Тотальная непруха Сакуры Харуно.

      Бывает ведь как: вцепишься в мечту мёртвой хваткой, а она — шмыг! — и рассыпается песком сквозь пальцы. Ну, один раз переживёшь, три-четыре — тоже не смертельно. Но когда не то чтобы попытку, а самый робкий, едва заметный намёк на неё рубят на корню с каким-то садистским удовольствием… Вы уж простите, но это уже решительно не в какие ворота.       Особенно если на кону — та самая, годами взращиваемая влюблённость. То кроткое, непокорное, эпохальное чувство, ради которого поэты всех времён рвали навзрыд струны и скупали охапкой чернила. Сакура носила его в себе так долго, что при одном лишь приближении объекта её мечт мир начинал уходить из-под ног мягким, предательским слоем, затягивая ее в пучину сладости и фантазий. Она чувствовала, как заливается маковым румянцем, как немеют пальцы, как тело превращается в статую, пока Саске привычным взглядом фигурально испепелял каждого, кто рисковал встать у него на пути — учителей, к слову, в том числе.       Пора было действовать. Без отлагательств. Но вы в курсе, каково это: когда твой загадочный, неразговорчивый одноклассник — то ли к счастью, то ли к роковому несчастью — ещё и абсолютно, демонстративно равнодушен ко всему, что вокруг него? Если не в курсе — поясню: это знатный такой отстой.       И чтобы собрать разбегающиеся мысли в кулак и высечь из своего девичьего сердца хоть капельку надежды, Сакура не нашла ничего надёжнее, чем выпросить простого, житейского женского совета.       Начала она издалека, вечером, под аккомпанемент чайных чашек. У них с мамой был негласный ритуал: если нужно обсудить что-то этакое, не сплетни, конечно, но вроде того, они задерживались на кухне, наливали себе по чашке и делали вид, что просто пьют чай, а меж тем делились всяким-разным.        Сакура уселась по-турецки перед маленьким японским деревянным чайным столиком, обхватив пальцами тоненький голубой фарфор, в котором плескался бледно-зелёный настой, и нарочито удивлённо вытянула личико, вот будто только сейчас вспомнила: — Мамочка, представляешь, Ино… — она выдержала паузу, словно сама не могла поверить, видя, что ее слова возымели эффект, — влюбилась в Рок Ли! Я её такой никогда не видела. У неё все мысли только о нём. Говорю: «Давай погуляем», а она нет да нет! Ждёт, наверное, пока он ей признается, что ли, или погулять позовет хотя бы.        Брехня была чистейшей, прозрачной, как горный ручей. Ино, прости. Но требовалось зайти с козырей: ошарашить маму странной, почти невозможной парой, чтобы на этом фоне её собственная влюблённость выглядела скромнее, приземистее, а главное — понятнее. Сакура притворно прикрыла глаза и сделала маленький глоток, чтобы не выдать себя предательским блеском во взгляде.       Мама сделала ровно то же самое: глотнула, поставила чашку, а потом выдала такое, от чего брови дочери поползли стремительно вверх.  — Какая умница, наша Ино! — голос матери звенел от неприкрытого одобрения, она так Сакуру не хвалила за первое место в школьном забеге, — Такой трудолюбивый мальчик. Более достойной партии в вашем классе я, честно говоря, и не припомню.       И тут короткий, незаметный, но ощутимый упрекающий взгляд исподлобья метнулся в Сакуру, как маленькая колючая иголочка. Девушка съёжилась, но снаружи даже бровью не повела: всё та же дружелюбная, выверенная годами «правильная улыбка для мамы».  — Нет абсолютно ничего плохого в том, что он пока не обращает на неё внимания, — продолжила женщина, приподнимая рукава кофты, словно собралась сейчас руками что-то делать, — Он же учится! Тренируется! У мальчика цели, Сакура.       Она плавно отодвинула чашку на столик, оглянулась через плечо — не слышит ли муж — и вдруг подалась вперёд. Приложила ладонь к губам козырьком в сторону, где был выход из комнаты, понизила голос до заговорщического шёпота:  — У нас, знаешь, стереотипы были. А вы — новое поколение, так что я тебе так скажу: девушка может и первая признаться.       Она тут же отпрянула, подмигнула и вернула лицу то же мягкое, умиротворённое выражение, хотя одна бровь так и застыла насмешливой галочкой вверх. — Нет, это, конечно, не совсем… ну, традиционно. Но если мальчик хороший — почему нет? — И я о том же, — Сакура чуть поперхнулась чаем, подавив истеричный смешок. — Рок Ли — отличный мальчик. Надеюсь, у них с Ино всё сложится. — Не сомневайся! — мама аж засияла, когда дочка поддержала её, суетливо зажестикулировала,— Вместе блестяще закончат школу, поступят в хорошие высшие учебные заведения, найдут работу, сыграют свадьбу, родят…       Слова матери давили на виски. У Сакуры вдруг перехватило горло, внутри встал тугой, колючий ком, и она уже представляла под эти слова не то Ино Ямадзаки с Рок Ли, не то ее саму, Сакуру, с ним, не то Саске с Ино, не то…  — Мне… — выдохнула она, потупившись, и это был чистейший, неподдельный стыд, — Мне ведь тоже кое-кто нравится. Тоже из класса.       