Клетка для поцелуев

После того сеанса что-то сломалось. Или, наоборот, сложилось — Ева не могла понять, какое слово точнее описывало то состояние, в котором она теперь существовала. Между сном и явью. Между «надо бежать» и «не могу оторваться». Доктор Холт больше не приходила к ней сама. Вместо главврача появилась новая медсестра — пожилая, молчаливая, с лицом, напоминающим смятую бумагу. Она приносила еду, проверяла давление, меняла простыни и уходила, не сказав ни слова. Ева пыталась заговаривать с ней, но женщина лишь качала головой и показывала на уши — жест, означающий «меня уволят, если я буду с вами разговаривать». «Грейлок-Хаус» затягивался в режим полной изоляции. На пятый день Ева поняла, что теряет счёт времени. Она просыпалась, ела, смотрела в стену, снова засыпала. Сеансы с Адамом стали единственными маяками в этом сером, липком болоте. Она ждала их. Боялась ждать. Злилась на себя за то, что ждёт. — Ты влюбляешься в него, — сказала она себе в зеркало в ванной комнате. — Это называется «синдром Стокгольма». Это болезнь. Это не ты. Но зеркало молчало, а из отражения на неё смотрели чужие глаза — слишком блестящие, слишком живые для женщины, которую держат в тюрьме. На шестой день Адам не пришёл на сеанс. Ева просидела в его комнате сорок пять минут, глядя на пустое кресло напротив. Кофе на столе остыл. Корица осела на дне чашки коричневой плёнкой. Она позвонила в дверь, позвала санитара, но тот лишь пожал плечами: — Пациент Кроу отказался от сеанса. Сказал, что не в настроении. — Не в настроении? — переспросила Ева, и в её голосе прозвучало такое искреннее возмущение, что санитар сделал шаг назад. — Он не имеет права отказываться от терапии! Я — его лечащий врач! — Вы — пациентка, — напомнил санитар. — И никто здесь не имеет прав. Есть только привилегии. Сегодня у пациента Кроу нет настроения давать вам привилегию его видеть. Её привели обратно в комнату. Она попыталась не спать ночью, чтобы дождаться его визита — того, что стал уже почти ритуалом: тихий звук открываемой двери, лунный свет на его лице, и его голос, произносящий её имя. «Ева». Но в эту ночь никто не пришёл. Она лежала в темноте с открытыми глазами и слушала, как за стеной — или, может быть, в её собственной голове — тихо, на одной ноте, плачет вентиляция. И плач этот был похож на голос ребёнка. Утром седьмого дня она проснулась от того, что кто-то сидел на краю её кровати. Не Адам. Доктор Холт. В руках у главврача была папка — толстая, потрёпанная, перевязанная чёрной лентой. Лицо Холт было серым, как ноябрьское небо за окном. — Мисс Линдстром, — сказала она. — Нам нужно поговорить. — Наконец-то, — Ева села, не пытаясь скрыть раздражения. — Я требую объяснений. По какому праву меня держат здесь уже неделю? Где мой адвокат? Где связь с внешним миром? Холт подняла руку, останавливая её. — Я отвечу на все вопросы, — сказала она тихо. — Но сначала вы должны кое-что прочитать. — Она положила папку на одеяло. — Это личное дело Адама Кроу. То, что не вошло в официальные отчёты. То, о чём знают только я, директор клиники и ещё два человека в федеральной системе. Ева посмотрела на папку, потом на Холт. — Зачем вы мне это даёте? Вы нарушаете врачебную тайну. И сворачиваете протоколы безопасности. — Потому что, — Холт наклонилась ближе, и Ева впервые увидела в её глазах не усталость и не профессиональное безразличие, а настоящий, животный страх, — потому что он вас убьёт. Не сегодня. Не завтра. Но если вы продолжите в него верить — он вас убьёт. Не физически. Он вас уничтожит. Изнутри. Как сделал с Эдвардсом. Как со Штерн. Как с Вонгом, которого мы до сих пор не нашли. — Она сглотнула. — Я не хочу, чтобы на моей совести был ещё один труп. — Вы думаете, я стану четвёртой? — Я знаю, — сказала Холт. — Потому что видела, как