Серебряная заколка

— Ушу говорит: Любовь - это когда принимаешь человека в своё сердце, со всеми его недостатками.

— Недостатками?

— Вообще-то они есть у всех!

— Зубы мне не заговаривай. Только что, ты сказал, что Любишь меня?

Школьные коридоры в середине семестра всегда пахли мокрой шерстью пальто после утреннего дождя, застоявшейся хлорированной водой из технического шкафа и дешевым растворимым кофе, который учителя пили на ходу между уроками. Ким Сынмин сидел на передней парте у кабинета физики, лениво перелистывая конспект. Он перевелся сюда всего две недели назад, и этого времени вполне хватило, чтобы рассмотреть местную экосистему во всех деталях. Люди здесь сбивались в плотные, шумные стайки, подчиняясь простым законам школьной иерархии. Были те, кто громче всех смеялся у автоматов с газировкой, были те, кто вечно пропадал в спортивном зале, и были те, кто просто пытался досидеть до финального звонка, не привлекая к себе лишнего внимания. Сынмин относил себя к последним. Ему нравилось оставаться незаметным, так было проще наблюдать. Хёнджин существовал в этой системе как-то обособленно. Сынмин заметил это еще в первый четверг, когда в столовой кто-то из параллельного класса пытался завязать с Хёнджином разговор о субботней вечеринке. Хёнджин тогда вежливо улыбался, кивал, его длинные пальцы привычно крутили полупустой стакан с соком, и он искренне вовлекался в беседу, мягко смеясь в ответ. Ему действительно нравилось, когда с ним общались, пусть даже это длилось совсем недолго. Но как только разговор закончился, парень быстро ушел к своим, а Хёнджин еще долго сидел один, глядя в серый прямоугольник окна. Его не гнобили, его не избегали, а скорее наоборот. Хёнджин был из тех, чье присутствие в компании все ждали. Он был сыном обеспеченных родителей, одевался со сдержанной, но очевидной дороговизной, а его манера двигаться и говорить отдавала какой-то природной, мягкой театральностью. С ним здоровались все, от старост до заядлых прогульщиков. Короткое: «привет, отлично выглядишь», дежурный кивок в коридоре, пара слов о погоде или контрольной и на этом всё заканчивалось. За две недели Сынмин ни разу не видел, чтобы Хёнджин уходил из школы с кем-то вместе. Никто не ждал его у ворот, никто не переписывался с ним под партой, давясь беззвучным смехом. Окружающие видели в нем лишь красивую, удобную деталь школьного интерьера, с которой приятно поболтать пару минут, но никто не стремился узнать, что происходит за этой вежливой, чуть усталой улыбкой. Хёнджин был глубоко и прочно одинок посреди вечно шумящей толпы. Будучи человеком тонкого творческого склада, а Хёнджин, оставаясь наедине с собой, вечно что-то увлеченно черкал в блокноте, он почти никогда не находил отклика у сверстников. Его внутренний мир казался им слишком сложным или надуманным. Но куда сильнее разделял их быт. Положение семьи накладывало свой невидимый, но прочный отпечаток на всё, что он делал: Хёнджин с самого детства просто не знал, что такое считать дни до карманных расходов или экономить на обедах. Из-за этого между ним и более простыми ребятами то и дело возникала глухая стена недопонимания. Он мог посреди обычного разговора на перемене легко, без тени бахвальства предложить съездить на выходные в соседний курортный городок, просто чтобы посмотреть на туман над озером, или искренне не понимать, почему кто-то отказывается пойти в кофейню за углом из-за цены. В его словах никогда не было желания уколоть или похвастаться. Он действительно так жил и не видел в этом проблемы. Наверное его можно было бы назвать слишком наивным и невинным. Но для остальных эта его естественная легкость казалась надменным пижонством, из-за чего люди обижались, закрывались и тихо отходили в сторону, оставляя Хёнджина наедине с его непонятными им идеями. И видя все это, Сынмин пришел к простой истине для себя: Хенджин не