Мама напряглась. Это было едва заметно — легчайшее движение острых плеч, руки расслабились, легли на стол. Её взгляд, до этого рассеянный и несколько мечтательный, вдруг стал цепким, чуть ли не охотничьим, и именно он вцепился в смущённую дочь. Женщина мягко улыбнулась, положила тёплую ладонь поверх дрожащей руки Сакуры, чуть поддерживающе сжала: — В кого же, милая?       Сакура набрала в лёгкие до отказа воздуха — целую грудь, до самого дна. Подняла глаза на мать и выпалила быстро, чтобы не успеть передумать: — Саске Учиха.       А потом прикусила губу.       Мамина ладонь не дрогнула, не отдёрнулась, и лицо осталось тем же — родным, мягким, с тёплыми морщинками в уголках глаз, но что-то внутри него неотвратно изменилось. Может быть, брови заострились, может быть, в зрачках промелькнула та самая раздраженная нотка, когда родитель уж точно знает, как лучше, а ребенок всё о том же, а, может, мама просто сжала челюсти слишком сильно, вдруг зуб заболел какой…?  — Тоже очень хороший мальчик, — кивнула она наконец после выдержанной паузы всё с той же улыбкой, — Немножко… такой, да. Неразговорчивый. С нами вот почему-то не здоровается.       Она нервно хихикнула, щёлкнула ногтем по чашке и вдруг запричитала как бы в сторону, будто переводя тему: — Но зато учится же хорошо? И ты, Сакура, бери с него пример. Учись. Это очень, очень важно, иногда даже можно ради цели и чем-то пожертвовать.        И всё? То есть Ино — признавайся, да что уж там — выходи замуж за бровастого, который вообще-то за самой Сакурой-то и бегает, как привязанный, а ей, видите ли, учись!       В ход пошла тяжелая артиллерия. Калибр, конечно, впечатлял, а риск был похлеще, чем просто странный взгляд матери по утрам и чуть более назойливое «Как там в школе?» по вечерам. Её могли — нет, не так: её обязательно бы — подняли бы на смех. Прямо в том самом классе, где ничего не подозревающий Саске будет обыденно бороться с надоедливым Наруто, которому постоянно что-то от него нужно, как мухе от арбуза. А самое страшное: насмешки могли размазать её шансы на успех в ноль, если не больше, не в отрицательную степень, так как они могут пробить не одно дно в их предполагаемых отношениях.        Поэтому следующая попытка требовала железных нервов.       После прогулки по магазинам — с обязательным зависанием у витрин, перебиранием брелоков и примеркой заколок, которые обеим в итоге оказались не нужны уже после 2-ух дней после покупки  — Ино и Сакура неторопливо возвращались к своим домам. Вечерние улицы были залиты первыми, робкими весенними лучами заходящего солнца, и золотистая пыльца повисала в воздухе, словно кто-то невидимка рассыпал над городом кружевное крошево янтаря. Подруги беседовали о пустяках: о новой учительнице, о том, что пора уезжать из города и бороздить необъятные просторы страны, и о том, не пора ли сменить цвет волос. Ямадзаки, разумеется, не была посвящена в романтические стратегии своей розоволосой подруги и того, что мама Ино скоро, узнав от старшей Харуно, пригласит Рок Ли на семейный ужин. Сакура держала паузу, как сапёр — спичку над пороховой бочкой. — Я признаюсь в чувствах Саске! — выдохнула Сакура, сжимая с усилием лямки бордово-красного портфеля, в который были набиты новенькие миленькие канцелярские принадлежности, — Это будет завтра!        Блондинка без энтузиазма повернулась на подругу, почесала за ухом задумчиво и, опровергая мысли Сакуры о том, что она фыркнет, засмеет ее или что пожестче, та безапелляционно заявила, рубанула прямо ножом:  — Оно того не стоит. — В смысле не стоит?! — Харуно на месте аж подскочила, будто сухой песок на дороге в обувь попал. Она резко развернулась и встала напротив подруги, нос к носу, так, что Ино пришлось отшатнуться, чтобы не стукнуться лбами.       Ино даже бровью не повела. Зато её лицо, высокомерное и уверенное, начало медленно, но верно бесить Сакуру до зубного скрежета. — Пожалей себя, это же нереально, за ним, думаешь, одна ты бегаешь? — Ино не преувеличивала, перекатывала с наслаждением слова на языке, в её голосе проскочила даже нота сочувствия, — И ходят слухи… — Вот и пусть ходят слухи, а я возьму и без слухов сделаю!       