вы на него смотрите. — Она встала. — Читайте. Потом позовёте меня. Я буду в коридоре. Дверь закрылась. Ева осталась одна с папкой на коленях. Чёрная лента. Официальная бумага с грифом «Совершенно секретно. Только для служебного пользования». Печать — не Министерства здравоохранения, она узнала эту эмблему. ФБР. Она развязала ленту дрожащими пальцами. Первая страница: фотография Адама. Ему на ней лет двадцать — моложе, чем сейчас, но взгляд тот же: светлые глаза, смотрящие сквозь объектив, сквозь фотографа, сквозь время. Под фото — дата рождения, место рождения, приметы. И короткая строка, напечатанная жирным шрифтом: «Классификация: субъект повышенной опасности. Рекомендация: пожизненная изоляция без права пересмотра». Вторая страница. Холт не солгала — это была не официальная история болезни. Это был дневник. Исповедь. Адам писал его сам, по требованию следствия, и каждое слово было пронумеровано и заверено психиатром. «Мою мать звали Ирэн Кроу. Она была красивой. Я помню её руки — длинные, тонкие пальцы, всегда пахнущие сигаретами и дешёвыми духами. Эти руки гладили меня по голове, когда я болел. И эти же руки держали меня за горло, когда я плакал слишком громко. Отец ушёл, когда мне было два. Я не помню его лица. Только запах — кожа, виски и что-то сладкое, как гниющие фрукты. Мать говорила, что он был слабаком. Что все мужчины — слабаки. Что они годятся только для того, чтобы платить деньги и исчезать. Она нашла человека, который платил. Его звали Роберт. Роберт был толстым. Роберт был богатым. Роберт любил маленьких мальчиков. Я не буду описывать, что он со мной делал. Вы и так знаете. Вы психолог. Просто представьте самые страшные вещи, которые могут случиться с ребёнком. Потом умножьте на три. Потом прибавьте чувство, что твоя собственная мать стоит в дверях, смотрит и не вмешивается. Потому что Роберт платит хорошо. Я убил Роберта в день, когда мне исполнилось одиннадцать. Удар ножом в сонную артерию. Кровь была тёплой и пахла железом. Я стоял над ним и смотрел, как его глаза мутнеют. И впервые в жизни я почувствовал себя чистым. Не хорошим. Чистым. Как будто всё грязное, что он во мне оставил, вытекло вместе с его кровью. Мать не вызвала полицию. Она сказала: «Ты похоронишь его в подвале, и мы никогда не будем об этом говорить». Я похоронил. Ей помогал. Мне было одиннадцать, и я закапывал тело человека, который меня насиловал, в сырой земле под домом. А потом мы с матерью пили чай с печеньем и смотрели телевизор, как будто ничего не случилось. Через год она привела следующего. Дэниел. Такой же, как Роберт. Те же деньги, те же руки, то же чувство, что я не человек, а кусок мяса, который можно арендовать на ночь. Дэниела я убил через три месяца. Быстрее. Проще. Без паники. Я уже знал, как это делать. К семнадцати годам их было пятеро. Все похоронены в разных местах. Мать получала деньги, я получал... что я получал? Я получал минуты тишины. Минуты, когда никто не трогал моё тело. Минуты, когда я мог просто сидеть в своей комнате и смотреть в стену, и стена не требовала от меня ничего. Мать умерла, когда мне было девятнадцать. Рак. Я не плакал на похоронах. Я чувствовал только облегчение. И пустоту. Огромную, холодную пустоту, которую нужно было чем-то заполнить. Я начал заполнять её чужими жизнями.» Ева перевернула страницу. Дальше шёл список. Имена. Даты. Места. Она не стала читать — не сейчас. Потому что если она прочтёт этот список целиком, то, возможно, уже никогда не сможет смотреть на Адама без отвращения. Но она уже смотрела на него без отвращения. И это было хуже всего. Она закрыла папку. Положила её на тумбочку. Села на кровати, обхватив колени руками, и долго смотрела в окно, где ноябрьское небо медленно темнело, наливаясь густыми сумерками. В восемь вечера дверь