Возможные параллели истории Дотторе с мифологическими сюжетами в древнеиндийском эпосе «Махабхарата»

Сразу скажу, что не претендую на достоверность и каноничность. Я не культуровед и тем более не психолог, в ведической культуре разбираюсь весьма поверхностно, я просто большой любитель мифов, недавно перечитывала индийский эпос и мне захотелось взглянуть на Дотторе через призму мифологии его родной страны. Но, так как большинство мифов и персонажей здесь я анализирую с помощью (весьма поверхностного и базового) юнгианского анализа, системы архетипов и функций героя по Проппу, прошу учитывать, что при должном старании можно персонажа натянуть на любую мифологию. Было бы странно, если бы в регионе, представляющем индийскую культуру, не было никаких отсылок на величайший эпос индийского народа — «Махабхарату», — и у нас есть несколько довольно очевидных каноничных отсылок к нему: машина Варуны (Варуна — имя ведического бога воды), такие имена аранар, как Аракунти, Арапанду и т. д., отсылают к персонажам из эпоса. Это всё уже неоднократно обсуждалось и подмечалось игроками ещё во времена выхода Сумеру. Я же хочу обсудить роль Дотторе в повествовании и то, какими персонажами и сюжетами могла быть вдохновлена его история. У нас есть несколько персонажей, похожих на него по своим функциям и чертам. 1. Ашваттхама Один из сильнейших воинов «Махабхараты», владеющий неким «божественным оружием» — Брахмаширой (секретной духовной техникой, проще говоря, нечто среднее между знанием, ритуалом и мантрой, которой владело всего три персонажа в истории: сам Ашваттхама, его отец Дрона и его враг Арджуна). И он, и Дотторе — два персонажа, архетипически владеющие «запретным знанием». Когда его отец погибает на войне, Ашваттхама впадает в ярость и решается на подлости в отношении других героев, включая Кришну (который является воплощением бога-творца Вишну, и мне есть много что сказать о параллелях Кришны и Путешественника). Позже он вызывает Кришну на дуэль, оскорблённый тем, что тот был назван самым достойным из мужей, хотя не имел никаких заслуг и подвигов и был скромного происхождения. После окончания войны Ашваттхама, охваченный яростью из-за гибели отца и поражения своего народа, выпускает Брахмаширу против Арджуны; Арджуна отвечает тем же, и возникает угроза катастрофы мирового масштаба. Мудрецы предупреждают: если два таких оружия столкнутся, последствия будут ужасны для всего мира. Тогда Арджуна отзывает своё оружие, Ашваттхама же оказывается неспособен это сделать. Это крайне важная сюжетная деталь: для применения силы ему хватает знания, но для управления последствиями — нет. В итоге он направляет энергию против ещё не родившегося наследника Пандавов, и за это его проклинают вечным бессмертием. С точки зрения мифологии Брахмашира символизирует знание, которое превосходит нравственную зрелость человека. В этом смысле история Ашваттхамы напоминает многие мифы о запретном знании: огонь Прометея, плод познания из Книги Бытия, — и в целом концепция «могущественного запретного знания» очень хорошо ложится на тот замес с запретным знанием, каким мы видим его в квестах Сумеру, и с силой Бездны. Если смотреть через призму Юнга, Брахмашира может рассматриваться как архетипическая энергия Самости или коллективного бессознательного, оказавшаяся в распоряжении эго: маленькое человеческое «я» получает доступ к силе космического масштаба. Ашваттхама думает, что владеет оружием, но на деле это оружие владеет им. Оба персонажа воплощают один и тот же мифологический вопрос: что происходит, когда человек получает доступ к знанию, превосходящему его способность отвечать за последствия? В обоих случаях сюжет не осуждает знание само по себе. Он лишь показывает, насколько опасным становится разрыв между могуществом и мудростью, — на что и указывает нам в последнем разговоре с Дотторе Нахида в обновлении 6.6 2. Такшака Такшака — царь нагов, духов-змей в мифологии Индии. Это не однозначно плохой и не однозначно хороший персонаж; как и любой царь, он заботится о своём народе, и, как у любого существа, у него есть свои горести, радости и свой собственный кодекс чести, часто не вписывающийся в человеческие понятия добра и зла. В большинстве мифологий змеи связаны с землёй и водой, с памятью, традицией и мудростью, жизненной силой и в то же время с