Новая ветвь

К концу недели после суда Гермиона перестала различать дни. Они не проходили — просачивались сквозь неё, как вода сквозь трещину в камне. Утро начиналось не с рассвета, а с того, что Скорпиус просыпался и требовал её так уверенно, будто именно он удерживал этот дом от окончательного распада. Гермиона кормила его, меняла, укачивала, позволяла Тикки суетиться вокруг с тёплыми пелёнками и бутылочками, слушала, как Нарцисса негромко отдаёт распоряжения домовикам, и всё время ловила себя на странном ощущении: она не ждала Драко из соседней комнаты. Не оборачивалась на шаги. Не прислушивалась, будто какая-то часть её уже поняла, что он не войдёт, не скажет что-нибудь язвительное, не заберёт Скорпиуса слишком уверенно для человека, который так мало успел быть отцом. Другая часть не понимала ничего. Она иногда смотрела на дверь так долго, что Нарцисса отводила взгляд первой. На седьмой день в Мэнор пришли Гарри, Джинни и Минерва Макгонагалл. Гермиона сама назначила встречу, хотя слово «назначила» казалось нелепым. Как будто речь шла о деловом завтраке, а не о попытке вытащить её мужа из Азкабана раньше, чем Скорпиус научится говорить целыми предложениями. Она отправила Гарри короткое письмо на второй день после суда, потом ещё одно — профессору Макгонагалл. Никаких просьб о сочувствии. Никаких длинных объяснений. Только дата, время и фраза, которую она переписывала трижды, пока не оставила самой сухой: мне нужна ваша помощь. Гарри вышел из камина первым. За ним почти сразу появилась Джинни, и Гермиона почему-то сначала заметила не её лицо, а волосы — слишком яркие для Мэнора, для этих тяжёлых штор, для тёмного дерева, для серебряных рам на портретах. Рыжий цвет в этом доме выглядел как вызов. Как что-то живое, пришедшее туда, где всё слишком долго училось быть холодным. — Гермиона, — сказала Джинни и обняла её прежде, чем Гермиона успела решить, готова ли к этому. Она не была готова. Именно поэтому едва не расплакалась. Джинни держала крепко, по-настоящему, не как человека, которого боятся сломать, а как подругу, которую слишком долго не могли обнять. Гермиона уткнулась ей в плечо и на секунду почувствовала запах другого дома: мыла, каминного дыма, чего-то детского и сладкого. — Я так за тебя переживала, — прошептала Джинни. — Мерлин, Гермиона, если бы ты знала. Гермиона отстранилась не сразу. Ей было стыдно за то, как сильно хотелось остаться в этом объятии ещё на несколько секунд, будто Джинни могла своим теплом закрыть все дыры, образовавшиеся за последний год. Год. Она не видела Джинни почти год. За это время Джинни успела стать матерью, а Гермиона — получить проклятие, стать женой Малфоя, родить сына, похоронить Люциуса, пережить этот чертов суд. Мир обладал отвратительным чувством юмора: он умел укладывать невозможные вещи в обычные календарные сроки. — Джеймс? — спросила Гермиона, потому что ей нужно было сказать хоть что-то нормальное. Лицо Джинни смягчилось. — Он с Молли, всё хорошо. Потом она посмотрела на Гарри. Он стоял чуть позади Джинни, неловкий и напряжённый, как человек, которому одновременно хотелось броситься вперёд и держать дистанцию, чтобы не причинить ещё больше боли. Гермиона сама шагнула к нему. Гарри обнял её молча, и в этом молчании было больше, чем в любом письме. — Как Рон? — спросила она тихо, когда отстранилась. Джинни и Гарри переглянулись слишком быстро. — Ничего, — сказала Джинни. — Всё с ним будет нормально. Это была не совсем правда. Или не вся правда. Но Гермиона кивнула, принимая её, потому что в этой комнате и без того было достаточно вещей, которые невозможно было вынести до конца. Макгонагалл появилась последней, сухая, прямая, в тёмной мантии, с дорожной пылью на подоле и выражением лица, которое Гермиона помнила с первого курса. Профессор посмотрела сначала на неё, потом на Нарциссу, потом на Скорпиуса, которого Тикки как раз принесла из детской, и её губы дрогнули — не в улыбке, нет, но в чём-то слишком человеческом для прежней Минервы Макгонагалл. Они сели в малой гостиной, где Нарцисса приказала убрать всё лишнее со стола, оставив только чай, пергаменты и несколько тяжёлых томов из библиотеки Люциуса. Это тоже было странно: сидеть под портретами Малфоев с Гарри Поттером, Джинни Уизли и Минервой Макгонагалл, обсуждая, как спасти Драко Малфоя от приговора Министерства. В другой жизни Гермиона рассмеялась бы. В этой — только развернула копию судебного решения. — Официальная апелляция, — сказала Макгонагалл после того, как прочла документ дважды. — Это первый путь. Гарри тут же покачал головой. — Она не даст результата. Не сейчас. Визенгамот не признает, что ошибся через неделю после процесса. Особенно по делу Малфоя. — Значит, нужно