Красные рукава

На красных рукавах и крови не видно вовсе. Жиль сплетает длинные пальцы, перепроверяет формулы, гладит пергамент, исчерченный углем, сажей пачкая ногти. Мак или лилия? В маках больше силы, но лилия Его Преосвященству, на скромный взгляд некроманта, подходит больше. Поднять человека сложнее, чем кошку или собаку, но куда проще, чем крысу. У Епископа — бледная до синевы, тонкая, пергаментная кожа и тонкий фиолетовый след на шее. У Епископа — почти черные в свете свечей волосы, бледные губы и дрожащие контрастные тени на лице. У Епископа — тонкие кисти с зеленоватыми прожилками вен и предплечья с красными следами от ногтей. У Епископа — белый остов ребер, а еще удивительного густого винного цвета кровь. Жиль откладывает штихель и берется за иглу. Он добровольно запер себя в лаборатории, вычерчивая на белых костях руны, требуемые ритуалом. Поднять человека проще, чем крысу, но требует времени, внимательности и усердия — как будто швея раскраивает куклу по частям, а потом по таким же частям уже дошитую собирает обратно. Жиль моет руки с олеандровым маслом, а на голову Его Преосвящества возлагает олеандровый венок. Будь клирик жив, он покрыл бы Жиля проклятиями, а проклятия священнослужителей иглами вонзаются в суть некроманта, даром что не снимаются просто так. Будь клирик жив, он бы сбежал из лаборатории при первом зеленоватом отсвете в глазах французского маршала. Но клирик на столе, к вящему неудовольствию всего французского двора, все еще мертвее мертвого. Жиль и не позарился бы на болтающееся в петле тело, но маршалу Франции нужен дипломат, и видит магия, дипломат Франции нужен больше, чем условное нарушение веками непопранных устоев. Франции нужен дипломат, и Жиль не знает других дипломатов, которые с ажурным изяществом будут плести словесные кружева с их противниками, кроме человека на столе. Да, Франции нужен дипломат. Не так уж страшно, если дипломатом будет воскрешенное в лаборатории “чудовище” заместо живого человека. Жиль знает свою работу, у воскрешаемого — “Его” лицо, “Его” имя, никто не заметит подмены. Хорошо, что Жиль нашел Его Преосвящество первым. После касаний Святой тела рассыпаются в пыль, а прах уже не собрать и не перекроить по своему желанию. А посвященный рыцарь не дал бы ему даже начать. Жиль заканчивает вырезать руны, вытирает запястья, и обмывает руки лилиевым вином. Шов Жиль выплетает с особым усердием, не скрывая гордясь результатом — тонкие белые линии не похожи на швы в привычном представлении и почти незаметны на бледной коже. Поднимает тело со стола, обмотав предплечья красными рукавами, и как может аккуратно переносит тело на подготовленный камень, переступая через мелом нарисованные круги. Бледное, наполовину обескровленное тело, в его руках слишком легкое, ведомое, будто сломанная кукла, и из-за этого кажется Жилю вдвойне прекраснее, особенно с олеандровым венком на темных волосах. Меловые круги прекрасно сочетаются с белыми цветами, тело, завернутое в хламиду (“мы же не варвары”), кажется спящим, хоть это и не так. Жиль хорошо поработал — Епископ не первое и не последнее его творение, но на текущий момент одно из самых совершенных. От ритуала белые цветы осыпаются пылью, и некромант, как и положено всякому магу, потом соберет этот прах и использует в другом ритуале. “Епископ” встает по воле Жиля и смотрит ему в душу своими пустыми глазами так, что Жиль вздрагивает на мгновение, а потом успокаивается. Нет там души, некромант Жиль де Ре, некому накладывать на тебя Кару Божию. Никто и слова тебе не скажет за воскрешенного Епископа, хотя от церкви наверняка навсегда отлучат, как будто до момента ныне этого не сделали. Жиль с интересом осматривает свое творение. “Епископ”, подвластный его воле, спокойно дает ощупать шею, кисти, щиколотки, не отрывая от некроманта пустого взгляда. Жиль хмурится на видимый, словно клеймо, след от петли и достает кисти. Краска на кожу ложится легко, словно акварель на холст. Жилю нужно лишь слегка подобрать оттенки на видимых частях тела — не будет же кто-либо раздевать Его Преосвященство на дипломатических переговорах, правда? Творения некромантов всегда мерзнут, поэтому сутану Жиль меняет на почти такую же, но из темной шерсти, которая под зачарованием почти не отличается от того, что было. Аккуратно расчесывает спутанные волосы, возвращает артефакты, пусть теперь, со смертью настоящего владельца, они превратились в простые ювелирные безделушки. Засохший венок Жиль снимает в последнюю очередь. Творение его моргает, и почти сразу же одергивает край одеяния и кривит губы как сделал бы Его Преосвященство. Жиль хлопает в ладоши, усмехнувшись, задает своему творению вопросы — голос у “Епископа” подсевший, то ли из-за передавливания голосовых связок, то ли из-за пробирающего до костей холода. Жиль на это лишь машет рукой — скажет, что простыл, заодно оправдает теплые одежды, если кто спросит. Они выходят из лаборатории вместе. Пусть Жиль поначалу и контролирует свое творение, то и дело беря его под руку и аккуратно корректируя движение. Пара дней — и никто не отличит, не найдет различий с тем, что было раньше. Разве что на полноценное богослужение “Епископу” теперь путь заказан — кукла не способна на Веру, да и не нужна Вера и Молитвы тому, кто при жизни в них разочаровался. Французский двор принимает “Епископа” спокойно. О его смерти никому не успели сообщить, а вскоре станет и не до этого. Жиль наблюдает за своим творением краем глаза, переговариваясь со Святой. “Епископ” то и дело ловит его взгляд и передергивает плечами, как сделал бы настоящий Пьер Кошон. Святая смотрит на него с подозрением, но Жиль лишь рассыпается в комплиментах и уводит разговор в сторону. Кукле срок отмерен, ей лишь надо дождаться переговоров — поставить свою подпись на документе. Жиль даже готов потом отдать выполнившую свою роль куклу второй стороне, коли они захотят. Послушную и удобную. Впрочем, думает Жиль, пряча руки в красные рукава, может он и себе его оставит. В его взгляде на свое творение — ничем не прикрытое восхищение, благо что мир давно разучился смотреть некромантам в глаза.