Кто ты?

Акисэ всегда знал, что с ним что-то не так. Неправильно. Он отличался от остальных, хоть и не мог точно сказать, в чём. Может быть это была внешность, хотя его это мало волновало. Может быть ум и несвойственная остальным детям наблюдательность. А может быть что-то глубже. Тише. Что-то фундаментальное, что-то, что зияло едва ощутимой дырочкой пустоты внутри. Будто он был создан по иному шаблону, чем остальные. Что-то в нём существовало иначе. Он всегда знал, что будет детективом. Не знал, почему, но просто знал, что это правильно. Его ум пригодился бы полиции. Но с возрастом в собственном разуме ему было всё сложнее разобраться. Когда-то он был оплотом спокойствия как снаружи, так и внутри. Когда родители паниковали, он действовал, согласно логике и здравому смыслу. Когда они умерли, никому не пришлось лгать ему о том, что они ушли на небеса и наблюдают за ним оттуда, он пресекал все подобные попытки на корню. Теперь же он чувствовал, что что-то глубоко внутри скребётся, подбираясь к горлу. Тоска. Он называл это так. Тоска по чему-то, что он не помнил. Всё началось со снов. После них у него каждый раз болела шея. По-началу он думал, что просто неудачно лёг, но когда это повторилось снова и снова после каждого похожего сна, он оставил отговорки. Что-то было не так. Возможно, сны могли дать ему ответ. В них всегда был синий, иногда коричневый. Что-то зелёное, что-то фиолетовое. Что-то красное. Просыпаясь по утрам с зудящей кожей и подходя к зеркалу, он оттягивал свои веки, пытаясь разглядеть в своих глазах тот самый красный. Но не мог. Его глаза отливали в малиновый. Приятный цвет, не тот ярко-коралловый. Но это всё равно ощущалось неправильно. Он не знал, почему. И чем старше он становился, тем чаще ему снились эти сны, тем сильнее он растирал шею, тем краснее становились белки его глаз. Он начал задумываться. Обо всём. Он знал, как его звали, как звали его родителей, как они выглядели, но это казалось неправильным. И имя, и родители. Он не ненавидел этих людей, но и не любил. Не так, как это подразумевали обычно в семьях. Они нравились ему, как люди, но он не мог сказать, что испытывал к ним ту всепоглощающую детскую любовь, какую описывали в книгах. Они были ему просто интересны. Иногда он ими восхищался. Это всё. Он чувствовал, что с его именем что-то не так. Акисэ Ару. Он носил его четырнадцать лет жизни, но оно так и не прижилось. Что-то в нём было неправильно. Он не мог понять, что. Что с ним было не так? Почему он ощущал себя не там, где должен был быть? Почему ему казалось, что он что-то забыл? Потерял? Что это было? Кто? Он не знал. ... Входя в музыкальный класс вместе с одноклассниками, он не думал, что найдёт там что-то стоящее. А затем его взгляд упал на чёрный бок большого пианино, и что-то(кто-то, Мао, практически насильно усадила его перед инструментом, потому что "Тебе так подходит образ загадочного пианиста, Акисэ-кун!") подсказало ему сыграть, хотя он не знал ни одной ноты. Во снах ему иногда снилось пианино. А ещё белый светящийся крест размером с дом и озеро оранжевой воды, так что он больше не мог им доверять. Но, устроившись на этом скрипучем стульчике поудобнее, Акисэ почувствовал странное облегчение. Руки сами потянулись к клавишам. Он не знал, что играл. Он не знал, почему. Пальцы перебирали ноты, составляя знакомую мелодию, которую он никогда не слышал. Мелодию, от которой стало тошно, но в тоже время так хорошо. Дойдя примерно до середины композиции, Ару почувствовал почти физический толчок. Он чудом успел добраться до туалета, чтобы выблевать то немногое, что осталось от съеденного сегодня(или вчера, иногда он забывал поесть) завтрака. Горло жгло желчью. Мозг - непониманием. Уши - обеспокоенными возгласами одноклассниц. Он знал, чем должна была закончиться та мелодия, но не смог доиграть её. Он не помнил её названия. Никто не узнал этот мотив. Он не смог найти её в интернете, сколько бы не прослушивал композиций. Сны продолжались, в них он вновь перебирал клавиши, но его не тошнило, а рядом теплилось чужое присутствие. А потом снова красный. ... Он не знал, зачем вышел в тот день на улицу. Возможно, за продуктами, потому что его тётя обеспокоилась