был зазнавшимся придурком. Он был вполне нормальным, просто запертым в глупых ожиданиях окружающих. И Сынмин, внезапно для самого себя, решил, что подружиться с ним было бы отличной идеей. Почему бы человеку, которому просто не хватает понимания и самого обычного, живого общения — а Сынмин уже две недели невольно наблюдал за Хёнджином, чтобы сделать такие выводы, — тоже не найти своего человека в этих стенах? Да, Сынмин не мог утверждать заранее, что они стопроцентно понравятся друг другу или смогут стать друзьями не разлей вода. Но эта попытка никому бы не принесла вреда, никто ничего не терял от обычного разговора. Зато Сынмин наконец обрел бы здесь приятеля, а взамен стал бы точно таким же надежным другом для того, кто, судя по всему, действительно этого заслуживал. В себе он не сомневался. И это не было жалостью, как могло показаться. Шанс представился во вторник, на третьем уроке английского. Преподавательница, даже не поднимая глаз от журнала, сухо скомандовала занять места согласно новому списку лабораторных работ. Сынмину досталась четвертая парта у окна. Хёнджин уже сидел там, глядя на то, как тяжелые капли дождя медленно сползают по стеклу снаружи. Сынмин подошел, молча отодвинул стул и сел рядом. Он не стал суетиться, выкладывая из рюкзака все ручки сразу, а аккуратно положил перед собой один блокнот. Хёнджин повернул к нему голову, его взгляд на секунду замер на лице нового соседа. В этих глазах читалась легкая, сонная настороженность. — Привет, — негромко сказал Сынмин, открывая чистую страницу. Голос у него был ровный, без лишнего энтузиазма, который обычно проявляли люди, пытаясь заговорить с Хёнджином. — Привет, — Хёнджин мягко улыбнулся и кивнул, собираясь снова отвернуться к окну, чтобы не навязываться. Он явно ждал стандартных вопросов или не ожидал ничего далее. Сынмин слегка повернулся к нему, оперевшись локтем о край стола. Его взгляд зацепился за маленькую, почти незаметную деталь: узкую серебряную заколку в виде тонкой ветки, которая удерживала отросшую челку Хёнджина, чтобы та не лезла в глаза. Ему она действительно была к лицу, что он и озвучил: — Тебе идет эта заколка, — спокойно, без тени лести произнес Сынмин, глядя прямо на Хёнджина. — Хорошо держит волосы. Где взял? Хёнджин замер. Его рука, уже потянувшаяся к лежащему на краю парты телефону, остановилась в воздухе. Он медленно повернулся к Сынмину всем телом, и в его глазах отразилось искреннее, глубокое замешательство. На секунду он даже растерлся, словно его поймали на чем-то неожиданном. Пальцы непроизвольно потянулись к волосам, коснувшись прохладного металла. — Что? — Хёнджин моргнул, и на его щеках проступил едва заметный розовый оттенок, но быстро в глубине взгляда мгновенно вспыхнула чистая, детская радость от того, что кто-то заметил такую мелочь. — А, это... Да так, в лавке у дома нашел. Старая штука. — Вид качественный, — Сынмин кивнул, возвращаясь к своему блокноту и делая первую запись. — Сейчас в основном делают пластиковый мусор, который ломается через неделю. А это и красивая к тому же. Хёнджин еще несколько секунд молча разглядывал профиль Сынмина, словно привыкая к мысли, что с ним только что заговорили без фальши и скрытого подтекста. Его плечи, до этого напряженные, заметно расслабились, а на губах появилась совсем другая, легкая, настоящая улыбка. Он пододвинул свой учебник чуть ближе к центру парты, разделяя пространство с новым соседом. — Если хочешь, я могу подсказать, где эта лавка, — негромко, но уже без прежней осторожности произнес Хёнджин, переводя взгляд на доску. — Там бывает много странных вещей. — Давай, — согласился Сынмин, не отрываясь от письма. — После уроков запишешь адрес? И они, пока учитель до сих пор не обращал на них внимание, сосредоточились на уроке. Урок тянулся медленно, но это больше не казалось утомительным. Хёнджин, до этого считавший минуты