёгкий салат на полу и предвкушение того момента, когда тело наконец перестанет быть чужим и начнёт летать. Вечерний ритуал стал почти священным. Пока Феликс колдовал у плиты, готовя ужин, Хёнджин, словно кот, изголодавшийся по вниманию, крутился вокруг него. Он выпрашивал ласку, не словами, а действиями — подходил сзади, обнимал за талию, зарываясь носом в волосы на затылке, и тихо урчал от удовольствия. В какой-то момент его терпение лопалось. Он с лёгкостью, словно пушинку, усаживал Феликса на кухонный стол и впивался в него поцелуями. Он покрывал его шею влажными, горячими губами, спускаясь ниже, на ключицы, оставляя на смуглой коже алые следы. В его голове зрел коварный план: «Если его вымотать ночью, то можно утром поспать подольше». Это была отчаянная попытка отвоевать у реальности ещё хотя бы полчаса сладкого сна. Но план был обречён на провал. Тело Феликса было создано из какой-то космической стали. Сколько бы страсти и энергии они ни тратили ночью, он неизменно просыпался с первыми лучами солнца. Утро начиналось с неизменного ритуала: Феликс вставал, подходил к окну и одним резким движением раздвигал плотные шторы. Яркий, беспощадный свет врывался в комнату, бил прямо в закрытые глаза Хёнджина, безжалостно вырывая его из объятий Морфея. — Солнце... — стонал Хёнджин, натягивая одеяло на голову. — Зачем ты так со мной? Но Феликс лишь смеялся, и этот смех был самым прекрасным звуком в мире. — Вставай, соня. Нас ждут великие дела. И ученики. Им нужен пример для подражания. И Хёнджину ничего не оставалось, кроме как разлепить глаза и начинать собираться, мысленно проклиная солнце и одновременно благодаря его за то, что оно освещает их новый день. Феликс принимал поцелуи, его тело отзывалось на ласку, но его воля была несгибаема. Он был как скала. Он просил собраться, и в его голосе не было и тени сомнения. Его не умолить. Тут хоть начни плакать, хоть устрой истерику — всё равно не пожалеют. В этом был весь он: нежный, но абсолютно непреклонный в том, что касалось его дела. Просто если ты хочешь быть рядом с ним, быть по-настоящему в его жизни, то этого мало. Нужно было стать не просто партнёром, а равным. Начать быть таким, чтобы роли поменялись. Чтобы однажды наступил тот день, когда уже Феликс начнёт умолять остановиться. Чтобы он, задыхаясь, шептал: «Хватит... надо бы отдохнуть...». Это стало для Хёнджина новой, высшей целью. Не просто научиться танцевать, а стать настолько сильным, гибким и выносливым, чтобы превзойти самого учителя. Доказать ему делом, а не словами, что он достоин не только его любви, но и места в студии. Что он может нести эту ношу вместе с ним. И эта мысль, эта амбициозная цель, заставила его оторваться от шеи Феликса. Он отстранился, посмотрел ему в глаза и увидел в них одобрительный огонёк. Учитель принял вызов. Хёнджин молча слез со стола, поправил одежду и пошёл собираться. Впереди был ещё один день изнурительных тренировок. Но теперь у этой боли была цель. Цель — заставить Феликса просить пощады. Это был прорыв. Настоящий, оглушительный. Тот самый момент, когда количество наконец перешло в качество. Хёнджин стоял перед группой, чувствуя, как по спине сбегает струйка пота, но это был не пот изнеможения, а пот работы. Он провёл целый урок. Под пристальным, немигающим взглядом Феликса, который стоял у зеркала и наблюдал за каждым его движением, он не задохнулся сразу же. Его дыхание, которое раньше сбивалось после первой же связки, теперь было ровным и глубоким. Он жил в ритме музыки. Все были удивлены. Ученики, которые ещё месяц назад видели в нём такого же неуклюжего новичка, как и они сами, теперь смотрели с восхищением. Тело, которое раньше стонало от боли и молило о пощаде после каждой растяжки, теперь было выше всяких похвал. Оно стало послушным, сильным, текучим. Оно больше не было предателем. И Феликс... Феликс смотрел на него с такой гордостью, что у Хёнджина от этого взгляда вырастали крылья. Учитель наконец-то глубоко и с облегчением вздохнул. Он подошёл к нему после урока, положил руку на плечо и тихо сказал: — Готов. Теперь ты готов. Это были не просто слова похвалы. Это была констатация факта. Пора. Пора давать ему его собственную группу. Новую группу новичков, которые будут смотреть на него так же, как он когда-то смотрел на своего учителя. И он, Хёнджин, должен будет стать для них тем же проводником в мир танца, каким Феликс стал для него. И вот теперь роли поменялись. Иногда, в разгар их совместных репетиций или после особенно изнурительного дня, когда Феликс пытался показать что-то новое, Хёнджин, тяжело дыша, но с озорной искрой в глазах, смотрел на него и требовательно спрашивал: — Какая новая программа? Ты старую научи смоги. Это была их новая игра. Теперь уже Феликс, чьё тело, казалось, было выковано из стали, иногда, в шутку или почти всерьёз, просил пощады. — Стой... Хёнджин, хватит... — выдыхал он, пытаясь вырваться из крепких объятий или уклониться от слишком настойчивой ласки. Но у Хёнджина был свой, тщательно продуманный план. И этот план не имел ничего общего с хореографией. Его целью было получить много ласки и любви ночью и, самое главное, выторговать себе священные полчаса утреннего сна. Это была сладкая, мучительная месть за все те утра, когда его безжалостно будили лучи солнца. Теперь уже Феликс боялся его шевелить. Он лежал, затаив дыхание, когда Хёнджин сонно утыкался ему в шею, и молился всем богам, чтобы не разбудить спящего хищника. Ученик стал сильнее, выносливее, и теперь он сам поднимался раньше. Он бесшумно скользил по квартире, варил кофе и готовил завтрак. А потом начиналось самое страшное. Он подходил к кровати и с садистской нежностью начинал свою пытку. Легкие, почти невесомые поцелуи покрывали лицо спящего Феликса. Это была месть, мучительная, но невероятно сладкая. Месть, приправленная любовью и запахом свежесваренного кофе. И Феликс, сдаваясь на милость победителя, только улыбался в подушку, понимая, что был совершенно прав в своём выборе. Хёнджину выдали зарплату и премию, в конверте. Приличная сумма, он ухмыльнулся сам себе. Феликс решил спросить. Подошёл поближе, на него взгляд. - Куда потратишь? - его парень довольный такой, он приподнял его, погладил по волосам. - Поехали на карнавал, буду тебя снимать в танце- Феликс удивился, расширил в глаза. Через год, запись показывали ученикам, как учитель выписывал бедрами среди всех. Феликс улыбался шире всех. Вообще там танец на три части. У Хёнджину заболела рука, шесть часов не прирывного движения. И дальше ещё было, но он не выдержал. Конечно же просили и его танцы, но там совсем мало. Просто он в конце вручал кольцо на колене, там его целовали. И многие хлопали рядом в ладоши. Вообще он сам не особо там выписывал, скорее он хотел чтобы милое солнышко оторвалось. Нести его в отель, на руках, когда сам устал как никто. Мазать мазью от болей. Впервые его "птенец" всхлипывал. Но про все это конечно никто не рассказал. Феликс тогда потом день лежал, пришлось пронести как то ему завтрак. Сказали болеет, температура. Но в общем то он радовался. Остальные дни мы ходили мало, в основном на пляж. Чтобы рядом было посадочное место.