Она развернулась на пятках — резко, по-военному, так, что юбка взметнулась, а портфель обиженно бухнул по костлявому бедру, и зашагала прочь, будто её кто-то преследовал. Ино попыталась догнать — но Сакура нарочно ускорилась, вжала голову в плечи и сделала вид, что внезапно оглохла и ослепла и вообще: «Это что чучуднра? Я такую не знаю!» — Ну и делай как хочешь! — крикнула вдогонку Ино, но в её голосе уже не было ни злости, ни насмешки — только нечто усталое, схожее с тоном ее мамы во вчерашнем диалоге, — Но потом не ной мне в плечо, что я не предупреждала!       Сакура не обернулась. Только стиснула лямки портфеля так, что побелели костяшки, и зашагала дальше кинематографично в закатное солнце, которое щедро поливало тротуар жидким мёдом света. «Завтра. — стучало в висках. — Завтра. Признаюсь. Обязательно».       И весь оставшийся вечер, заперевшись в комнате, отвергнутая и почти раздавленная девушка под тоскливую музыку в наушниках, наматывая слёзы на кулак, рисовала теми самыми новыми карандашами да цветными ручками с разными ароматами (черника, зелёное яблоко, почему-то корица) любовную записку, где вырисовывала старательно каждую буковку и время: «Завтра, в 18:00, в сквере за школой у большого старого дуба. Пожалуйста, приди. Мне нужно сказать тебе кое-что сказать.»       Где-то на полях расцвели маленькие розовенькие цветочки сакуры — её личный автограф, который она ставила только на самых сокровенных вещах, к примеру, во внутренней стороне своего пенала она нарисовала один такой и, допустим, если Учиха был внимателен, то такой нюанс может быть им узнан.       Дальше несколько секунд мучительных раздумий. Добавить смайлик? Не добавить? Смайлик — это по-детски. Но без смайлика — слишком влюбленно, а со смайликом уже вроде, и ты насмехаешься над адресатом. Сакура закусила губу, потом всё же пририсовала крошечное сердечко — призрачное, почти прозрачное, но всё же оно было там и хранило тот гнёт, полученный от лучшей подружки и мамы.       В школу Сакура прибежала ни свет ни заря, всю ночь ей, естественно, не спалось, поэтому в числе первых ранних птах (а такие были только те, кто далеко жили от школы) и учителей, шмыгнула к шкафчикам с вещами.        Она дождалась, когда лишние глаза скроются за поворотом, а сама копалась в книжках и тетрадочках с таким лицом, будто там потерялось что-то важное. Наверное, это было слишком очевидно, что ей надо было остаться там, но всем было всё равно, так как но носу неприятно маячила контрольная работа у свирепого Какаши-сенсея, а это вкупе с очередным понедельником создавало шлейф мучений и усталости.        В общем, чуть ли не на носочках, на ватных ногах Сакура шмыгнула к шкафчику Учихи, юрко просунула меж дверей конвертик, чтобы тот скрылся за металлом, и быстренько пришла в класс.        У Сакуры на лоб глаза полезли, а по спине пробежал холодный пот. Контрольная работа! Она обвела обескураженно класс ошалевшими глазами, встретилась с Ино, та пожала плечами и уткнулась в свой листок.        Конечно, она даже учебник не открывала по математике, вчера, знаете, у неё была другая забота, но есть один момент: у Харуно, как бы она не скрывала, как бы не махала рукой на оценки, но был синдром отличника и ощущение того, что ты смотришь на задание и КА-ТЕ-ГО-РИЧ-НО не понимаешь ни слова давил на неё сильнее даже ранее упомянутой влюблённости. Весь оставшийся день она была как в воду опущенная, и даже Саске заметил это, но не придал значения.        Следующий день тянулся бесконечно долго. Сакура сидела на уроке за уроком, но совсем не слушала учителей — в голове пульсировало только одно: восемнадцать ноль-ноль. Старый дуб.        Она и он.       Но вселенная, видимо, решила сегодня хорошенько потешиться над девушкой. — Харуно, останься после уроков, — голос Какаши прозвучал как приговор. — Твоя последняя контрольная работа вызывает множество вопросов.        Сакура побледнела. Она, которая всегда всё схватывала на лету, которая никогда не задерживалась для «дополнительных занятий», — сегодня, именно сегодня, когда каждая минута на счету?!       Её всё-таки окончательно давят: никто не может проникнуться к ней ни каплей сочувствия! Неужели у всех нет сердца, а она обязана быть в семье — просто аккуратной улыбчивой дочкой, в школе — отличницей без проблем, а для друзей — не унывающей бестией? А как же она сама?        Когда класс опустел, Сакура осталась в кабинете одна, если не считать Какаши-сенсея.        Учитель сидел на подоконнике, закинув ногу на ногу, и увлечённо перелистывал потрёпанный томик — судя по розовой обложке и слишком счастливому выражению его единственного видимого глаза, очередной романчик из серии «томные вздохи под нежные слова».        