до звонка, теперь то и дело поглядывал на аккуратные записи Сынмина. Он больше не пытался уйти в свои мысли, бережно сохраняя то хрупкое ощущение тепла, которое возникло после простого разговора о серебряной ветке в его волосах. Когда над головой наконец раздался финальный звонок, класс мгновенно пришел в движение. Стулья с грохотом отодвигались, кто-то уже спешил к выходу, обсуждая планы на вечер. Хёнджин не торопился. Он аккуратно сложил свои маркеры в мягкий пенал, то и дело бросая короткие взгляды на Сынмина, который методично закрывал тетради. — Держи, — Хёнджин протянул ему вырванный из блокнота листок, на котором быстрым, размашистым почерком был записан адрес той самой лавки, а чуть ниже аккуратно выведена схема проезда. — Там на углу будет старая вывеска с часами, не пропустишь. Старик, который ей владеет, иногда приносит совершенно потрясающие вещи. Сынмин взял листок, пробежал глазами по аккуратным линиям карты и спрятал его в карман школьных брюк. — Спасибо. Зайду туда в четверг. — Если хочешь... — Хёнджин на секунду замялся, его пальцы привычно потянулись перебирать ремешок рюкзака, но в глазах снова промелькнула та самая искренняя, робкая надежда, которую он так тщательно скрывал от остальных. — Я мог бы пойти с тобой. Ну, чтобы ты не плутал во дворах. Там за углом часто ремонт дорог. Сынмин закинул рюкзак на одно плечо и посмотрел на Хёнджина. Тот стоял, чуть склонив голову набок, и в его позе не было ни капли той надменности, которую ему приписывали в классах. Обычный парень, который просто предлагал составить компанию. — Хорошо, — спокойно согласился Сынмин. — В четверг после четырех у входа. Не опоздай. Хёнджин расцвел. Его улыбка стала широкой и легкой, лишенной всякой вычурности. — Не опоздаю, честное слово. Они вместе вышли из кабинета, растворяясь в шумном потоке коридора. Сынмин шел чуть впереди, чувствуя, как Хёнджин держится рядом, уверенно разделяя с ним этот серый школьный пол.

***

Четверг встретил их сырым, пронзительным ветром, который раскачивал тяжелые ветви деревьев вдоль школьной ограды. Хёнджин, вопреки всем опасениям Сынмина, пришел ровно в тридцать пять минут четвертого. Он стоял у массивных кованых ворот, спрятав нос в воротник объемного шерстяного пальто, и увлеченно рисовал что-то прямо на ходу в своем карманном блокноте. — Долго ждешь? — Сынмин подошел бесшумно, поправляя лямку рюкзака. Хёнджин вздрогнул, захлопнул блокнот и тут же улыбнулся, качнув головой. — Нет, всего пару минут. Пойдем? Тут дворами ближе, как раз пока шел, проверил, ту улицу с ремонтом можно обойти через сквер. Они шли по узким, петляющим улочкам старого квартала. Хёнджин оказался удивительно комфортным попутчиком. Он увлеченно рассказывал о старых зданиях, мимо которых они проходили, подмечая особенности архитектуры и даже то, как красиво ложился свет на кирпичные кладки после дождя. Сынмин слушал внимательно, изредка вставляя свои короткие замечания. Впервые за долгое время Хёнджин чувствовал, что его не просто слушают из вежливости, а действительно понимают. Лавка старьевщика оказалась именно такой, как описывал Хёнджин. Под старой, поскрипывающей вывеской с часами скрывалось полуподвальноемещение, доверху забитое старыми книгами, медными подсвечниками, виниловыми пластинками и причудливыми элементами декора. Они провели там больше часа. Сынмин долго выбирал плотные блокноты для чертежей, а Хёнджин сидел на невысоком деревянном табурете у стеллажа, бережно перебирая старые кисти. Между ними не было неловкости — лишь уютная, разделенная на двоих тишина, изредка прерываемая тихим шорохом страниц. Спустя еще две недели Хёнджин впервые пригласил Сынмина к себе домой под предлогом того, что у него появились новые импортные краски, которые обязательно нужно протестировать на плотной бумаге, купленной в лавке. Сынмин сам сказал ему, что его тоже интересует