его питанием в связи с не лучшим его видом, а в холодильнике у него даже мышь не завалялась. Разве что её обглоданные косточки. Он не знал, почему его мозг решил выстроить именно этот путь, хотя круглосуточный, в котором он мог купить дешёвую растворимую лапшу, был намного ближе к его дому чем тот, к которому он в итоге пошёл. Он не знал, что заставило его взглянуть на другую сторону дороги, но там его ждали светло-голубые глаза. Ару замер, чувствуя, как его лицо непроизвольно исказилось в улыбке, хотя внутри он весь покрылся коркой льда. Мальчик напротив недоумённо приподнял бровь. Акисэ сбежал. Он не знал, почему. Что-то в этих глазах показалось ему таким же неправильным, как и вся его жизнь. Но его всё равно тянуло. Мальчик с голубыми глазами. Его ли он потерял? Если бы Ару сыграл ему ту мелодию, он бы узнал её, он бы сказал, как она называется? Потому что Акисэ не мог. Мальчика звали Амано Юкитэру. Четырнадцать лет, родители в разводе, живёт с мамой, отец погряз в долгах. Был одной из целей во время террористической атаки на его школу и присутствовал во время якобы массового самоубийства сектантов Глаз Богини. Что-то в нём было не так. Но Ару не понимал, что. Чувство неправильности никуда не уходило, но, как бы чуждо это не ощущалось, Ару не мог отвести взгляд. Юкитэру был якорем. Он тянул Акисэ к этому миру, помогая не заблудиться в собственных мыслях. От его улыбки что-то внутри довольно мурчало. От его слёз сердце сжималось, будто из него вытянули всю влагу. Так ли ощущалась любовь? Наверное. Он не мог знать наверняка, он никогда раньше не любил. Но это было приятное чувство. Его не могла испортить даже чёрная дыра где-то во внутренностях. Ару уже не мог сказать наверняка, было ли это ощущение пустоты и неправильности, или просто голод, который он постоянно забывал утолять. Хината ударила его по голове и утащила в столовую, как только он заикнулся о том, что, возможно, забыл позавтракать. И поужинать. И пообедать. Наверное, он ел плюс-минус раз в день, два дня, когда выпадали совместные приёмы пищи. Его всегда немного возмущало, что человеческому телу нужно так часто есть. И спать. Это же отнимает так много времени. Косака смотрел на него, как на умалишённого. Акисэ заверил его, что умеет наслаждаться вкусом пищи, просто делать это каждый день как-то...утомляет. Теперь у него есть официальная кличка: Шерлок Хумус. Это придумал Косака, хотя логику присвоения этого имени Ару не понимал. Шерлок то понятно, но почему хумус? Чем им закуска не угодила? Мао, когда смеялась, застенчиво прикрывала рот ладонью. Хината ржала, как конь, не стесняясь, даже когда другие посетители начали оборачиваться. Одзи просто свалился под стол, практически задыхаясь, издавая предсмертные звуки чайки, пока Хината не начала его пинать и он не подавился собственной слюной. Акисэ не был уверен, стоило ли ему обижаться. Кличка ему не понравилась, но от чужого смеха стало как-то теплее. ... Юно Гасай была...своеобразной девушкой. Ещё более безумной, чем весь этот мир, чем Акисэ с его кошмарами и постоянным ощущением, что вся его жизнь - ошибка. Хотя, наверное, они все были безумны. Вокруг творилось чёрти что, дневники, боги, игра на выживание... Мир правда сходил с ума, но куда-то не в ту сторону. Почему-то Ару казалось, что всё должно было быть иначе. Наблюдать, как люди убивали других людей было... некомфортно. Наверное, это правильное слово. Хотя он вроде бы хотел стать детективом, он должен был быть готов к расследованию преступлений, совершённых людьми по отношению к другим людям, но... Что-то внутри него противилось этой концепции. Бывало ли с ним такое раньше? Он уже не был уверен. Нисидзима странно на него поглядывал. Иногда Акисэ порывался спросить у него совета, всё же мужчина был следователем уже не один год, но... Ару почему-то не стал. Голубые глаза Юкитэру смотрели на него с ожиданием, надеждой на его холодный ум и долгоиграющие планы, и Акисэ поймал себя на мысли, что они слишком светлые. Не тот синий. Не те глаза. Мальчик так и не узнал ту мелодию. Но Ару не мог заставить себя перестать любить(у него осталось лишь это), пусть это и стало ощущаться болью. Он не мог не быть щитом