Полынь и пепел

Вкус пепла на губах был вкусом не пепла - вкусом прощания, которое не успели проговорить, которое застряло в горле в то утро, когда за ним пришли, и Мэйсон, не оборачиваясь, бросил через плечо: «Не смей за мной идти», - а Билл не пошёл не потому, что послушался (он никогда не слушался), а потому, что Мэйсон попросил. Попросил - не приказал, и в этой разнице была вся мука, вся сладость, вся отрава их связи: ведьма, которая не склоняла головы ни перед богом, ни перед дьяволом, ни перед смертью, попросила его - демона, бездну, хаос в человеческой коже - остаться. И он остался. И теперь ел пепел, потому что это было единственное, что от просьбы осталось. Ночь над площадью стояла такая, какие бывают только после казни, - густая, вязкая, как остывающий жир на сковороде, она не текла, а переваливалась через край горизонта, и звёзды в ней тонули, захлёбывались, гасли одна за другой, словно им было стыдно смотреть вниз. Билл не смотрел вверх. Он смотрел в себя, а там - там было хуже. Там было то, что он таскал за собой уже два года, с тех самых пор, как Мэйсон Пайнс впервые глянул на него не как на полезную тварь из иного мира, а как на нечто, достойное того, чтобы сидеть рядом у очага и молчать. Они много молчали - это было их общее умение, редкое, почти утраченное искусство молчать вдвоём так, чтобы тишина была не пустой, а полной, налитой до краёв тем, что не выскажешь словами, потому что слова - это для людей, для слабых, для тех, кто ещё верит в молитвы и оправдания. Мэйсон не верил ни во что. Кроме, может быть, одного - и это «одно» сейчас стояло на коленях в его пепле и не могло вспомнить, как дышать. Но дышать было и не нужно. Нужно было другое - и Билл поднялся, и движение это было не его, не человеческое, оно шло откуда-то из той части существа, что не имела суставов, не знала усталости, не признавала гравитацию. Тени у его ног зашевелились отдельно, зажили своей жизнью, потянулись к краям площади, как собаки, почуявшие дичь, - а дичь была. В доме с дубовыми ставнями, в доме, где горел жёлтый масляный свет и слышался смех, грубый и сытый, как отрыжка. Инквизиторы праздновали. Их было семеро - по числу смертных грехов, по числу холмов, на которых стоят адские врата, по числу гвоздей, которыми прибивают к кресту, - и они не знали, что праздник уже кончился, что он кончился в тот самый миг, когда первая искра костра коснулась босой ступни Мэйсона, а Мэйсон не закричал. Он так и не закричал - ни разу, ни на секунду, пока пламя жрало его ноги, его живот, его грудь, его волосы, его губы, которые Билл так и не поцеловал ни разу, потому что Мэйсон не позволял, не подпускал, отшучивался колюче и зло, а Билл ждал - ждал, когда ведьма сама решит, сама захочет, сама придёт, но ведьма не пришла, потому что пришли они. Теперь они смеялись. И смех этот был Биллу знаком - он слышал его тысячу раз за тысячу лет, смех тех, кто убивает с чистыми руками, с молитвой на устах, с терновым венком на голове, который колет не их. Он слышал его в каждом веке, в каждой стране, в каждом городе, где жгли, вешали, топили, рвали на куски тех, кто не вписывался в узкую, как гроб, картину мира святош, - и всегда этот смех заканчивался одинаково. Криком. Кровью. Тишиной. Дверь не выдержала даже взгляда. Просто рассыпалась трухой - и не потому, что Билл что-то сделал, а потому, что дерево само поняло: лучше уступить, лучше не стоять на пути у того, что сейчас войдёт. А оно вошло - не в облике демона, нет, Билл держал человеческую форму крепко, до хруста в позвонках, до белых костяшек сжатых кулаков, но тень его, отдельная, самостоятельная, многорукая, текла по стенам, по потолку, по половицам, и в ней было больше правды, чем в том, что стояло на пороге и улыбалось. Инквизиторы замерли. Кубки остановились на полпути ко ртам, молитвы застряли в глотках, и в образовавшейся тишине стало слышно, как где-то далеко, на болоте, кричит выпь - протяжно, хрипло, как будто сама земля