искусство, хоть сам рисовать и не умеет. Сынмин ожидал увидеть огромный, холодный и безжизненный особняк, где каждый предмет интерьера кричит о богатстве, а хозяева часто могут пропадать. Но реальность оказалась совсем иной. Дом Хёнджина действительно был большим и располагался в престижном районе, но внутри он дышал настоящим, живым теплом. На стенах висели не безвкусные дорогие картины, а детские рисунки Хёнджина в простых деревянных рамках, на полках теснились семейные фотографии, а из глубины коридора доносился умопомрачительный запах домашней выпечки. — Мама, я дома! — негромко позвал Хёнджин, разуваясь в просторной прихожей. — И я не один. Из гостиной тут же вышла элегантная женщина с мягкими чертами лица, удивительно похожая на Хёнджина глазами. В ее взгляде, когда она увидела Сынмина, скромно стоящего у порога, не было ни капли высокомерия или настороженности. Напротив, лицо родителя мгновенно озарилось искренней, глубокой радостью. — Здравствуйте, — Сынмин вежливо поклонился. — Меня зовут Ким Сынмин. Извините за внезапный визит. — Ну что ты, проходи, Сынмин! — мама Хёнджина сделала шаг навстречу, её голос звучал невероятно тепло и приветливо. — Мы так рады, что Хёнджин наконец привел тебя. Он только о тебе в последнее время и говорит. Проходите скорее на кухню, я как раз испекла пирог. Мой муж скоро уже тоже подойдёт. И тут входная дверь снова открылась, и в дом вошёл высокий мужчина в дорогом костюме. Сынмин так же поклонился и представился, но сразу их прервала мама Хёнджина, зовя ребят и мужа быстрее на кухню. За столом Сынмин окончательно убедился в том, что Хёнджин рос в абсолютной любви. Его родители не были строгими дельцами, помешанными на статусе. Отец Хёнджина с интересом расспрашивал Сынмина о его увлечении точными науками, а мама то и дело подкладывала им в тарелки ещё по кусочку пирога, мягко подшучивая над тем, каким рассеянным бывает Хёнджин, когда увлекается живописью. — Спасибо вам за то, что дружите с нашим мальчиком, Сынмин, — тихо произнес отец, когда Хёнджин на минуту отошел в комнату за своими набросками. Мужчина посмотрел на Сынмина со всей серьезностью любящего родителя. — Хёнджину бывает трудно с людьми. Окружающие часто видят в нашей семье только финансовую выгоду или положение, и из-за этого он долго рос замкнутым, хоть и пытался казаться веселым. Мы счастливы видеть, что у него появился друг, который ценит его самого, а не то, что его окружает. Сынмин посмотрел на свои ладони, затем перевел взгляд на возвращающегося в кухню Хёнджина, который бережно нес огромную папку с рисунками, предвкушая, как покажет их своему гостю. В этот момент Сынмин окончательно понял: Хёнджин живет хорошей, правильной жизнью с людьми, которые готовы поддержать его в любом творческом безумии. Ему просто не хватало кого-то своего среди сверстников. Кого-то, кто не побоится подойти ближе. Этот визит скрепил их дружбу окончательно. Ответный визит Хёнджина состоялся через неделю. Сынмин жил в обычной многоэтажке, где лифт пах влажной уборкой, а из-за соседских дверей доносились звуки телевизоров. Его комната разительно отличалась от просторной мансарды Хёнджина. Здесь царил строгий, почти математический порядок: рабочий стол у окна, идеально выровненные корешки учебников по физике и математике на полках, лаконичная кровать. Никакого творческого беспорядка, никаких разбросанных тюбиков с краской. Хёнджин вошел осторожно, словно боялся нарушить эту хрупкую геометрию пространства. Он долго разглядывал ровные стопки тетрадей, а затем мягко опустился на край стула. — У тебя здесь очень спокойно, Сынмин-а, — тихо заметил Хёнджин, вытягивая ноги. — Ничего не отвлекает. — Пространство должно быть функциональным, — Сынмин закрыл дверь и сел за стол, пододвигая к Хёнджину чистый сборник задач по тригонометрии. — Раскрывай тетрадь. Твоя четвертная оценка по математике оставляет желать