хаосом; часто змея — символ духовности и тайных магических знаний, потусторонний наставник, проводник между мирами — как та, что ползает во тьме и под землёй. На первый взгляд эти персонажи не имеют ничего общего: где новаторский научный подход Дотторе, а где — магия, следование какой-либо традиции и консервативные понятия мудрости. Однако мифологическая функция и Дотторе, и Такшаки схожи: они оба — персонажи, несущие органичный, природный хаос, без которого невозможно развитие истории, и существующие, чтобы проверять крепость намерений и духа героя, соблазнять его обещаниями силы и запретных знаний, тестировать его волю и его умения. В самой первой главе «Махабхараты» мы сразу встречаем Такшаку в эпизоде сарпа-сатры — «жертвоприношения змей» — в роли антагониста. Он кусает царя, царь погибает, и полный жажды мести за отца царевич желает уничтожить весь змеиный народ; он призывает брахманов — могучих жрецов и колдунов, — чтобы они устроили великий ритуал жертвоприношения и освящённым огнём уничтожили всех змей. Только с помощью Астики, мудреца, чья мать сама происходила из рода нагов, удаётся урегулировать конфликт, и змеям удаётся спастись. И хоть род нагов сильно сократился, но хрупкий компромисс всё же был достигнут ради сохранения космического равновесия. С точки зрения Юнга, жертвоприношение змей — это образ тотальной репрессии бессознательного материала, игнорирование глубинных процессов психики, подавление всего «опасного» и тревожного: нежеланных негативных эмоций, страхов и боли, в общем, всего, что угрожает системе. С точки зрения мифологии этот миф нам говорит: нельзя уничтожить хтоническое начало; хаос нельзя ликвидировать полностью — он всегда существовал в природе и будет существовать, — его можно лишь удерживать в границах, точно так же, как невозможно регулировать все знания и невозможно истребить всех инакомыслящих. Это приведёт к стагнации, а затем и к деградации — как в масштабах целого мира, так и личности. В масштабах личности этот самый неконтролируемый хаос подсознательного, все эти отвратительные, неосознаваемые и внушающие страх вещи, хранящиеся глубоко в психике человека, выражаются через архетип Тени, и только интегрируя Тень, принимая и признавая все эти неприглядные вещи, можно достигнуть пика своего развития как личности. Несмотря на попытки уничтожения, Такшака выживает раз за разом. В эпизоде с сарпа-сатрой поначалу он бросается за помощью к своему божественному союзнику Индре, и таким образом символически Тень оказывается связана даже с божественным уровнем психики, с Самостью — наивысшей точкой бессознательного. Тень не является ошибкой системы, потому что изначально встроена в неё. И Такшака, и Дотторе — фигуры «возвращённого вытесненного». Забавно, что от Такшаки, как и от Дотторе, множество раз пытаются избавиться (преимущественно огнём) — и всё же каждый раз ему удаётся спастись тем или иным образом. Например, Такшака спасается от огня и в следующем мифе, который я хочу разобрать, — мифе о сожжении Кхандавы, — и в контексте этого мифа я хотела бы провести параллели сразу с двумя его персонажами: Такшакой и Агни. 3. Агни Агни — ведический бог огня. Однажды его повстречали в лесу Кхандава двое героев — Кришна и Арджуна, — и им он пожаловался, что бесконечно голоден и не может более существовать в человеческой форме: ему необходимо обратиться лесным пожаром и пожрать целый лес. Герои помогают богу устроить лесной пожар и добивают всех, кто пытается спастись, но не из зловредности своей — нет, их видение, как фигур эпических, намного шире, и они понимают, что этот огонь необходим, чтобы расчистить место для возведения города Индрапрастхи и установления человеческой цивилизации. Но с символической точки зрения Кхандава — не просто лес; это пространство древнего мира, в котором живут духи, наги, древние существа и силы, не принадлежащие человеческой цивилизации. А с точки зрения психоанализа и по Проппу лес — это некая неизведанная, тёмная территория, область бессознательного, пространство коллективной памяти и одновременно потусторонний мир. То есть в космологии древнего человека целый лес выполняет те же функции, что и один Ирминсуль в Genshin. Обе истории повествуют нам о кризисе памяти мира, и миф о сожжении Кхандавы — это легенда о столкновении цивилизации с тем, что лежит глубже неё, и