искать процессуальное нарушение, — возразила Макгонагалл. — Неполный учёт обстоятельств, давление общественного мнения, конфликт политического интереса. — Всё это правда, — сказал Гарри устало. — И всё это они похоронят в бумагах на месяцы. Может быть, на годы. Гермиона слушала их, глядя на строки приговора. Укрывательство Люциуса Малфоя. Осталось то, что невозможно было отрицать, потому что Драко действительно укрывал отца. Только суд назвал это преступлением и отказался смотреть, зачем он это сделал. — Апелляция не нужна, — сказала она. Все посмотрели на неё. Скорпиус что-то забормотал у Джинни на руках, но Гермиона не отвела взгляда от Гарри. — Не обычная. Гарри прав. Они утопят её в сроках, комиссиях и формулировках. Нам нужен не Визенгамот. Макгонагалл чуть прищурилась. Гермиона медленно сложила приговор. — Кингсли, — сказала она. — Кто, если не министр магии, может признать, что закон выполнили, но справедливость — нет? — Я не думаю, что… — начала Минерва. — У нас больше нет вариантов, — перебила Гермиона. Резко. Неприлично резко, учитывая, кто сидел перед ней. Где-то в глубине сознания прежняя Гермиона, отличница с прямой спиной и болезненной потребностью уважать учителей, вздрогнула от ужаса. Но эта прежняя Гермиона давно бы не пережила половины того, что пришлось пережить нынешней. — Простите, — добавила она уже тише, но не мягче. — Я понимаю, что это звучит безнадёжно. Я понимаю, что министр не захочет вмешиваться, понимаю, что Малфой — последняя фамилия, из-за которой Кингсли захочет рисковать собственной репутацией. Но официальная апелляция займёт месяцы. Может быть, больше. Они будут перекладывать пергаменты из одной папки в другую, пока Скорпиус научится ходить, говорить и спрашивать, где его отец. Джинни опустила взгляд на ребёнка. Скорпиус заинтересованно тянулся к пуговице на её кардигане, сжимая маленькие пальцы так сосредоточенно, будто от этого зависело не меньше, чем от всех взрослых разговоров вокруг. Рыжая прядь упала Джинни на щёку, и Гермиона вдруг увидела, как сильно она изменилась. Не внешне даже. В ней появилась та особая внимательность к младенцам, которой раньше не было; движение плеча, наклон головы, привычка машинально придерживать затылок ребёнка, даже когда он уже лежал удобно. — Нам нужно убедить его, — продолжила она. — Не оправдать Драко. Не просить милости. Я не собираюсь стоять перед Кингсли и говорить, что мой муж ничего не сделал. Он сделал. Он укрывал Люциуса. Но суд назвал это помощью преступнику и поставил точку. А это была не точка. Это был контекст, который они отказались читать. Гарри откинулся на спинку кресла, провёл ладонью по лицу и снял очки. Без них он выглядел младше. — Вы сможете назначить нам встречу? — спросил Гарри. Он смотрел на Макгонагалл уже иначе. Без сомнения. С той самой решимостью, которая иногда пугала Гермиону ещё во время войны: Гарри мог долго колебаться, злиться, не верить, но если в нём наконец что-то вставало на место, он шёл до конца. Макгонагалл сложила руки на коленях. — Я постараюсь. — Спасибо, — сказала Нарцисса. — Не благодарите меня раньше времени, миссис Малфой. Если министр согласится принять вас, у вас будет всего одна попытка. Гермиона опустила взгляд на приговор. Пять лет. Чернила всё ещё выглядели сухими и окончательными. Она положила ладонь поверх пергамента. — Тогда нам должно хватить одной. Макгонагалл написала через два дня. Почерк на конверте был строгий, ровный. Завтра. Одиннадцать утра. Кабинет министра. Гермиона прочла записку трижды, потом ещё раз, потому что мозг отказывался складывать эти слова в реальность. Утром она приняла успокаивающее зелье, но сердце всё равно билось слишком быстро, пальцы холодели, а горло сжималось так, будто организм заранее пытался помешать ей говорить. Нарцисса наблюдала за ней из кресла у камина, держа Скорпиуса на руках. Мальчик был сонный, тёплый, недовольный тем, что его разбудили раньше привычного, и хмурился так похоже на Драко. — Мне пора, — сказала она. Нарцисса кивнула. Гермиона наклонилась к сыну и поцеловала его в лоб. Потом в щёку. Потом ещё раз — в маленькую складку у виска, туда, где кожа пахла молоком, сном и чем-то настолько живым. — Я скоро вернусь, — прошептала она. Министерство встретило её слишком ярким светом. Гарри шёл рядом, и это помогало меньше, чем она рассчитывала. Он ничего не говорил. Только держался чуть ближе, чем обычно, будто готов был закрыть её собой от взглядов, если они вдруг станут материальными. Гермиона была ему за это благодарна и одновременно злилась, потому что не хотела выглядеть человеком, которого нужно защищать в коридорах Министерства. Они поднялись на лифте, прошли через два коридора, где стены были слишком