На Сакуру он не обращал ровно никакого внимания, ну, то есть совсем. Она могла бы прямо сейчас сплясать канкан на партах, а потом устроить дебаты на тему о несправедливости жизни подростков — результат был бы тем же самым.       А время шло. Стрелка настенных часов, словно издеваясь, перевалила за половину пятого. До признания под многострадальным дубом оставалось меньше часа, а она здесь, в душном кабинете, в компании своего единственного врага — безразличия сенсея. — Сакура, — не поднимая головы от книги, вдруг произнёс Какаши. — Мне, конечно, не к спеху, но тебе, насколько мне известно, следовало просто переписать контрольную. Цифры, что я видел в твоём листе сошлись с ответами, но ты сидишь и рисуешь огромную чёрную точку в углу страницы. Что-то случилось?        Она вздрогнула, как ошпаренная. Так он смотрел всё же?  — Я хотела перепроверить, — пробормотала она, чувствуя, как щёки заливаются позорным румянцем. — Перепроверять абсолютно верные решения — это уже не усердие. Это паника, — он отложил книгу и впервые за всё время посмотрел на неё сквозь прорезь повязки, блеснул внимательный глаз. — Ты можешь идти.       Сакура так и подскочила. Схватила портфель, задела локтем стопку тетрадей (театрально, с грохотом рухнувших на пол), кинулась их собирать, потом замерла. А если это ловушка? Если он сейчас скажет «а ну вернись»? Все же против неё!  — Я правда могу идти? — переспросила она, уже стоя в дверях. Какаши вздохнул — протяжно, как старый кот, которого оторвали от любимой лежанки. — Отличница Харуно, я и не планировал тебя здесь морить. Ты и так знаешь тему лучше половины класса, — его голос звучал скучающе, но… любопытно? Или ей показалось? — И всё же, — добавил он, чуть склонив голову, — зачем тебе так срочно?       Сакура замерла, вцепившись в дверную ручку так, будто та была спасательным кругом, он бы спросил, вот же, зараза.  — Мне нужно встретиться. — С кем? — С одним человеком, — она неопределённо повела плечом. Сказала бы с подругой, может, пронесло бы от вопросов, но выбор есть выбор. Может, ей всё же хотелось найти того, кто будет с ней на одной стороне?        Какаши хмыкнул. Перелистнул страницу. И вдруг — легко, небрежно, как о погоде уточнил: — Признаться кому-то собралась?       Сакура вспыхнула мгновенно — целиком, от корней волос до самых кончиков пальцев. По её шее пошли алые пятна, уши загорелись, казалось, сейчас из ноздрей пойдёт пар. — Нет! — выпалила она,  — С чего вы… Я вообще не… — Не слышу, — перебил её Какаши, не поднимая глаз от книги, подставил руку к уху, — Ладно. Забудь. Всё в порядке, Сакура. Это нормально — влюбляться. Нормально — раскрывать чувства.       Вот тут её прорвало.       Словно плотину пробило. Все насмешки Ино, уклончивые ответы мамы, бесячее «учись», ощущение, что весь мир настроен против неё и этого дурацкого, огромного, как небо, чувства — всё выплеснулось наружу горячим, солёным потоком: — Но все меня отговаривают! Говорят, что у меня ничего не выйдет! Что он недосягаемый, что я смешная, что я зря надеюсь! Даже мама сказала просто «учись», как будто… как будто моё чувство вообще ничего не стоит!       Она всхлипнула. И тут же зажала рот ладошкой, испугавшись собственной откровенности.       Какаши наконец отложил книгу. Посмотрел на неё долгим, странным взглядом — сквозь время, сквозь свои собственные, наверное, давно запылившиеся воспоминания, потом тяжело выдохнул через рот, протяжно, так, как выдыхают, когда понимают, что боль неизбежна. Как вполне мудрый мужчина (по возрасту) и отличный психолог (по бульварным романам) он понимал, что Саске сейчас не в том состоянии, чтобы принять чувства бедной, настрадавшейся Сакуры. Он её просто не поймёт — не значит, что Учиха не испытывает к ней ничего, нет, они просто будут говорить на разных языках.  — Вот что, Харуно, — произнёс он тихо, доверительно. — Того, кто мил сердцу, не изменить силой мысли. И не заставить его чувствовать иначе. Это… это как погода. Ты можешь стоять под дождём и плакать, что он идёт, а можешь просто надеть плащ и подождать.       Он сделал паузу. — Пыл можно и поумерить. Иногда это единственное, что спасает. Признание не убежит, а может и прибежит само. А вот ты можешь сама себе нанести огромную душевную рану.        Сакура смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых дрожали непролитые слёзы. Она ждала поддержки, а получила неприкрытую флёром правду, холодную, взрослую, колючую правду. — То есть… вы тоже считаете, что мне не надо? — голос её дрогнул, ноги подкосились.        Какаши не ответил. Просто снова поднял книгу и уткнулся в неё, показывая всем видом, что разговор окончен. Ей нужно переосмыслить всё.        