о разрушении священного пространства ради рождения нового миропорядка. На уровне психики это уже знакомый нам миф об алхимической трансформации огнём психики на пути к Самости, к балансу между сознательным и бессознательным, к наивысшей степени развития, самовыражения и процветания человека. Такшака участвует и здесь, всё так же представляя Тень, но помимо него я вижу параллели и с Агни. Но почему же я ищу параллели с Дотторе не в одном, а сразу в двух персонажах эпоса? Здесь нам потребуется сделать шаг назад и провести небольшой психологический анализ личности Дотторе. Итак, базовая травма Дотторе — радикальное отчуждение. Это то, что сделало его таким, какой он есть; сам он, добровольно принявший роль козла отпущения, неоднократно называет себя монстром. В его мировосприятии он — необходимое зло, часть мирового баланса, тот, кто видит картину мира более полно и кто готов выполнять грязную работу, без которой нет прогресса. Он готов быть монстром, если такова цена эволюции. С болью от своего горя он справляется с помощью чрезмерной рационализации, диссоциации и дегуманизации себя; в своей картине мира он — инструмент Истины, а инструмент не испытывает страха и одиночества. Юнг описывал опасность ситуации, когда одна функция психики начинает поглощать остальные. Некое травмирующее событие в детстве влияет на его способность испытывать базовую эмоциональную эмпатию, и, компенсируя, Дотторе целенаправленно отказывается от эмоциональных связей, человеческой идентичности и даже человеческой телесной ограниченности, пытаясь стать чистым разумом и расширить своё сознание с помощью сегментов. В юнгианском анализе это форма одержимости архетипом Логос. Его эксперимент по «расширению перспективы» привёл к экстремальной объективизации собственной психики. Вместо того чтобы интегрировать прошлое и свои травмы, он превращает их в инструменты познания, клонирует, и вместо индивидуации — естественного процесса психологического развития, при котором человек интегрирует сознательное и бессознательное, чтобы стать уникальной, целостной личностью, — возникает фрагментация. Главная цель индивидуации — реализация врождённого потенциала и достижение «Самости» — центра всей психики, её ядра. Без неё, никак не развиваясь и не усваивая опыт через перспективу, Дотторе ограничен. И он это осознаёт и сам об этом говорит. Конечно, какие-то беды с головой и вечный ПТСР — это не то, что может остановить Дотторе на его пути к цели. Осознав этот кризис, Дотторе приходит к решению: старая, неэффективная более система должна быть разрушена. Это перекликается с его мнением и планами касательно Ирминсуля: ему известно, что это ненадёжная и ограничивающая мир система. Это то же осознание кризиса, что мы ранее увидели у Агни: в своей прежней форме, как ограниченный человек, питавшийся одним только пожертвованным ему маслом, бог огня более не может существовать и должен превратиться в чистое пламя и уничтожить всё себя изжившее. Огонь в мифологии и алхимии — образ болезненной, но необходимой трансформации. Нахида в этой истории выступает в роли Эго: она сопротивляется изменениям, стараясь сохранить структуру такой, какова она есть, и, хоть не является инициатором этого кризиса, её действия способствуют контролируемому сожжению повреждённых частей Ирминсуля ради спасения системы в целом. В этом мы видим параллель с героем Арджуной, который держит огонь в границах вместе с Кришной и делает возможным сожжение Кхандавы, становясь инструментом преобразования. Именно поэтому я считаю, что Дотторе мы ещё увидим и что вся эта история изначально была его планом по восстановлению своей души. Сожжение Ирминсуля закодировано как одновременно классический индоевропейский миф об установлении новой цивилизации на пепелище старой, и в то же время на уровне психики эта история повествует нам об индивидуации Дотторе, его символической трансформации, пути к принятию самых болезненных и неприглядных частей своей души и переработке травмирующего опыта. И эта история ещё не закончена, так что, конечно, мы ещё увидим Зандика — как образ той самой Самости, ядра его личности, уже исцелённого, зрелого и обновлённого. 