Немного поднапрячься

До того дня я часто мастурбировал, думая о Фусигуро. Я не мог этого не делать — он занимал мою голову большую часть времени, а по вечерам я подолгу не мог уснуть, потому что его образ навязчиво мозолил мне мозг. Ну а тем вечером у меня совсем поехала крыша. Я вспоминал, как он меня целовал. Как я ударился о бетонную стену, когда он меня к ней приложил. Как он стискивал мне лицо пальцами. Я представил затем, как становлюсь перед ним на колени, расстёгиваю ширинку у себя перед носом и беру у него в рот, а он кладёт мне ладони на голову и зарывается пальцами в волосы. Когда подумал о том, как, с его членом во рту, берусь за него пальцами, я и кончил. Мне всё ещё казалось, что наш поцелуй был сном. Фусигуро исчез вот уже на две недели. Он не брал трубку (конечно же я звонил, кто я такой, чтобы делать вид, будто ничего не происходит?), не приходил на свои турники, хотя я с надеждами ошивался там каждое утро и вечер. Дедуля начинал думать, что у меня появилась девушка. Я не стал кривить душой и сказал, что “типа того”. Я влюбился в него настолько крепко, что без него теперь сходил с ума. Казалось, ситуация безвыходная, потому что, во-первых, я не знал, где он живёт, во-вторых, понятия не имел, в какой академии он учится, в-третьих, я не знал, как его зовут, блин, а в-четвёртых, меня просто мучило то, что он закрылся. Как-то так вышло, что за все недели нашего общения я так и не узнал о таких базовых вещах. Мы всякий раз были увлечены моментом и пребывали в потоке. Такие сведения не казались важными, вернее, я о них просто не думал. Из всего, что к этому относится, мне было известно только — он живёт где-то в моём районе и учится на финансиста. Тодо заставил меня ходить к нему в зал. Он, как и дедушка, смотрел на мои страдания с долей скептицизма и вообще считал, что мне стоит меньше о таком париться. И, например, больше думать о тренировках. Чтобы отвлечься, я покорно делал всё, что он мне велит — пыхтел со снарядами в руках по несколько вечеров в неделю. В общем, прошло две недели, а от Фусигуро ни слуху ни духу. Так что сердце моё отскочило на соседний остров, когда я увидел его грозный чёрный силуэт на выходе с территории училища. Я припустил к нему поскорее, на случай, если он вдруг смоется или всё это окажется плодом моего воображения. Я с ним поравнялся и схватил за полы футболки, да так и потащил прочь. Держал крепко на случай, если захочет вырваться. Хотя он был кроток — как никогда прежде. Когда мы в вот таком положении молча удалились от училища и дошли до ближайшего парка, он спросил: — Может, отпустишь уже? Я отпустил. Захотелось, правда, заодно стянуть с него эту дурацкую футболку и облапать, что есть мочи, потому что я очень соскучился. Я глухо смотрел ему в грудь. Не хотелось показывать эмоций. — Я так больше не буду, — сказал он тихо. Его зелёные глаза говорили о том же — были тихи и немножко виноваты. От этого я почувствовал усталость и плюхнулся задом на траву. Он сел напротив. — Знаешь, — буркнул я, — учитывая то, что ты первый начал, я имею в виду игнор, а не… э-э, короче, я считаю, что я могу потребовать объяснений. — Я просто пересрался. Не ожидал, что он ответит так скоро. Хотя ждал прямолинейности, и уж её он мне дал сполна. — Почему? Он потупил взгляд: — Я прежде ни к кому ничего такого не чувствовал. — Правда? Тебе ж девятнадцать. — Ты балбес? И что? — Это не в укор. Я просто удивился. Потому что ты, ну… — Что я? — Ничего. Он посмотрел на меня испытующе, и под этим взглядом я почти сдался (он очень хорош в доминировании, чёрт его дери), но продержался достаточно, чтобы он продолжил свой рассказ: — Это было для меня в новинку. Не особо понимал, что происходит. А потом… всё получилось импульсивно. Но я не думаю, что за поцелуй нужны извинения, да? — Только за игнор. Стоп, почему? — Потому что я видел, что ты в меня втюрился. И если ты думаешь, что на этом всё, то ты идиот, потому что у меня от тебя крыша едет. Я так и загорелся. А потом ляпнул: — Я на тебя дрочил все две недели. От этого покраснел Фусигуро. — Пойдёшь со мной, — велел он. Я послушно поднялся на ноги. Он меня отвёл туда же, где мы расстались в последний раз — на мой тайный причал. Сказал, что хочет искупить вину. — Заставишь меня тренироваться? — Нет. Просто хочу, чтобы ты по-другому это запомнил. Мы спрятались в замурованную выемку, чтобы наверняка скрыться, и он меня поцеловал. Взял моё лицо в руки, но на этот раз довольно нежно. Сначала мягко прикоснулся к губам, но