лучшего, а я обещал твоей маме, что мы подтянем эту тему. Хёнджин страдальчески вздохнул, но послушно достал ручку. Весь следующий час Сынмин методично, без лишних эмоций объяснял ему формулы. Хёнджин путался в знаках, чертил на полях абстрактные узоры вместо графиков, но Сынмин терпеливо возвращал его к сути. В этой обыденной, строгой заботе Хёнджин находил какую-то особую надежность. Сынмин не пытался его развлекать, не ждал от него шуток или ярких историй — он просто был рядом и помогал справляться с тем, что давалось тяжело. — Знаешь, — Хёнджин отложил ручку, когда с последней задачей было покончено. — Ты первый человек, который заставил меня дописать тригонометрический ряд до конца. Обычно репетиторы просто вздыхали и писали за меня. — Потому что им платили за часы, а мне важен результат, — Сынмин забрал тетрадь, проверяя ответы. — Ты не глупый, Хёнджин. Просто слишком легко отвлекаешься на форму предметов вместо их содержания. После занятий они пили чай на маленькой кухне Сынмина. Хёнджин с явным любопытством рассматривал простые кружки, расспрашивал о расписании автобусов, на которых Сынмин добирался до школы, и искренне восхищался тем, как Сынмин умеет распределять свое личное время. В этой простой, бытовой обстановке вся его дорамная утонченность окончательно сошла, обнажив мягкую, теплую изнанку его характера. Зима пролетела незаметно, уступив место шумной, ветреной весне. Их совместные вечера стали прочной традицией. После уроков они часто заходили друг к другу в гости: то готовились к сложным тестам в тихой комнате Сынмина, то устраивали хаотичные художественные сессии в просторной мансарде дома Хёнджина. Родители Хёнджина всегда встречали Сынмина как родного, а сам Хёнджин с каждым днем становился все более открытым, спокойным и уверенным в себе. Его больше не заботило то, что в школе о нем говорят или думают. У него был Сынмин, и этого было более чем достаточно. Сынмин, который изначально утверждал, что рисовать не умеет, постепенно начал разбираться в сортах бумаги и плотности кистей. Он часто сидел в кресле-мешке в углу мансарды, читая учебники, пока Хёнджин, окруженный холстами, яростно смешивал масляные краски на палитре. Иногда Хёнджин замирал, подолгу разглядывая сосредоточенный профиль друга, а затем быстрыми, точными штрихами переносил его силуэт на угольный набросок. Сынмин не протестовал — он лишь молча принимал эти безмолвные проявления чужого доверия. Ближе к финалу выпускного года нагрузка стала запредельной. Школа гудела от предэкзаменационной лихорадки, коридоры заполнились уставшими, бледными учениками. В один из майских дней Хёнджин пришел в школу непривычно притихшим. Его длинные волосы, которые он обычно собирал той самой серебряной заколкой, теперь свободно спадали на плечи, закрывая лицо. На перемене они сидели на их привычном месте у подоконника. — Сынмин-а, — негромко позвал Хёнджин, крутя в руках пустой стаканчик. — Я думаю состричь волосы перед экзаменами. Мама говорит, что я постоянно отвлекаюсь, поправляя их, да и глаза устают. Но... мне кажется, будто я потеряю часть себя, если сделаю это. Глупо, да? Сынмин оторвался от книги и внимательно посмотрел на друга. Он заметил, как дрожали чужие пальцы. — Не глупо, — спокойно ответил Сынмин. — Волосы отрастут. Но если тебе так спокойнее, оставь всё как есть. Ты не обязан делать то, что тебе неудобно. Хёнджин поднял на него взгляд, полный благодарности. — Нет, я всё-таки сделаю это. Хочу войти в университет совершенно другим человеком. Но я хочу, чтобы эта заколка осталась у тебя. Как напоминание о том дне на английском. Если бы не она, мы бы, наверное, так и сидели молча. Он аккуратно снял серебряную ветку с волос и протянул её Сынмину на раскрытой ладони. Металл был теплым от долгого соприкосновения с кожей. Сынмин молча принял подарок, бережно спрятав его в карман школьного пиджака.