чистыми, а портреты — слишком внимательными, и остановились перед дверью приёмной министра магии. Гермиона почувствовала, как зелье окончательно сдалось. Все его обещания спокойствия рассыпались где-то под рёбрами, оставив только сухость во рту и странную лёгкость в коленях. Она вдохнула. Драко бы усмехнулся. Наверное, сказал бы что-нибудь про то, что Грейнджер, идущая спорить с министром, выглядит опаснее половины заключённых Азкабана. Или не сказал бы ничего. Просто поправил бы на ней мантию так, будто имел на это право. Гермиона выпрямилась. Пожилая секретарь за столом подняла на них глаза. На табличке значилось: Офелия Брейдвуд. У женщины были седые волосы, собранные в тугой узел, сухие пальцы и выражение лица человека, который пережил не одного министра и давно перестал впечатляться чужими трагедиями. — Мистер Поттер. Миссис Малфой, — произнесла она холодно. Офелия посмотрела в журнал, хотя наверняка знала их имена и время встречи наизусть, затем поднялась и открыла дверь в кабинет. — Министр ждёт. Кингсли стоял у окна. Это сразу выбило Гермиону из приготовленной речи. Она ожидала увидеть его за столом, с бумагами, с официальным выражением лица, в позе человека, который собирается отказать мягко и долго. Но он стоял спиной к ним, высокий, неподвижный, и на несколько секунд показался не министром, а тем самым Кингсли, с которым они пережили войну. Человеком из Ордена. Человеком, который знал, как пахнет страх до победы и как странно пусто становится после неё. — Гарри. Гермиона, — сказал он. — Проходите. На столе уже стоял чай. Три чашки, сахар, молоко. Это было так буднично, что Гермионе захотелось почти рассмеяться. Люди в Министерстве, кажется, искренне верили, что любой разговор можно сделать менее страшным, если поставить рядом фарфор. — Чаю? — спросил Кингсли. Гермиона покачала головой. Гарри тоже отказался. Она села, положила руки на колени и почувствовала, как ногти сразу впились в ладони. Речь была готова. Сухая, точная, выстроенная по пунктам. Не просьба. Обоснование. Не милость. Пересмотр меры наказания. Она открыла рот. — Я знаю, зачем вы пришли, — сказал Кингсли. Гермиона замерла. Кингсли сел напротив, не за столом, а в кресле, почти на равных. Но “почти” в этой комнате значило слишком много. — Я понимаю, Гермиона, — продолжил он. — Больше, чем вы думаете. И я знаю, что мы все в какой-то степени причастны к тому, что произошло с мистером Малфоем. Она не сразу поняла. Кингсли посмотрел на Гарри, потом снова на неё. — Это мы вовлекли его в ту цепочку решений, которая в итоге привела его туда, где он сейчас находится. Это не снимает с него вины. Но делает всё сложнее, чем хотелось бы тем, кто любит простые приговоры. Гермиона боялась вдохнуть. — Я обдумывал, что можно сделать, — сказал он. — С момента суда. У неё дрогнули пальцы. С момента суда. — Единственное, что я могу предложить, — закрытое слушание. Не повторный суд. Не отмену приговора. Пересмотр меры наказания с участием особых членов Визенгамота и представителей Министерства, которые не были вовлечены в первое заседание напрямую. Гермиона всё ещё молчала. Её речь, вся прекрасная, выверенная, нужная речь, которую она собирала два дня, вдруг оказалась бесполезной. Кингсли уже сказал то, ради чего она пришла. Сказал сам. Без давления. Без того, чтобы ей пришлось выкладывать перед ним Скорпиуса, Люциуса, Драко и собственную боль, как доказательства на стол. — Это лучшее, на что можно надеяться, — произнёс он тише. — И даже это будет непросто. Гермиона поднялась так резко, что чашка на столе звякнула о блюдце. Кингсли тоже начал вставать, но не успел — она обошла маленький столик и обняла его. Крепко, почти отчаянно, как не обнимала, наверное, со времён войны, когда благодарность ещё была простой и не требовала юридических формулировок. Он застыл. Гермиона чувствовала это. Как он не ожидал. Как на секунду министр магии совершенно не знал, что делать с женщиной, которая только что пришла бороться за Драко Малфоя и вдруг вцепилась в него, будто он дал ей не процедуру, а воздух. Потом Кингсли осторожно положил ладонь ей на плечо. — Спасибо, — сказала она хрипло. — Спасибо вам. Правда. Спасибо. Слова были глупыми. Маленькими. Недостаточными. Но других не было. Гарри смотрел в сторону окна, будто давал ей возможность не стыдиться. Кингсли мягко отстранил её. Теперь перед ней снова был министр. — Я напишу, когда всё устрою, — сказал он. — До тех пор ничего не предпринимайте. И никому не говорите. Гермиона кивнула. Впервые за неделю ей показалось, что пять лет — не окончательная цифра. Что чернила ещё можно смазать. Что приговор, лежащий в Мэноре на столе, не был камнем. Пока — дверью. И кто-то наконец согласился её открыть.