стонет. Билл ничего не говорил. Слова были не нужны. Он просто стоял и смотрел - и каждый, на кого падал его золотой, беззрачковый, нечеловеческий взгляд, видел не демона, не гостя, не мстителя, а себя. Себя - но без кожи. Без оправданий. Без той лжи, в которую кутаются люди, чтобы не замёрзнуть от ужаса перед тем, что они творят. Себя - голого, чёрного, гнилого изнутри, с сердцем, похожим на ком слипшейся золы. Первый захрипел. Второй попытался бежать и запутался в собственной рясе, упал, пополз, оставляя на половицах мокрый след - не крови ещё, мочи. Третий схватился за распятие и начал читать молитву, но слова путались, выворачивались наизнанку, становились проклятием, и он замолчал на полуслове, потому что понял: бог не здесь. Бог никогда не был здесь. Здесь - только демон, только пепел, только то, что приходит за долгами. Билл двинулся вперёд - не шагами, а каким-то скольжением, как будто пространство само подворачивалось под его ноги, не желая мешать. И когда он проходил мимо свечей, их пламя гасло, сворачивалось в чёрные бутоны и оседало копотью на стол. Тьма сгущалась. Тени размножались. И в этой тьме, в этом шелесте, в этом запахе страха, который был гуще ладана, началось то, для чего нет названия в человеческом языке, но что люди называют «смерть». Только это была не смерть. Смерть - это быстро, это милосердно, это то, что Мэйсон получил в конце, когда огонь добрался до лёгких и дышать стало нечем. А то, что началось сейчас, было долгим, как вечность, тёмным, как бездна, и справедливым, как нож. Каждый из семерых получил ровно столько боли, сколько мог вынести, прежде чем рассудок лопнет, как перетянутая струна, - а потом ещё немного. Ещё столько же. Ещё столько, сколько Мэйсон терпел, пока горел. Билл не торопился. Он смотрел. Слушал. Впитывал. И когда последний, главный, толстый, с багровым лицом и глазами-маслинами, захрипел и обмяк, перестав быть человеком, став просто мясом, просто вещью, просто отходом, - тогда Билл выдохнул. И с выдохом из него вышло что-то, что не было воздухом: может быть, тень надежды, может быть, остаток сомнения, может быть, та крошечная, ничтожная часть, которая ещё цеплялась за мысль, что месть ничего не исправит. Исправит. Не исправит. Какая разница. Кровь инквизиторов, смешанная с пролитым вином, стояла лужами на полу, и в этих лужах отражались тени - уже не Билловы, чьи-то другие, старые, что жили в этом доме до того, как сюда въехали святоши. Билл опустился на колени - в который раз за эту ночь? - и пальцем, тем самым, которым Мэйсон когда-то водил по его ладони, рисуя невидимые знаки, начал чертить на половицах символы. Не те, что знают люди. Не те, что записаны в гримуарах. Те, что старше письменности, старше речи, старше самого понятия «знак». Те, что идут не из памяти - из голода. Из нужды. Из того воя, что стоял внутри Билла с того самого мига, как пламя лизнуло ступни Мэйсона, и не затихал, а только нарастал, наслаивался, становился плотнее, пока не превратился в беззвучный, неостановимый гул. Кровь была тёплой, почти горячей, и пахла железом. Билл макал в неё палец и водил по дереву, и линии выходили неровными, пульсирующими, живыми. Они не засыхали - они двигались, дышали, сплетались друг с другом, как корни, как черви, как вены на шее человека, который только что проснулся от кошмара и ещё не понял, что кошмар - это явь. Он не читал заклинаний - он не верил в заклинания. Он просто звал. Не словами - всем собой. Каждой каплей украденной крови, каждым осколком собранного пепла, каждым воспоминанием, которое он носил в себе, как носят заразу. Вот - изгиб шеи. Вот - родинка под левым ухом. Вот - холодные пальцы на запястье, три часа ночи, дождь, жабы. Вот - улыбка, которая не была улыбкой, а была тенью улыбки, намёком, обещанием, которое Мэйсон так и не дал, но которое Билл всё равно считал своим. Вот. Вот. Вот. В какой-то момент - когда именно, Билл не заметил, время больше не текло, оно стояло студнем, дрожало, не