я опять разошёлся и рот мой открылся, поэтому он меня зацеловал с языком. Поскольку так это было впервые, я чувствовал не только возбуждение, но и замешательство — или непривычку. Всё это несмотря на то, что я давно узнал о том, что я гей. От Фусигуро пахло выпечкой. — Надо было найти тебя по запаху, — прошептал я, когда он от меня оторвался. У меня закатывались глаза от счастья. Не хотелось, чтобы он спускал ладони с моих щёк. — М-м? — Ты работаешь в пекарне? Или у тебя дома готовят? Он улыбнулся. Снял кроссовки и свесил ноги в реку. Я сел рядом. — Дома у меня ничего не готовят. Там только отец и он максимум умеет варить гёдза и пустую лапшу. — Прям как мой дед. А как ты в универ попал? Отец богатый, что ли? — Нет. Грант. Отец, наоборот, все свои деньги просирает. И вообще, хватит о нём. Мы посидели вот так ещё некоторое время, глядя через реку. Солнце снова заходило, но всё ещё было далеко от линии зданий, так что слепило глаза. — Давай всё-таки на перекладину, — сказал он мягко. — Только я не хочу сегодня делать солнышко… — Мы просто сделаем по двадцать подтягиваний. Потому что я начинаю уставать. Я сделал, как было велено, а Фусигуро не удержался и всё-таки провёл себе небольшую тренировку. Я наблюдал, как он застывает в стойках и как напрягаются его плечи и пресс, сидя на асфальте. Любовался. И теперь мог делать это открыто. Мне было очень-очень хорошо. К концу триместра Фусигуро научил меня вполне сносному солнышку. Было тяжело, но я уже не боялся за сохранность плеч и начал получать от этого элемента большое удовольствие. Иногда мне казалось, что мы с Фусигуро занимаемся не спортом, а танцами, так плавно я чувствовал его прикосновения, а он был очень чуток ко мне. Думаю, занимайся мы классической гимнастикой, смогли бы работать в паре, как боженьки. К тому же он повелевал мной, как хореограф, а я понимал всё с первого слова. Мне очень хотелось заняться с ним сексом. Я об этом прямо-таки страдал, но хранил молчание. Фусигуро редко позволял себе тактильность (не считая тренировок). Я не решался. И он прекрасно знал, что в каждый из наших редких поцелуев у меня сурово встаёт член, но не прикасался к нему даже через одежду. Я думал, что он, наверное, нуждается в меньшем, чем многие. И не то чтобы была нужда об этом говорить. Впервые он меня потрогал, когда мы были… эх, в библиотеке. Шли каникулы, он набирал новые книжки для дополнительной подготовки — учится он очень много, а иначе и никак, это не моя шарага. Он ходил между полок и бесился от того, что опять не может сориентироваться, а я ему был не помощник. От этого он бесился ещё сильнее. — Если ты ещё раз поведёшь меня не туда… Я заржал — громче позволительного — и он заткнул мне рот ладонью. От этого зашлось сердце. Ладонь была горячая и шершавая, у меня закатились глаза. Увидев моё смятение, он приложился мной к книжному стеллажу и очень крепко поцеловал. Я его схватил за ремень штанов, это было первое, за что я сумел ухватиться, и он накрыл мой потвердевший член той же самой ладонью и сжал его. И не отпустил, отчего я возбудился ещё сильнее. Он меня держал за плечо и мял через штаны, а я старался не издавать звуков, и очень быстро кончил. Когда я разряжался, то упал лицом ему в шею. Так он позволил мне немного отдышаться, после чего молча отправился дальше в стеллажи, а я — в уборную, вытереться. Ждал его на ступеньках у входа. Считал проезжающие по проспекту автомобили белого цвета и думал о случившемся. Так впал в эти мысли, что понял, что Фусигуро сидит рядом, только когда тот подал голос: — Всё нормально? Я посмотрел на него, должно быть, ранимо. — Не ожидал просто… — Прости. Я не сдержался. — “Прости”? Ты совсем? Да я об этом мечтаю… постоянно. Почему мы об этом не говорим? Он отвёл взгляд в проспект: — Мне тяжело, — сказал. — Из-за чего? Что-то… было? Фусигуро посмотрел на меня как-то странно — как будто я спросил, нет ли у него триппера. — Нет. Как раз наоборот. Я просто… не думал никогда о том, какая у меня ориентация. То есть, мне было всё равно, пока ты не появился. И я до сих пор сбит с толку. — Я не тороплю. А потом прильнул к его уху и шепнул: — Ну ты же дрочил на меня, да? Видимо, мой голос звучал со слишком мучительной надеждой, потому что он повернулся ко мне, нос к носу, и признался с жёсткостью: — Да. На ту фотку, которую я сделал, когда ты первый раз выполнил немецкий вис. Я закрыл глаза, чтобы не возбудиться снова, и мы убрали друг от друга головы. Не хватало ещё поцеловаться при людях.