***

Поступление в университет принесло с собой запредельные объемы лекций, огромные залы аудиторий и суету студенческих кварталов. Но они не потерялись в этом потоке людей. Сынмин методично чертил задание по черчению в библиотеке, а Хёнджин находил прекрасное даже в этом пыльном и сером помещении то и дело оставляя на полях быстрые эскизы для будущих работ. Идея снять жилье у кампуса родилась из практических соображений. Сынмин просто посчитал расходы на дорогу, прикинул время и выдал готовое решение. Хёнджин эту мысль подхватил мгновенно. Идея самостоятельной жизни в городе вместе с Сынмином казалась ему отличным началом нового этапа. Квартиру искать не пришлось. В честь сдачи экзаменов, родители Хенджина подарили ему квартиру ближе к их универа и под напором как самого Хенджина, так и его родителей, Сынмину пришлось просто согласится жить в этой квартире совершенно бесплатно. Первые две недели в квартире на четвертом этаже ушли на привыкание к быту друг друга. Сынмин ценил тишину и предсказуемость, а Хёнджин жил в собственном ритме. Он мог проснуться в три часа ночи, если ему в голову приходила идея для учебного натюрморта, и начать тихонько перебирать холсты в одной лишней комнате. В один из таких ранних осенних дней Сынмин проснулся от едва слышного скрипа половиц. Хёнджин сидел на полу в их общей гостиной у самого окна, скрестив ноги. На нем была огромная домашняя футболка, сползавшая с одного плеча, а отросшие волосы топорщились в разные стороны. Он увлеченно разглядывал сквозь стекло тяжелые капли первого за эту осень затяжного дождя, которые ловили свет одинокого уличного фонаря. — Если ты простудишься на этом полу, я не буду тебя лечить — негромко произнес Сынмин, спуская ступая на паркет. Хёнджин вздрогнул, обернулся и улыбнулся. — Хорошо Сынмин подошел ближе и накинул на плечи Хёнджина свой теплый домашний кардиган в котором сам вышел проведать друга. Его пальцы на секунду задержались на чужом плече и немного растерли. Хёнджин не отстранился, а наоборот, чуть ближе придвинулся к его ногам, продолжая смотреть на бьющиеся о стекло капли. В комнату идти совершено не хотелось, хоть там и был его пока самый главный и единственный секрет от друга. Там, на стене, прямо рядом с кроватью была размещена одна небольшая картина, повёрнутая обратной стороной, скрывая от глаз мира юношу в белой хлопковой рубашке, беззаботно сидящего на кресле и читающего неизвестную книгу при мягком утреннем свете. Картина, что была написана по памяти самого художника. Линия их границ из-за совместного проживания постепенно стиралась. Хёнджин оставлял свои кружки со сладким недопитым кофе на рабочем столе Сынмина, а Сынмин больше не сердился из-за этого. Он просто молча уносил их на кухню, ловя попутно воодушевленный взгляд Хёнджина из-за мольберта. Иногда Хенджин мог попросту обнять его и постоять так немного, и вечерами они вдвоем готовили ужины. Хёнджин дома никогда не занимался готовкой, но здесь с азартом пытался освоить элементарные вещи. Он с серьезным видом расспрашивал Сынмина, сколько минут нужно варить яйцо, чтобы желток остался жидким, и Сынмину приходилось вставать рядом, следя. В один из октябрьских вечеров, когда за окном шел холодный дождь, они засиделись допоздна. Хёнджин устал после шести часов непрерывного рисунка в академии, его пальцы оставались черными от мягкого графита. Он сидел за столом, вяло ковыряя палочками остывающий рис. Его лицо выглядело бледным и утомленным. Сынмин поднялся, подошел к раковине, намочил небольшое полотенце теплой водой и вернулся к столу. Он сел на соседний стул, взял ладонь Хёнджина в свою. — Дай сюда — спокойно сказал Сынмин. Хёнджин замер, рассматривая их руки. Ладонь Сынмина была чуть шире и теплее. Сынмин начал аккуратно, медленными движениями стирать черную въевшуюся пыль с чужих длинных пальцев, уделяя внимание каждой фаланге. Хёнджин не двигался. Он смотрел на сосредоточенное лицо Сынмина, на то, как бережно тот держит его руку, и внутри