решаясь двигаться дальше, - линии на полу замкнулись. Пентаграмма - или то, что было ею в этой вселенной, - вспыхнула не светом, а тьмой: чёрным сиянием, которое не освещало, а наоборот, высасывало свет из комнаты, из дома, из самой ночи, оставляя только контур, только край, только границу между тем, что есть, и тем, чего быть не должно, но сейчас будет. В центре пентаграммы воздух задрожал, пошёл рябью, как вода над глубоким омутом, где прячется что-то большое и голодное. Запахло полынью - резко, сильно, до слёз, которые не лились, но стояли в глазах, отказываясь падать. Полынью, которой неоткуда было взяться в этом доме, в этом городе, в этом мире, - но она была. Она росла только у их лачуги, и Мэйсон сажал её каждый год, хотя она всходила сама, а он всё равно сажал, потому что это было его растение, его запах, его метка на земле, которая говорила: «Здесь живу я, а вы - пошли вон». Теперь метка возвращалась. Вместе с ним. Пепел в мешочке на поясе Билла стал горячим - не просто тёплым, как раньше, а обжигающим, прожигающим ткань, кожу, мышцы, добирающимся до того, что лежало под. Билл развязал мешочек дрожащими пальцами - дрожащими, демон, тысячелетняя бездна, дрожал, как осиновый лист, как последний трус, как человек, - и высыпал содержимое в центр пентаграммы. Пепел, угли, клок обгоревших волос, который он нашёл на камне и не смог опознать, но знал - его. Всё это пало в чёрное сияние и не упало - зависло, закружилось, начало сплетаться, соединяться, расти. Сначала - кости. Не жёлтые, не мёртвые - серебряные, лунные, украденные у неба, которое так и не заплакало над костром. Они возникали из ничего, из тьмы, из того, что Билл принёс в себе и выплеснул сейчас в этот круг, как выплёвывают яд. Затем - мышцы, сухожилия, нити нервов, свитые из теней, из дыма, из запаха полыни и гари. Затем - кожа, бледная, как фарфор, с сеткой чёрных вен, что пульсировали в такт чему-то неслышимому, но живому. И наконец - глаза. Они открылись не сразу, а когда открылись, то были не карими. Алыми. Цвета запёкшейся крови, цвета того, что уже не вернуть, но можно воссоздать заново. В них горел свой собственный свет - не демонический, не человеческий, не божественный, а тот, что бывает только у тех, кто однажды уже умирал и не собирается умирать снова. Мэйсон Пайнс стоял в центре пентаграммы - не человек, не дух, не демон. Нечто, чему ещё не придумали имени. На его горле алел шрам от верёвки - но теперь он походил не на рану, а на ожерелье, на драгоценность, на знак отличия. Одежды не было - тени сами обвились вокруг его тела, прикрывая, защищая, признавая своим. Он был бос, и там, где его ступни касались пола, дерево чернело и трескалось, выпуская тонкие струйки дыма. Билл не дышал. Вообще. Даже человеческое тело забыло, зачем это нужно. Он просто смотрел - и в золотых глазах его, беззрачковых, бездонных, отражался тот, ради кого он только что убил семерых и разворотил саму реальность. - Долго же ты, - сказал Мэйсон, и голос его звучал как эхо в глубоком колодце, но интонация была та же, хрипловатая, насмешливая, с ленцой. - Я уж думал, так и останусь пеплом. - Ты и был пеплом, - ответил Билл, и собственный его голос показался ему чужим - слишком хриплым, слишком надтреснутым, слишком человеческим. - Я съел тебя. Ты теперь во мне. Навсегда. - Какая гадость, - Мэйсон поморщился, но уголок его рта - бледного, с синеватым отливом - дрогнул в той самой, почти забытой, почти утраченной тени улыбки. - Ты хоть запил чем-нибудь? - Кровью инквизиторов. - Это другое дело. Они замолчали. Молчание это было не пустым - оно было набито до отказа всем, что не требовало слов. Тем, как Мэйсон сделал шаг - первый шаг в новом теле, и походка его изменилась, стала текучей, нечеловечески плавной, как будто он не шёл, а струился сквозь воздух. Тем, как Билл протянул руку и коснулся его лица - скулы, виска, того места под левым ухом, где была родинка, и родинка была на месте, она вернулась, она