4. Карна Из всех персонажей «Махабхараты» именно Карна даёт наиболее интересную психологическую параллель с Дотторе. Не по поступкам и не по роли в сюжете — здесь они очень разные, — а по внутреннему устройству личности. Если Такшака помогает понять функцию Дотторе в мире, а Ашваттхама — его отношение к знанию, то Карна помогает понять его травму. История начинается ещё до событий эпоса: юная принцесса Кунти получает от мудреца дар призывать богов и зачать ребёнка от любого бога, которого пожелает. Из любопытства она вызывает солнечного бога Сурью, и от этого союза рождается Карна. Он появляется на свет уже с божественными доспехами и серьгами, которые делают его почти неуязвимым. Однако Кунти не замужем и боится позора, поэтому младенца кладут в корзину и пускают по реке. Карну воспитывает семья колесничего; он растёт вне царского сословия, однако растёт необычайно одарённым, талантливым и сильным, и даже враги признают его величие. Именно здесь зарождается главный конфликт его жизни: он чувствует в себе способности великого воина, но общество постоянно напоминает ему о том, что он не того происхождения, и он испытывает постоянное чувство отчуждения. Амбиции, осознание своих способностей и поразительных талантов сжигают его душу, но судьба снова и снова лишает его возможности реализовать себя полностью. Вся дальнейшая история Карны строится вокруг этой раны — раны человека, не признанного своим окружением, которого менее одарённые люди из зависти пытаются втоптать в грязь. Во время состязания воинов Карна вызывает на поединок героя Арджуну, но тот унижает его за его низменное происхождение. Тогда происходит событие, определившее весь эпос: Дурьодхана, царь и глава рода Кауравов, немедленно делает Карну царём Анги, тем самым признавая его достоинство и способности. Карна никогда этого не забывает, и его верность Дурьодхане становится одной из центральных тем эпоса. Когда между родом Пандавов и родом Кауравов начинается война (хитростью спровоцированная Дурьодханой), Карна сражается на стороне Кауравов, поддерживая своего друга Дурьодхану. Это вызывает много споров, но Карна, хоть и знает, что Дурьодхана не всегда прав, всё же считает своим долгом сохранить верность другу. Он сохраняет её даже после того, как царица Кунти — его родная мать — открывает ему тайну: «Ты — старший брат Пандавов и сражаешься против своей родной семьи». Карна отказывается перейти на их сторону и лишь отвечает, что сделал свой выбор и уже слишком поздно менять судьбу. С точки зрения аналитической психологии и Дотторе, и Карна представляют архетип «отвергнутого героя». Они постоянно ищут ответ на вопрос: «Кто я на самом деле?»; «Как многое мне доступно?»; «Почему я не имею права стать на одну ступень с власть имущими, если я не менее способен?»; «На что я вообще имею право в этом мире и как далеко я, не сдерживаемый ничем, кроме границ своих способностей, смогу зайти?» Трагедия Карны в том, что весь эпос он живёт как человек, не знающий своего истинного места в мире. Среди всех героев «Махабхараты» Карна, как по мне, имеет больше всех параллелей с Дотторе и вызывает особое сочувствие, потому что его история — хоть и история полубожества — касается очень человеческих переживаний: желания быть признанным, чувства несправедливости, поиска своего места и верности тем, кто поверил в тебя. В индийской культуре Карну часто воспринимают не как проигравшего воина, а как символ достоинства перед лицом неумолимой судьбы. Многие современные интерпретации даже называют его самым трагическим и самым человечным героем всей «Махабхараты» — точно так же, как и многие фанаты Genshin находят Дотторе, достигшего божественности своим трудом и умом, парадоксально самым человечным из персонажей в его боли и стремлении преодолеть саму судьбу и иметь свободу выбора. И я с этим абсолютно согласна. Бонус! Параллели персонажей «Махабхараты» с другими персонажами Genshin Панталоне и Дурьодхана. Дурьодхана — один из самых интересных и неоднозначных персонажей «Махабхараты». В популярных пересказах его часто изображают главным злодеем эпоса, но сам текст намного сложнее. Если читать внимательно, становится ясно, что Дурьодхана — не демон и не чудовище. Это трагический герой, чьи сильные стороны и достоинства неотделимы от его главного недостатка. Дурьодхана — старший сын слепого царя Дхритараштры и царицы Гандхари, лидер Пандавов и главный противник Кауравов. С самого детства он живёт в ситуации, где вопрос наследования власти