него рождалось новое, глубокое чувство доверия к этой негромкой заботе. — Спасибо — тихо произнес Хёнджин, когда Сынмин закончил и отложил полотенце. — Не за что. Иди спать, ты едва на ногах стоишь — Сынмин поднялся, но Хёнджин успел поймать его за край рукава, удерживая на секунду дольше. — Посидим еще пять минут. Пожалуйста. Сынмин посмотрел на его руку на своем рукаве, затем снова сел. Они не разговаривали. В полумраке кухни под стук дождя по стеклу это молчание становилось плотным но никак не давящим. В ноябре к ним впервые приехали родители Хёнджина. Хёнджин ждал этого дня, ему хотелось показать их обустроенный быт. Они полночи перед этим убирали квартиру, причем Хёнджин лично выравнивал книги на полках Сынмина. Мама Хёнджина вошла в квартиру с домашним пирогом, и прихожая наполнилась запахом корицы и яблок. Отец вошел следом, неся коробку с новой кофемашиной для ребят. — Какая прелесть! — мама сразу прошла в комнату, рассматривая обстановку. — Хёнджин, у тебя даже на столе чисто. Сынмин, признавайся, как тебе это удалось? — Он просто пригрозил, что не пустит меня за свой компьютер, если я не уберусь за столом — весело отозвался Хёнджин, помогая отцу снять пальто. Отец Хёнджина прошел к мольберту, у которого стоял новый пейзаж: вид из их окна на заснеженный сквер. Мужчина долго смотрел на холст, подмечая, как изменился стиль сына, в котором появилось больше уверенности и четкости. — Отличная работа, сын — негромко сказал отец, оборачиваясь к Хёнджину с улыбкой. — Ты действительно растешь. И то, как вы здесь всё организовали - мне нравится. Я горжусь тобой. За столом они провели несколько часов. Мама разливала чай, отец разговаривал с Сынмином и Хёнджин шутил, рассказывая, как они вдвоем пытались поменять свет в гостиной, когда он нечайно сбил ее углом деревянного мольберта не рассчитав своего роста, в первую неделю переезда. Хёнджин и Сынмин существовали в своем отдельном пространстве. Они обменивались короткими, понятными только им взглядами. Когда Хёнджин слишком увлеченно и громко рассказывал историю, Сынмин просто слегка касался его локтя под столом, и Хёнджин мгновенно сбавлял тон. Отец Хёнджина заметил эту деталь. Он видел, как его сын постоянно проверяет реакцию Сынмина на каждую свою забавную историю, что переключилось с ним за все это время. Хёнджину больше не нужно было доказывать миру свою значимость, его мир сидел рядом и спокойно пил чай. — Вы действительно стали отличной командой — сказал отец, когда они уже прощались в коридоре. Мужчина пожал руку Сынмину и понимающе посмотрел ему в глаза — Берегите то, что у вас есть. — Мы бережем, господин Хван — ответил Сынмин. Когда за родителями закрылась дверь, в квартире остался запах маминого пирога. Хёнджин прислонился спиной к входной двери и посмотрел на Сынмина. — Я действительно волновался — признался Хёнджин, переводя взгляд на пол. — Хотел, чтобы они увидели, что мы справляемся. Сынмин подошел ближе. В узком коридоре их разделяло всего несколько сантиметров. Он поднял руку и быстро растрепал Хенджина по коротким волосам, что уже довольно заросли, но все ещё смахивали на ёжик, коснувшись пальцами кожи. — Они довольны, Хёнджин — тихо сказал Сынмин. — Пошли мыть посуду. Хёнджин поднял глаза, и в его улыбке теперь была уверенность человека, который точно знает, что его принимают со всеми достоинствами и недостатками. Многое осталось в прошлом, но некоторые вещи имели свойство укореняться навсегда, напоминая о днях, когда всё только начиналось.

***

Поздно вечером Сынмин сидел на диване в их общей гостиной, лениво перебирая страницы какой-то книги. Из кухни доносился негромкий шум закипающего чайника, тихий звон посуды и Хёнджина, который возился с чашками и напевал себе тихо что-то под нос. Когда Хёнджин вошел в комнату, неся две дымящиеся кружки, Сынмин поднял на него взгляд. На чужом лице играла всё та же мягкая, настоящая улыбка. А та заколка теперь украшает совершенно чужие, точно такие же короткие волосы.