Юкитэру. Разве щит мог сомневаться даже в собственном предназначении? ... Его любовь была... красной. Это единственное, что приходило ему на ум. Он хотел думать, что любил бескорыстно, мягко, что желал Юкитэру лишь счастья, что ему не была нужна взаимность, ему просто хотелось видеть его улыбку, и не важно, кто будет её вызывать. Но что-то всё равно казалось не так. Он заставил себя остановиться. Он заставил себя посмотреть на Гасай. Она была одержима Юкитэру. Настолько болезненно одержима, что это вызывало некоторое отвращение, смешанное с жалостью. Она накачала своего любимого наркотиками и заперла в подвале якобы ради безопасности. Она пренебрегала личностью Амано в пользу самого наличия между ними отношений. Она слушала его только тогда, когда ей было это выгодно. Она следила за ним, она хотела контролировать каждый его шаг. Она жила им. Чем сильнее Ару приглядывался, тем больше находил неприятных соответствий. Он тоже жил Юкитэру. Он уже не был уверен в своей цели, в желании быть детективом, в своей жизни, прошлом и памяти, и лишь Амано оставался неизменной переменной в этом выражении. Он продолжал двигаться вперёд ради Амано, потому что знал, что мальчику нужен был кто-то хоть немного стабильный, кто-то, кто будет спокоен во всём этом хаосе. Акисэ хотел сделать его счастливым, но это было нужно Юкитэру, или же самому Акисэ? Спрашивал ли Ару, какое счастье желал его возлюбленный? Не забирал ли Акисэ у него свободу так же, как это делала Юно? Эта мысль казалась неприятной. Ару не хотел быть похожим на Гасай. Он не хотел так погрязнуть в эгоистичной любви, чтобы забыть о том, что человек, на которого она направлена, тоже обладает личностью. Почему-то ему казалось, что он когда-то уже обдумывал этот вопрос. И в тот раз к выводу он пришёл через большее количество времени(гораааздо большее). Наверное, ему стоило бы сказать Юно спасибо за такой ужасный пример. Благодаря ей он намного быстрее выпутался из этой моральной дилеммы. Но он ни за что не собирался благодарить её. Нет. Ни за какие каврижки, как говорил Косака. Разве что где-то очень-очень глубоко в сердце, тихо и только один раз. Спасибо, Гасай. Но можешь, пожалуйста, прекратить? ... Она не прекратила. Всё стало только хуже. Была ли в этом вина Акисэ? Весьма вероятно. Мог ли он это предотвратить? Возможно. Сделал ли он это? Определённо нет. Ненавидел ли он себя за это? О да. Юкитэру доверился Юно настолько, что даже когда Ару предоставил ему доказательства того, что она фальшивка, он не отвернулся от неё. Он не смог убедить его. Если бы он остался в глазах Амано тем же слащавым детективом без проблем с идентичностью, ему бы доверились? Он не знал, и, честно, не очень хотел знать. Он не мог заставить себя пожалеть о том, что поговорил с Юкитэру как человек, а не как образ, призванный успокоить его расшатанную психику. Даже если это привело к... Ко всему остальному. Наверное, в этом и есть та свобода, которую он хотел ему дать, но... Юкитэру-кун, у этой девушки на заднем дворе огромная яма, где лежат трупы её родителей и настоящей Юно Гасай, убитые ей ещё до того, как началась игра на выживание. По-твоему ей можно доверять? Акисэ не сказал бы, что ему тоже можно особенно довериться, не с тем количеством накаченных какими-то странными веществами тараканов в его голове, говорящих, что он не должен быть здесь, что всё здесь неправильно, что вместо людей с пистолетами здесь должны бегать гигантские роботы, а половина земли должна быть разрушена, но всё же... Разве это не лучше, чем безумная маньячка? Хотя, он мог понять Амано. Юно всегда была рядом с ним, всегда защищала, несмотря ни на что, даже если эта защита превращалась в контроль. И этот контроль рушил весь их чёртов мир. Акисэ правда, правда старался помочь. Разве этого недостаточно? Этого мало? Что ещё ему нужно было сделать, чтобы вместо разрушения мира Юкитэру выбрал его? Зато раскрылась правда о его происхождении. Ару, оказывается, не просто умел играть на рояле, он и был роялем, по-крысиному спрятавшимся в кустах. Он не собирался произносить это вслух, но Хината уже била его по спине в приступе неконтролируемого смеха. Одзи вцепился ему в плечи и практически использовал