И тогда что-то щёлкнуло в груди у Сакуры. Обида? Злость? Отчаяние? А может — дикое, непокорное нет всему, что её сейчас душило.       Она резко выпрямила спину, схватила портфель и, не попрощавшись, не дожидаясь разрешения, почти выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью.       Её шаги застучали по школьному коридору. Она летела вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и на ходу вытирала непрошеные слёзы, которые ветром сдувало с её горячих щёк. «Я всё равно скажу, — стучало в висках в такт бегу. — Скажу, даже если все против, даже если он… Даже если ничего не выйдет».       Она вылетела на улицу, прищурилась от вечернего солнца — такого же яркого, упрямого, как она сама, — и понеслась в сторону сквера, где ждал старый дуб.       А часы показывали ровно семнадцать пятьдесят семь.       Когда Сакура прибежала к дереву, то обнаружила, что никого вокруг него не было: конечно, это немного дало ей времени на передышку. Она схватила расческу, поправила волосы, накрасила губы вишнёвым блеском (и вот как хотите, а Харуно всё равно не брала цветную помаду, ведь надеялась, что поцелуй может всё-таки и случиться) и села поодаль на лавочку, держа в руках бумажную коробочку, в которой лежал кое-какой еще подарочек.        Ту самую бессонную ночь — после того, как записка была написана, а карандаши разбросаны по всему полу — Сакура не спала. Она сидела под одеялом с фонариком в зубах и вязала. Сначала было трудно: крючок выскальзывал, нитки путались, схема на телефоне то и дело гасла, но к трём часам ночи у неё получился первый котёнок — розовенький, с огромными глазами-пуговицами и крошечным хвостиком-крючочком. Кошечка-Сакура. Она должна была жить в кармане Саске и напоминать ему о той, кто связал её с такой надеждой.       Со вторым котёнком дело пошло быстрее. Чёрный, как смоль, как ночное небо, как волосы того, кому он предназначался. Маленький, пушистый комочек с жёлтыми глазами (их она вышивала особенно долго, переделывала три раза, пока они не стали держаться плотно на игрушке). Они лежали в коробочке, прижавшись друг к другу носиками, — неразлучные, как она мечтала, чтобы они с Саске стали.       И время шло, неумолимо давило осознанием, даже комары уже проснулись, а небо стало затягиваться тучами, и у Харуно кольнуло внутри: всё-таки они все правы — никто ей не врал в том, что её старания бесполезны. Девушка склонила голову, волосы прикрывали её лицо, и, кажется, слёзы готовы были градом покатиться с белоснежного личика. — Плюх.       Кто-то бесцеремонно, по-свойски, потрепал её по макушке, локоны, которые она только что привела в человеческий вид расчёской превратились в гнездо. Сакура взвизгнула, рефлекторно вцепилась в чужую руку — узкую, тёплую, с длинными пальцами — и дёрнула на себя, готовая разразиться гневной тирадой.       Она обернулась, подняла глаза, полные обиды, слова застряли у неё в горле, застряв где-то между глоткой и грудной клеткой: между тем, что это он… но и не он?        Перед ней стоял парень очень похожий на Саске: те же острые скулы, тот же холодный разрез глаз, та же порода — хищная, гордая; но несмотря на все схожести это был не Саске. Совсем не он.        У этого были длинные чёрные, как воронье крыло волосы, собранные сзади в небрежный, растрёпанный пучок. Пряди выбивались у лица, падали на него, придавая ему что-то дикое, неухоженное и при этом до безумия привлекательное.        Он был старше — на пару лет точно — повыше, пошире в плечах, а главное от него пахло не привычной чистотой и стиральным порошком, а едким, давящим изнутри табаком.        Он наклонился к ней, так, что она видела каждую прямую ресницу, каждый блик в его тёмных глазах, и прошептал — почти не разжимая губ, хрипловато, с усмешкой, от которой по спине побежали мурашки: — Это ты мне признание написала, малышка?       Сакура напряглась, рука её так и висела на его запястье — пальцы вцепились в чужую кожу, чувствуя, как под ней перекатываются сухожилия, а сама она оставляла от аккуратно подстриженных ногтей следы-полумесяцы. Вот чёрт.       Мадара Учиха. Двоюродный брат Саске. Местный хулиган, гроза района и в целом человек из другого для Харуно общества. Он курил в подворотнях, дрался по пятницам, гонял на мотоцикле без глушителя и, кажется, понятия не имел, что такое «личные границы».       И по нелепой случайности он держал в руках её любовную записку. — Нет! — выпалила Сакура, дёргаясь назад так резко, что чуть не свалилась с лавочки. — Нет-нет-нет! Это не тебе! Это... это вообще не тебе! — О, — Мадара выпрямился во весь рост, лениво разглядывая записку, которую держал вальяжно меж указательного и среднего пальца. — А кому же? Там имя не указано. Только «завтра в 18:00 у старого дуба». Я подумал, раз в моём шкафчике лежало... — В твоём?! — Сакура подскочила. — Я положила её в шкафчик Саске! — Ага, — Мадара блаженно кивнул,— Был его, пока я свой шкафчик не спалил, тогда он мне отдал ключи от своего, у него там пусто было. Давай-ка я тебя сфотографирую и твою фотку в шкафчик приклею?        