сохранилась, как сохраняется самое важное. Тем, как пальцы Мэйсона - всё ещё холодные, всё ещё чужие этому миру, всё ещё пахнущие полынью, хотя никакой полыни не было, - легли на запястье Билла и сжали. Не ласково. Не нежно. Просто - крепко, до хруста, до боли, до той грани, где боль становится доказательством реальности. - Ты убил их? - спросил Мэйсон, хотя знал ответ. - Семерых. - Мало. - Я знаю, - Билл перевернул ладонь, переплёл их пальцы, и от этого жеста веяло чем-то древним, чем-то из тех времён, когда ни богов, ни людей, ни инквизиторов ещё не было, а была только тьма и то, что в ней водилось. - Поэтому мы убьём остальных. Весь город. Всех, кто смотрел. Всех, кто молчал. Всех, кто радовался, пока ты горел. Всех. На лице Мэйсона проступила улыбка - на этот раз полная, настоящая, не тень, не намёк, а та самая, что пугала людей до мокрых штанов, та самая, за которую его и ненавидели, за которую и сожгли. Улыбка ведьмы, которая знает: прощения нет, и не надо, и никогда не было нужно. - Тогда какого чёрта мы всё ещё здесь? - сказал он, и в алом взгляде его полыхнул голод - тот самый, что зеркально отражался в золотых глазах Билла. Голод, который не утолить ничем, кроме огня. Кроме криков. Кроме пепла. Они вышли в ночь - но не через дверь, дверь была скучна, дверь была для смертных. Они вышли сквозь стену, которая расступилась перед ними, как вода, как дым, как всё, что знает своё место. Болото молчало. Город впереди ещё горел огнями - жёлтыми, масляными, живыми, - но это была ненадолго. Мэйсон остановился на краю площади, на том самом месте, где ещё недавно стоял его костёр. Посмотрел на дома, на ставни, на колокольню с перевёрнутым крестом, на мостовую, по которой ходили люди, что плевали в него, пока его вели на казнь. И ничего не сказал. Просто поднял руку - бледную, с чёрными венами, - и сжал пальцы в кулак. Первый дом вспыхнул беззвучно - просто взял и загорелся синим, потусторонним пламенем, которое не давало дыма, а только жрало, жрало, жрало, превращая дерево и камень в ничто. За ним - второй. Третий. Улица превратилась в коридор из огня, и в этом коридоре закричали люди - те самые, что молчали, те самые, что смотрели, те самые, что приносили хворост, потому что инквизиторы велели, а инквизиторам не отказывают. - Красиво, - сказал Мэйсон задумчиво, и в голосе его не было ни радости, ни печали, ни злорадства - только спокойное, холодное удовлетворение, как у того, кто закончил долгую, муторную работу и теперь смотрит на результат. - Ты знаешь, я ведь проклял их. Прямо там, на костре, пока горел. Я сказал: «Вы все сдохнете. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год. Но сдохнете все, и ваши дети, и дети ваших детей». И знаешь что? - Что? - Билл стоял рядом, и его тень - огромная, многорукая, рогатая - накрывала всю площадь, весь город, весь этот жалкий, обречённый клочок земли. - Они смеялись, - Мэйсон повернул голову и посмотрел на Билла своими алыми, запёкшимися глазами. - Они смеялись, Билл. Теперь смеюсь я. И он рассмеялся - хрипло, низко, страшно, - и смех этот подхватило пламя, и крики людей, и треск рушащихся балок, и гул колокола, который упал с колокольни и разбился о мостовую с таким звуком, будто сама земля охнула. Они пошли через город - не спеша, рука в руке, и там, где они проходили, реальность ломалась, как гнилая фанера. Камни плавились. Деревья выворачивались корнями вверх. Небо сворачивалось в свиток, и сквозь дыры в нём глядело что-то, чему не было названия, что-то, что жило там всегда и ждало, пока его впустят. Их тени сливались в одну - громадную, многокрылую, - и эта тень танцевала на стенах рушащихся домов, и танец её был прекрасен, как конец всего. Они дошли до рыночной площади - той самой, где всё началось, где Мэйсон стоял со связанными руками и смотрел в толпу с презрением, которое не смог выжечь даже огонь. Теперь здесь не было толпы - только пепел, только камни, только огонь, который перекинулся на лавки, на