его рубашку в качестве пакетика для вдоха и выдоха, издавая нечленораздельные звуки то ли смеха, то ли рыдания. Они все были на грани. И вновь проскользнула эта отвратительная кличка. Шерлок Хумус упомянался всё чаще, чем дольше Акисэ разговаривал со сверстниками. Как хорошо, что Юкитэру был слишком застенчив, чтобы так спокойно называть Ару чёртовой закуской. Ару, который и правда не был человеком. Что ж, это не было неожиданностью на самом деле. Обнаружить, что ты являешься сложной программой, созданной полумёртвым богом, чтобы наблюдать за организованной им же игрой на выживание и неосознанно докладывать обо всём ему, пффф, что за клише. И, да, все твои эмоции, в том числе любовь к одному определённому парню, были прописаны этим же богом, кстати. И тебя чуть не растворили в сборнике информации со всего этого бренного мира. Но есть и плюсы, твоё медленное схождение в безумие и экзистенциальный кризис, возможно, были правдой. Во всяком случае так решил Деус. И что, что Акисэ уже приготовил целый план, как ему выкручиваться, если окажется, что каждый аспект его существования был запрограммирован этим скелетом в плаще. Пусть даже он ещё не был точно уверен во всей этой теории, когда отправлялся во владения бога. Но ему всё равно сделали дневник детектива. Просто детектива. Никаких Шерлоков. Как хорошо, что глупая кличка не распространилась и на его дневник. Где-то на задворках он отметил, что начал слишком часто мысленно шутить над собой в стрессовых ситуациях. Наверное, он перенял это от Хинаты. Вот только это не умоляло тяжести собственного существования. Он всегда подозревал, что с ним что-то не так, но подозревать и видеть подтверждение – разные вещи. Просто знать, что ты отличаешься от других, и смотреть на свою рассыпающуюся на би́ты руку – разные вещи. Существовать с ощущением, что что-то в тебе глубоко неправильно, и точно знать, что ты - чей-то проект, – разные вещи. И уж тем-более просто наблюдать за игрой на выживание и знать, что ты бы создан, чтобы смотреть на этот ад, чтобы курировать эту жестокость, – разные вещи. Он чувствовал, что постепенно впадает в истерику. Или что бы это ни было. Нервный срыв? У него раньше никогда не было нервных срывов. Или были. Наверное, были. Когда-то давно, когда собственная память давила предстоящими событиями, а жизненная цель казалась всё более недостижимой. Обычно это было в одиночестве. Ему нужно было придумывать план, как спасти Юкитэру от безумной стервы, и желательно попутно не умереть(последний пункт, как он уже понял, необязательный), а он пытался справиться со слезами и дрожью в руках. Как глупо. Как по-человечески. Мао нежно сжала его плечи, тихо шепча что-то вроде утешения, на её глазах выступили маленькие капельки слёз. Она готова была сломаться вместе с ним, но всё равно пыталась подарить облегчение. Одзи неловко встал у двери, никак не комментируя, лишь сжав зубы. Он никогда не был хорош в утешении, и сейчас его просто не хватало на ободряющие речи или даже на простое "Не дрейфь! Чего разнылся?", которые обычно так просто слетали с его губ. Хината нахмурилась и с силой отцепила одну из рук Ару от его плеча, твёрдо сжимая её в знак поддержки. Она была самой решительной из всех них, самой яркой. Ей пришлось многое потерять, но была готова бороться, за оставшееся, и неумолимо заражала этим других. Восьмая перегнулась через диван, и нежно прижала его голову к своей груди. Они были плохо знакомы, но она заботилась о нём, как об одном из своих детей, которых у неё не осталось(даже если он сам давно не считал себя ребёнком). Акисэ всхлипнул. Он даже не понимал, почему плакал. Или как прекратить. Он не помнил, чтобы его когда-нибудь утешали. (разве что расплывчатое воспоминание о тёплой руке на его лице и тихий нежный голос "Я тоже люблю тебя. Давай начнём всё с начала") Обычно ему не было это нужно. Тепло сгрудившихся вокруг тел не то чтобы успокаивало, но дарило что-то вроде стабильности, возвращало в настоящий момент. Как якорь. Может быть, любовь к Юкитэру и была выдумкой выжившего из ума Деуса, но даже такой эксцентричный старик не мог придумать настолько тупую кличку, как Шерлок Хумус. Акисэ собирался сделать это своим