Он хмыкнул, когда она по-злому нахмурилась. Учиха вдруг легонько, даже, может, ласково, щёлкнул её по кончику носа указательным пальцем. — Не боись, мелочь. Я не кусаюсь. — Я не мелочь! — возмутилась Сакура, потирая покрасневший нос. — Мне шестнадцать! — А уже шлёшь любовные послания!— Он перехватил её взгляд, скользнул вниз, к коробочке, которую Сакура в панике прижала к груди, как щит. — Оооо, а это что? Тоже мне? — Он даже не спросил — просто выхватил. Коробочка вылетела из её рук, а Сакура только пискнуть успела и наклониться, стараясь ухватиться за подарок Саске: — Отдай! Это не тебе!       Мадара проигнорировал её с невозмутимой лёгкостью. Одной рукой он придержал её за бок, приобняв, чисто механически, чтобы не вырывалась, и от этого прикосновения у Сакуры по позвоночнику побежал электрический ток, — а другой рукой резким, театральным рывком вверх открыл крышку, которая и так держалась только на добром слове.        И на свет божий появились два маленьких вязаных котёнка.       Розовый и чёрный.       Они лежали на дне коробки, по-прежнему прижавшись носиками, такие смешные, такие трогательные, такие уязвимые в своей крошечности.       Мадара замер.       Сакура замерла тоже.       Где-то вдалеке зарычал гром. Комары, словно почуяв неладное, разом утихли.       А потом Мадара медленно поднял взгляд от коробки на её лицо. В его глазах читался пугающий интерес. — Вот делааа, — протянул он, и голос его стал вдруг мягче,  — Это ты нас сделала?       Он перевёл взгляд с розового котёнка на чёрного, потом обратно на Сакуру. И внезапно без предупреждения, без намёка просто притянул её к себе.        Обнял. Одной рукой за талию, другой — за затылок, прижимая её голову к своей груди, так, что она слышала, как бьётся его сердце — быстрее, чем должно было бы. — Пусти! — Сакура забилась в его объятиях, колотя кулаками — Отпусти, придурок! Это не тебе! Это Саске! Саске, понимаешь?!       Она брыкалась, продолжала биться, даже попыталась укусить — но он был как скала, и пахло от него ещё и гарью, как от костра, который недавно потуши.  — Сомнииительно… — промычал Мадара куда-то ей в макушку, и его голосе звенел почти ревниво, — А я вот смотрю на этих двоих и думаю: может, вселенная умнее нас с тобой, а, крошка? — Я тебе не крошка! — прохрипела Сакура, уже почти задыхаясь от злости, стыда и этого дурацкого, ни с того ни с сего разогнавшегося пульса.       А над головой всё небо затягивало тучами, и первые тяжёлые капли начали падать на землю, разбиваясь о листву старого дуба, о коробку с вязаными котятами, о взлохмаченную розовую макушку и чёрный пучок, из которого уже выбилась пара-тройка новых прядей, длиннее, чем у Сакуры.        Гроза приближалась. И не только та, что в небе. — Да отпусти ты! — Сакура наконец вырвалась, отскочила на шаг, вся взъерошенная, с размазанной тушью под глазами и дрожащими губами. — Ты дурак! Козёл! В этом мире реально все против меня!       Мадара не обиделся. Наоборот — сунул руки в карманы широких брюк, чуть склонил голову и посмотрел на неё сверху вниз с философской усмешкой. — Эй, мелочь, — сказал он негромко, но так, что она невольно замерла. — Всё надо воспринимать с иронией и ловить кайф в моменте. А ты только получила однажды, уже вся расклеилась. — Пошёл ты! — рявкнула Сакура, и рванула прочь, даже не взглянув на коробку с котятами, которая так и осталась лежать на лавочке под начинающимся дождём.       Она бежала через сквер, не разбирая дороги.       Ноги скользили по мокрой траве, тонкая подошва туфель противно чавкала. Грязь летела из-под каблуков, прилипала к щиколоткам, забиралась под юбку холодными, липкими щупальцами. Каблуки — дурацкие, маленькие, на которых она так надеялась выглядеть утонченнее — предательски зашатались, и сначала отвалился один, потом второй. Сакура споткнулась, взмахнула руками, как умирающий лебедь крыльями, и с размаху рухнула прямо в лужу.       Мутная, холодная вода плеснула во все стороны, промочила всё — колготки, форму, даже волосы. Она сидела в этой жиже, сжимая кулаки, и слёзы наконец-то хлынули. Она рыдала в голос, как в детстве — искренне и чисто.  — Да плевать, — прошептала она в грязную ладонь. — На всё плевать. Она поднялась, пошлёпала дальше — мокрая, грязная, с размазанной косметикой и вывернутыми туфлями в руках. За сквером начиналась дорога — серая, пустая под низким небом, с лужами, в которых отражались остывающие фонари.       