телеги, на виселицу, которую не успели разобрать после последней казни. Билл остановился. Потянул Мэйсона за руку - нежно, почти робко, не как демон, не как бездна, а как тот, кто боится, что ему откажут. Мэйсон обернулся. Алые глаза встретились с золотыми. - Ты обещал мне танец, - сказал Мэйсон, и в его голосе прорезалось что-то, чего Билл никогда раньше не слышал. Не насмешка. Не горечь. Что-то другое, тихое, спрятанное глубоко, как вода под толщей льда. - Ещё тогда. До всего этого. Ты сказал: «Когда закончим, станцуем». Я помню. - Я тоже помню, - Билл поднёс его холодную, фарфоровую руку к своим губам - губам, на которых всё ещё был вкус пепла, вкус Мэйсона, вкус конца и начала. - Я никогда ничего не забываю. Особенно то, что обещал тебе. Музыки не было - но она была. Она рождалась из треска огня, из стона падающих балок, из воя ветра в пустых глазницах окон, из хруста костей под ногами. Медленная, тягучая, в ритме три четверти, она текла сквозь разрушенный город, как вода сквозь пальцы, и под эту музыку они закружились. Билл вёл, придерживая Мэйсона за талию, Мэйсон следовал с той же мрачной грацией, что была у него при жизни, но теперь усиленной, умноженной, превращённой в нечто запредельное. Их тени на стенах - две в одной - вторили им, и в их движениях было что-то, от чего у случайного свидетеля, если бы таковой нашёлся, остановилось бы сердце: не от страха, а от невозможной, немыслимой красоты. Вальс на костях. Вальс на пепле. Вальс на обломках мира, который сам вырыл себе могилу. Мэйсон запрокинул голову, глядя в багровое, изодранное небо, и волосы его - шатеновые с пепельной проседью - рассыпались по плечам. Он смеялся, и смех этот был музыкой не хуже треска пламени. Билл смотрел на него - на ямочку между ключицами, на шрам от верёвки, похожий на ожерелье, на алые глаза, в которых отражался горящий город, - и чувствовал не радость, не торжество, а нечто гораздо более глубокое, более тёмное, более страшное. Он чувствовал покой. Тот самый, которого не знал никогда. Тот самый, который приходит только тогда, когда терять больше нечего, потому что всё уже потеряно, а потом - найдено заново. - Смерть инквизиторам, - прошептал Мэйсон ему в плечо, не переставая кружиться. - Смерть, - эхом отозвался Билл, притягивая его ближе, так близко, что между их телами не осталось воздуха. - Всему миру, который тебя тронул. - Ты всегда был жадным, - Мэйсон улыбнулся, и улыбка эта была той самой, первой, человеческой, сохранённой где-то под слоями пепла и ярости. - Но мне это нравилось. Мне это нравилось с самого начала, с первой нашей встречи, когда ты сказал, что сделка будет стоить мне души, а я ответил: «Душа мне не нужна, забирай, но взамен ты останешься со мной навсегда». И ты остался. - Я остался, - подтвердил Билл, и это было не слово - это была клятва. Самая страшная из всех, что он когда-либо давал. Рассвет не наступил. Не потому, что солнце не взошло - оно взошло, но над этим местом, над этой чёрной пустошью, в которую превратился город, оно проходило насквозь, не оставляя тени, не давая тепла. Потому что здесь больше не было ничего, что могло бы принять свет. Только двое, что кружились в вальсе на обломках, и музыка их была громче солнца, громче бога, громче самой смерти. А потом музыка кончилась. И они остались стоять посреди ничего - демон и его ведьма, перерождённая в пламени мести, двое, которые не боялись ни ада, ни небес, ни пустоты. Двое, которые выбрали друг друга - не по доброте, не по слабости, а потому что только так и могло быть. Потому что только чудовище может вынести любовь другого чудовища и не разбиться. Потому что только демон может воскресить ведьму, а ведьма - принять это и не простить. И мир вокруг них лежал в руинах, и пепел падал с неба, как чёрный снег, и где-то вдалеке, за болотами, за лесами, за горами, другие инквизиторы в других городах ещё читали свои молитвы, ещё жгли свои костры, ещё думали, что они в безопасности. Они ошибались.