ником во всех социальных сетях. У друзей он и так был записан под этим именем, так что с него не убудет. ... Акисэ был глуп. Чертовски глуп. Отвратительно глуп. Из-за его неосторожности эта хитровыебанная сука завершила свой чёртов план. Из-за него, из-за того, что он позволил розововолосой мрази промыть Юкитэру мозги, Амано убил всех их чёртовых друзей. Почему Ару не был умнее? Почему не прикончил её прямо там, на полу? Из-за Юкитэру? Или из-за того, что не смог заставить себя убить человека? А может из жалости? Всё это глупо. Всё это не стоит жизней Хинаты, Мао и Одзи. Но Юкитэру этого не понимал. Он свято верил, что смог бы их воскресить. Сколько раз она говорила тебе эти лживые слова? Сколько тебе потребовалось времени, чтобы пристрелить их? Ты всё ещё плачешь, но ты убил их, Юкитэру-кун. Они не воскреснут. Мёртвые навсегда останутся мёртвыми. Я – единственное исключение. Акисэ больше не колебался. Он не собирался медлить. В этот раз он готов был убить эту безумную тварь. Он никогда не хотел насильно целовать Амано, это было бы отвратительно с его стороны, он уже знал, что это ни к чему хорошему не приведёт, что Юкитэру также его возненавидит(как это сделал другой мальчик, в другом времени и другой жизни), но... Это был самый быстрый способ разобраться с конченой сталкершой, вывести её из себя, чтобы она потеряла бдительность. И у него получилось. Во всяком случае он решил так по-началу. Он разбил её телефон, её дневник. Но потом шею начало саднить, нож аккуратно разрезал кожу, будто масло, быстро и глубоко. Сумасшедшая ухмылялась. Ару рухнул на землю. Опять шея. Почему всегда шея? Она и так была расчёсана до крови. Акисэ чувствовал, как тепло хлещет из раны. Боль распространилась вверх к голове, мозг всеми силами пытался сохранить свою функциональность. Это так глупо. Так глупо. Обычно перед смертью он улыбался. Теперь у него не было на это сил. Да и не перед кем было улыбаться. Пустота внутри неприятно сжалась. Кажется, в последний раз он ел дня три назад. Они все вместе как-то об этом забыли. Разве это не верх идиотизма? Он умирал столько раз, обычно это было более-менее добровольно, но теперь... Теперь ему не хотелось. Жить тоже не хотелось, но, боже, он готов был прожить ещё хоть пару минут, только чтобы перерезать глотку той... той суке. У него кончились оскорбления. Никогда он ещё не испытывал подобное чувство. Желание жить ради мести. Разве это не любопытно? Он медленно сел, прижимая руку к собственному горлу, безуспешно пытаясь остановить кровь. Но, на самом деле, плевать. Он не знал точно, как ему удалось встать, как получилось подняться вверх. Он только знал, что когда сумасшедшая мразь набросилась на него, нож проткнул ему ладонь, а не шею. Наконец он смог ухмыльнуться в ответ. Разве это не самая человечная вещь, которую он когда-либо делал? Месть. Раньше это слово было ему чуждо. Кажется, жизнь без ДНК ангела в крови даёт свои плюсы. Когда он тянул к ней свои окровавленные руки, когда сжимал её бледную шею, когда она пыталась вырваться, отчаянно брыкалась, но не могла отцепить его пальцы от своей глотки, он не испытывал ни вины, ни облегчения. Когда послышался неприятный хруст шейных позвонков, когда зазвенел ужасный крик, мужской и женский, когда в спину ему вонзилось что-то острое, снова и снова пронзая его плоть, он не испытывал ничего, ни счастья, ни ненависти. Смотря на перекошенную личину Гасай, он не испытывал к ней жалости. Наверное, это плохо. Быть таким бессердечным. Синдзи бы это не понравилось. Но его здесь нет. Он прожил свою счастливую жизнь и умер в глубокой старости с улыбкой на лице. Цикл должен был прерваться. Каору должен был умереть. Но, кажется, что-то пошло не так. Душу первородного ангела ещё сложнее разбить, чем он изначально полагал. Поэтому, наверное, новые боги использовали его спящую сущность в качестве материала для создания куратора. Деус всегда был эксцентричен, даже если его не существовало во времена ангелов, что-то от них в нём осталось. Возможно, он не ожидал, что личность Каору просочится в незапятнанную систему наблюдателя. Возможно, именно этого он и добивался. Какая жалость. А ведь он только начал привыкать к имени Акисэ Ару.