Она почти дошла до тротуара, когда сзади взревело.       Сакура обернулась — тяжёлый мотоцикл, чёрный, лоснящийся от дождя, вырулил из переулка и замер в паре метров от неё. Двигатель урчал на холостых, выплёвывая в сырой воздух клубы бензинового пара.       Мадара снял ногу с подножки, откинул забрало шлема. Он молчал, просто смотрел на неё — всю разбитую, жалкую, дрожащую — и в его глазах не было осуждения, а скорее элементарное понимание.        Он молча стянул с себя кожаную куртку, накинутую на белую рубашку и, подойдя, бросил ей на плечи, прежде чем она успела бы что-то сказать. Ткань была ещё тёплой от его тела, и это ощущение вползло под промокшую одежду, заставляя её вздрагивать теперь не только от холода.       Потом он снял шлем свой, единственный и нахлобучил ей на голову. — Залезай, — приказал он коротко.       Сакура хотела возразить, и вообще ей было адски страшно, но холодные губы не слушались. Ей было просто и бесконечно обидно. Обидно на весь мир, который решил сегодня превратить её жизнь в фарс. И она, сама не понимая как, уже сидела позади него, вцепившись дрожащими пальцами в край сиденья. — Паршивый сегодня денёк, да? — бросил Мадара через плечо.       Сакура не стала держаться за него из принципа. Она вообще не хотела доставлять ему удовольствие своей компанией так-то.       Но когда байк рванул с места, как выстрел, а ветер со всей дури ударил в грудь, её тело предательски бросилось вперёд, и руки сами собой обхватили его талию крепко, отчаянно.       Сердце ухнуло куда-то вниз и замерло.       Скорость — сумасшедшая. Мимо пролетали мокрые деревья, фонарный столбы, витрины магазинов, размытые в единую серую полосу. Дождь хлестал по шлему, ветер выл в ушах, а внутри, где-то глубоко, сквозь обиду и отчаяние, вдруг прорезалось дикое, головокружительное хорошо.       Она стиснула зубы и поклялась себе: ни звука. Ему же будет приятно, если она испугается, а она не позволит себе показать эмоции, поэтому просто щекой держалась его спины.        Остановились они возле маленькой закусочной — старой, с облупившейся вывеской и тёплым жёлтым светом в окнах. Она была недалеко от школы, в другой стороне от нормальных домов, хотя бы родственники не узнают.       Мадара заглушил двигатель, молча слез, протянул ей руку. Сакура сползла с сиденья на ватных ногах, с трудом удерживая равновесие — колени тряслись, волосы висели сосульками.       Она сняла шлем и попыталась вернуть его хозяину, но он даже не взглянул, поэтому несла его в руках.  — Идём, — кивнул он на дверь кафе, – Согреешься, а то сопли распустишь.        Она не нашла, что ответить, да и в целом-то не очень хотелось. Без задней мысли побрела за ним, шаркая босыми ступнями (туфли она потеряла почти сразу, как они сели на мотоцикл).       Внутри пахло кислым кофе и жареным луком. И было так тепло, что на глазах снова защипало — теперь уже от благодарности, которую она ни за что не произнесла бы вслух.        Мадара пропустил её вперёд и, закрывая за собой дверь, бросил в пустоту: — Заказывай, что хочешь. Я плачу.       Сакура села за первый попавшийся столик — у окна, где по стеклу стекали тяжёлые дождевые капли, размывая вечерние огни.       И когда он садился девушка заметила, что из его кармана торчали два котика: — Ты их всё-таки взял с собой? — Конечно! Я терпеть не могу людей, которые бедных котят оставляют на улице, — Он сел напротив, достал их из кармана, положил на стол, — Мы в ответе за тех, кого приручили,поэтому не делай так больше, я разозлюсь не на шутку.        Сакура опустила глаза, а он оказался… добрее, чем она думала. — Ты можешь оставить их себе, — сказала она тихо, кивнув на котят. — Обоих.       Но Мадара покачал головой. Его длинные пальцы легонько подцепили чёрного котёнка за крошечный хвостик и подвинули к ней через стол. — Это — тебе, — произнёс он негромко. — Чёрненький. Черныш. Будешь помнить обо мне.       А сам взял розового — её кошечку-Сакуру с пуговичными глазами — и аккуратно, почти бережно, сунул обратно в карман брюк.  — А эта, Клубничка, останется у меня, чтобы я помнил о тебе, — добавил он, и в уголках его губ заиграла улыбка. — Справедливо, крошка? — Я тебе не крошка, — машинально ответила Сакура, но голос почему-то был совсем не злобным.       Она сжала котёнка в кулаке и убрала в карман его же куртки, которую так и не сняла.       Вечер, вопреки всему, получился забавным.       