открылась. На пороге стоял Адам. Он выглядел плохо. Не так, как в первый раз — не уставшим, не бледным. По-другому. Будто кто-то выключил свет внутри него. Глаза потухли, плечи ссутулились, даже его походка — всегда плавная, хищная — стала неуверенной, почти стариковской. — Вы читали, — сказал он. Не вопрос. — Да. — И теперь знаете всё. — Всё, что вы захотели рассказать, — поправила Ева. — Это не одно и то же. Адам шагнул в комнату. Не спрашивая разрешения, сел на край кровати — там же, где сидела Холт утром. — Я не хотел, чтобы вы это читали, — сказал он тихо. — Не так. Не в сухом, казённом изложении. Я хотел рассказать вам сам. Постепенно. Своими словами. Потому что когда читаешь такое... — он кивнул на папку, — ...это звучит как оправдание. Как попытка вызвать жалость. А я не хочу вашей жалости. — Чего же ты хочешь? — Не знаю, — признался Адам. — Я никогда не знал. Всю жизнь я хотел то, чего у меня не было. Власти. Контроля. Тишины в голове. А теперь я хочу... — Он замолчал. Посмотрел на неё. — Я хочу, чтобы вы остались, даже зная всё это. Не из жалости. Не из профессионального долга. А потому что... потому что я не могу быть один. Ещё одну ночь. Ещё один час. Ещё минуту. Ева смотрела на него. На его сломанные плечи. На его руки, которые он сжал в кулаки, чтобы не дрожать. На его глаза — пустые, выжженные, но такие человеческие сейчас, что у неё защемило сердце. Она протянула руку. Коснулась его пальцев — холодных, худых, с идеально ухоженными ногтями. Он вздрогнул, но не убрал руку. — Я не уйду, — сказала она. — Не сегодня. Не потому, что ты меня об этом просишь. А потому, что я сама не хочу уходить. Адам поднял на неё глаза. И в них впервые за всё время не было ни игры, ни расчёта, ни холодного, хищного блеска. Была только усталость. Такая глубокая, такая древняя, что Ева вдруг поняла: этот человек не выбирал быть монстром. Он просто забыл, каково это — быть человеком. — Можно я останусь здесь сегодня? — спросил он. — Не для того... — он запнулся, — ...не для того, что вы подумали. Просто... не хочу быть один в своей комнате. Там стены помнят слишком много. Ева молчала целую минуту. Может быть, две. Она думала о профессиональной этике. О границах. О том, что её уволят, посадят, уничтожат, если кто-то узнает. О том, что он — убийца. О том, что она — заложница. А потом она подумала о том, что это неважно. — Оставайся, — сказала она. — Но ты будешь сидеть в кресле. И не подойдёшь ко мне, пока я не разрешу. Адам кивнул. Пересел в кресло у окна. Свернулся в нём, как большой уставший зверь, и закрыл глаза. — Спокойной ночи, Ева, — сказал он. — Спокойной ночи, Адам. Она лежала в темноте и слушала его дыхание — ровное, глубокое. Он спал. Впервые за много ночей — она не знала, откуда это знание, но чувствовала всем телом — он спал без кошмаров. А она не спала. Она смотрела на его силуэт в кресле и думала о том, что этажом выше доктор Холт, наверное, уже заполняет рапорт о нарушении протокола. О том, что санитары у двери наверняка слышали каждое слово. О том, что она перешла все возможные черты. Но странное дело — она не чувствовала страха. Она чувствовала только одно: впервые за долгое время она была там, где должна была быть. Рядом с монстром. Который, возможно, вовсе не был монстром. А был просто мальчиком, которого никто не научил любить. И который научился только убивать, потому что убийство было единственным языком, которым с ним говорил мир. «Я вытащу тебя отсюда, — пообещала она мысленно спящему Адаму. — Вытащу нас обоих. Даже если это убьёт меня». За окном шёл снег — первый в этом году. Крупные, мокрые хлопья падали на замерзшую землю «Грейлок-Хаус», укрывая её белым саваном. Под этим саваном спали убийцы и их жертвы, палачи и их спасители, и никто уже не мог отличить одних от других.