остаётся неясным: его отец фактически правит государством, но законными наследниками многие считают Пандавов. Рядом постоянно находятся более популярные и любимые обществом соперники, поэтому для Дурьодханы борьба за престол — не просто жадность. Он искренне считает царство своим. Если выразить его характер одним словом, это будет «обида». Не зависть и не жестокость, именно обида. Он постоянно ощущает, что его права недооценены. Когда Пандавы получают признание, славу и любовь народа, Дурьодхана переживает это как личную несправедливость. В отличие от многих злодеев мирового эпоса он не хочет разрушить мир — он хочет лишь получить то, что считает своим, и в этом я и вижу его основную параллель с Панталоне: он питает такую огромную ненависть к богам лишь потому, что не был ими защищён, лично столкнулся с самыми худшими, самыми тёмными проявлениями социального неравенства и теперь желает получить право полноценно распоряжаться своей жизнью и судьбой. В эпосе есть момент, когда власть и престиж Пандавов достигают вершины. Они строят великолепную столицу Индрапрастху и дворец, созданный демоном-архитектором Майей, — сооружение невиданного мастерства и красоты. Когда Дурьодхана посещает дворец, он несколько раз оказывается в неловком положении: он принимает хрустальный пол за воду, падает в настоящий пруд, приняв тот за пол, ошибается с проходами и пару раз врезается в прозрачные хрустальные двери (и возможно ломает себе нос хд). Это вызывает смех окружающих, но царь особенно болезненно воспринимает смех Пандавов и их слуг. Вернувшись в свой дворец, Дурьодхана оказывается буквально одержим увиденным богатством Пандавов. Но важно понимать: он завидует не только роскоши, он завидует самому факту их успеха. Ему кажется, что мир признал не его, а его соперников, и именно тогда Дурьодхана, снедаемый завистью, начинает замышлять недоброе против Пандавов. Несмотря на свою обиду, у Дурьодханы действительно много положительных качеств. Он невероятно предан друзьям, и самый известный пример его верности — Карна, с которым, как мы уже говорили, я нашла параллели у Дотторе. Когда все унижают Карну из-за происхождения, именно Дурьодхана первым признаёт его талант и делает царём. Он видит в Карне не происхождение, а способности, и остаётся его другом до самой его смерти. То же самое мы видим в истории Дотторе и Панталоне. Панталоне был одним из немногих, кто поддерживал Дотторе и верил в его способности и таланты, и он даже проговаривает ему это вслух во время их прощания у горящего Ирминсуля. Дурьодхана, как и Панталоне, умён, расчётлив и действительно остёр на язык, но тем не менее не труслив. Он говорит о своей обиде на несправедливость судьбы и об антипатии к соперникам, не стесняясь в выражениях; не гнушается использовать лазейки в законе и манипулировать толпой, чтобы достичь желаемого. Он спонсирует турнир по игре в кости, на котором его дядя, используя слабость врага — царя Пандавов Юдхиштхиры — к азартным играм, выигрывает у него абсолютно всё их имущество, включая земли, младших братьев и жену. Игра в кости, мифологически связанная с судьбой и силами разрушения Кали, здесь является своеобразным ритуалом, механизмом, через который на жизни всех причастных воздействуют силы злого рока. Юдхиштхира проигрывает все партии до одной. Насмехаясь над проигравшими, Дурьодхана мстительно возвращает стократно Пандавам то публичное унижение, что он сам пережил в их дворце. Именно этот эпизод позже провоцирует войну между двумя родами. Несмотря на роль антагониста, Дурьодхана лично участвует в войне, доблестно сражается до конца и не пытается убежать даже тогда, когда понимает, что поражение неизбежно. Однако все достоинства подчинены одной разрушительной силе, и это его неспособность отказаться от собственного эго. Юнгианец сказал бы, что Дурьодхана полностью отождествляет себя со своей обидой. Он не может представить мир, в котором Пандавы существуют и при этом не являются его врагами, — точно так же, как Панталоне считает, что архонтам и небесному порядку нет места в новом, свободном мире, и отказывается мириться с текущим мироустройством. А возможно, на самом деле мифологический прототип Панталоне — редкая красавица принцесса Драупади, которая вышла замуж за пятерых царственных братьев и стала затем царицей и всем пятерым супругой. ;)