Они заказали по большой миске рамёна — такого густого, наваристого, что пар поднимался до самого потолка, а аромат щекотал ноздри и пробивал любую простуду. Сакура ела молча, хлюпая носом и изредка косясь на своего внезапного спутника. Мадара жевал как-то сосредоточенно и в то же время быстро, время от времени посматривая по сторонам.       Дедушка-повар, он же кассир, он же, кажется, секьюрити в этом заведении, даже почти не косился на них. Только раз бросил короткий взгляд на мокрую, перепачканную грязью девушку, на её спутника с мотоциклом за окном — и молча подвинул к ним тарелку с дополнительными яйцами. Просто так. Бесплатно.       Они поговорили. Сакура узнала, что Мадара — без ума от кошек. У него их три дома, все подобранные с улицы, и последнюю он выходил сам, когда у неё отказали задние лапы. Говорил он об этом сдержанно, будто нехотя, но глаза загорались таким теплом, что Сакура невольно заслушивалась.       Мадара в свою очередь узнал, какой по-настоящему дикий день у неё был. Сакура рассказала про записку, про маму, про Ино, про Какаши и про то, как весь мир, кажется, сговорился против неё. Он слушал, иногда хмыкал, иногда закатывал глаза, но ни разу не перебил и — что самое удивительное — ни разу не засмеялся.       А под конец они всё же посмеялись вместе над тем, как она шлёпнулась в лужу и над тем, как два вязаных котёнка стали свидетелями самого провального любовного признания в истории их города.       До дома Мадара довёз её ровно в восемь. Остановился у ворот, заглушил мотор и, не говоря ни слова, подхватил её на руки легко, как пушинку.  — Я сама могу… — возмутилась Сакура, но он уже нёс её по мокрым ступенькам, кивнув лишь подбородком на её босые, перепачканные ступни и потерянные где-то в лужах туфли.       Дверь открыла мама. Её глаза расширились — сначала от вида дочери в чужой кожаной куртке, с растрёпанными волосами и без обуви, потом от вида длинноволосого парня, который держал эту дочь, как невесту, с выражением лица девушки «и не спрашивай».       Мадара, к его чести, не стал дожидаться вопросов. Спокойно, внятно, без тени своего обычного хулиганства объяснил: попала под дождь, промокла, потеряла обувь, он ехал мимо — не смог оставить девушку в беде, отвёз в ближайшее кафе согреться, накормил, теперь доставил домой в целости. — Спасибо вам огромное, молодой человек, — мамин голос звучал так приторно-сладко, что Сакура внутренне застонала, — Очень благородно с вашей стороны. — Не за что, — кивнул Мадара, аккуратно поставил Сакуру на порог и, как только её ноги коснулись пола, она попрощалась и убежала, не посмотрев вслед.       Сакура устремилась в душ.        Когда она вышла — распаренная, в пижаме, с мокрыми волосами, закрученными в полотенце на голове — мама уже поджидала её на кухне. С тем самым, заговорщицким выражением лица, от которого у Сакуры сразу падало настроение. — Очень приятный молодой человек! — проворковала женщина, прихлёбывая чай из любимой кружки с цветочками,— Я пригласила его завтра вечером к нам на ужин. За твоё спасение!       Сакура фыркнула:  — Он вообще-то раздолбай, мам. Местный хулиган. — Ой, да брось, — женщина отмахнулась, цокнула языком и протянула ей маленький клочок бумаги. — В любом случае, вот. Вдруг пригодится.       На бумажке был аккуратно выведен номер телефона.        Сакура взяла, не глядя, сунула в карман пижамы и молча ушла в свою комнату.       Она рухнула на кровать, уставилась в потолок. Чёрный котёнок, Черныш, лежал уже на столе, высушивался.        Ей было немножко обидно. Как она хотела, чтобы всё получилось именно с Саске. А получилось… не с Саске.       Но знаете, всё же неплохой у неё был вечер с этим Мадарой.       Она закрыла глаза и провалилась в сон.        И не знала Сакура, что кто-то из одноклассников видел их вдвоём — мокрую, грязную Сакуру на мотоцикле у Мадары Учихи, и что к утру эта новость облетит все парты.        Не знала, с какими бледными лицами будут смотреть на неё завтра. Ино — с ужасом и любопытством. Остальные девочки — с завистью или презрением. Учителя — с недоумением.       Она не знала, что Саске, тот самый Саске, на которого она молилась все эти годы, на котором ставила крест ещё сегодня утром — станет бледнее всех.        Что он пропустит удар, когда услышит. Что его лицо, обычно невозмутимое, как каменная маска, вдруг исказится чем-то, на что он сам не сможет найти названия.       Интересно, почему?       Может, потому что кто-то другой будет носить во внутреннем кармане куртки у сердца розового котёнка, Клубничку? Или потому, что Сакура даже после всех осуждений пойдёт знакомиться с тремя кошечками Мадары?       Не знаю, может, и поэтому, но в любом случае это была уже совсем другая история.