Садовник

Их отец умер первым. На войне, как почти все отцы в Конохе. Мать продержалась ещё два года, затем слегла с кашлем той самой зимой, когда запасы риса кончились в январе, а дрова пришлось собирать глубоко в  лесу. Ируке тогда было двенадцать, Анко десять, а Югао восемь. Их домишко стоял на самой окраине деревни, где дорога переходила в просёлок, а просёлок в лес. Три комнаты, сплюснутая крыша, сарай, который держался на честном слове и старых досках. В одной комнате спали сёстры, в другой Ирука, третья служила кухней и местом для работы. Вместо нормальных стен внутри дома была кое-как натянутая ткань, вместо сада жалкие грядки с редькой, которые давали урожай через раз. Ирука подрабатывал где придётся: помогал в пекарне, чинил заборы, разгружал тележки на рынке. Анко пыталась учиться на ниндзя, но бросила, потому что не хватило денег на форму и оружие. Югао осталась дома, штопала одежду и мечтала о кисточках для каллиграфии, которые не на что было купить. Они выживали. Не жили, а именно выживали. Каждый день был похож на предыдущий: серый, голодный, без надежды. Весна в тот год пришла неожиданно рано. Воздух пах свежей листвой, а на рынках уже стали продавать первые цветы — жёлтые, мелкие, почти без запаха. Такие, какие могли позволить себе бедняки. Ирука купил одну веточку для сестёр, поставил в стеклянную банку на подоконник.  А потом случилось то, что перевернуло их серую жизнь. Кто-то из соседей бросил клич: «Сад Хатаке открыт для прогулки! Один день в году! Приходите, пока не закрыли!» И вся деревня потянулась на окраину, туда, где за высокой каменной стеной скрывалось поместье, о котором ходили легенды. Они пошли втроём, Ирука, Анко и Югао. Соседка одолжила Югао чистый воротник, Анко нацепила единственную брошку, простенькую, но красивую. Ирука тогда просто завязал волосы лентой и надел сносную чистую одежду. Поместье Хатаке было огромным. Каменная стена тянулась вдоль всей улицы, скрывая территорию размером с небольшую деревню. Внутри были холмы, пруды, беседки и, главное, сад. Легендарный сад, который последний живой член клана Хатаке превратил в произведение искусства. О Хатаке Какаши в Конохе говорили шёпотом. Он был гением. Окончил Академию в пять лет, стал ниндзя в шесть. В двенадцать он был уже легенда. Говорят, он служил в Анбу, выполнял приказы, от которых стыла кровь, а потом, когда война кончилась, он завершил служебную карьеру и вернулся в пустое поместье, в которое никого не впускал. Кроме одного дня в году. Одни говорили, что он очень красив. Нечеловечески красив. Будто лицо его вырезано из слоновой кости, а глаза как две чёрные дыры, в которых тонут души. Но никто никогда не видел его лица. Даже в тот единственный день, когда сад открыт, Хатаке Какаши не показывался на глаза гостям. Он сидел где-то в глубине, в тени, и только иногда мелькала его высокая, худая фигура с копной пепельных волос и неизменной книгой в руке. Другие же говорили, что он носит маску только потому что его лицо было изуродовано на войне. Или же он вовсе не человек. Ирука не верил в слухи. Но когда они вошли в сад, он понял: правда заключалась в одном — последний Хатаке действительно гений. ********** Домой они вернулись затемно. Весенний воздух ещё хранил тепло ушедшего дня, а в голове у каждого кружились краски сада Хатаке: алые, белые, чёрные как уголь розы, переплетённые с жимолостью и диким виноградом. Анко и Югао до сих пор не могли забыть увиденного. Анко лежала на футоне, закинув ноги на стену, и грызла соломинку. Её футон был ветхим, солома вылезала наружу, но она привыкла. — Ирууу, — первой нарушила молчание она, развалившись так, словно только что вернулась с тренировки. — Ты видел те розы у пруда? Чёрные. Как уголь. Я никогда в жизни… — Видел, — тихо ответил Ирука, перебирая сушёные травы для чая. Ему было двадцать, но руки уже покрылись мозолями, а под глазами залегли тени. Он выглядел немного старше своих лет. — А ещё те у входа, справа, цвета утренней зари.  — Ах, как они мне понравились, те, что у самого пруда, — восторженно выпалила Анко. — Тёмно-бордовые, почти чёрные. Хочу такой куст. Себе в комнату. — Не говори глупостей, — вздохнул Ирука, разжигая очаг. Поленья были полусырыми, других не нашлось. — Это частное поместье. Хатаке любезно открывает его для прогулки раз в год. Мы не можем просто взять и… — Да я же не про куст, — перебила Анко. — Я про несколько цветков. Пару веток. Чтобы поставить в вазу и любоваться. — Это называется кражей, — тихо заметил Ирука. С другой стороны комнаты подала голос Югао. Она сидела у окна, поджав колени, и задумчиво перебирала кисточку от пояса. — Ирууу… тот сорт, что у самого пруда. Они пахли так, будто… будто это не просто цветы. Будто в них что-то спрятано. Я никогда не видела таких. Ни в одном магазине Конохи. — Потому что их не продают, — ответил Ирука твёрже, чем хотел. Он вспомнил, как в глубине сада, за живой изгородью, кто-то высокий стоял в тени. И взгляд — один единственный глаз, который, кажется, видел их насквозь, но Ирука не придал тогда этому значения, увлечённо рассматривая цветы. — Вы же помните что было написано на табличке у кустов? «Некоторые розы не для чужих рук. Они требуют терпения и платы». Анко фыркнула. — Платы? За цветы? Он что, колдун? — Он ветеран, — тихо ответил Ирука. — Таких людей лучше не злить. Вы знаете его прозвище в годы войны? Девушки переглянулись. Анко начала перечислять:  — Ммм… Шаринган Какаши? Копирующий ниндзя?  — Садовник смерти, — прошептала Югао, и её палец замер на кисточке. — Я слышала. Он был в отряде Анбу. Его называли так, потому что он всегда появлялся там, где должны были умереть люди. А потом… уходил. И на том месте через год расцветали цветы. — Сказки, — отмахнулась Анко, но её голос дрогнул. — Может быть, — пожал плечами Ирука. — Но я не пойду воровать у такого человека. Наступило молчание. Сквозь щели в крыше проглядывалось чистое, весеннее небо, усыпанное звёздами. В доме пахло старой золой и бедностью. А потом Анко встала, подошла к брату вплотную и посмотрела снизу вверх с хитрой улыбкой. — Ирука, — сказала она ласково, протягивая гласные, как умела только когда хотела добиться своего. — Ты ведь нас защищаешь? Ты ответственный. Самый старший. А мы — слабые девушки, которые никогда в жизни не видели таких роз. Мы просим всего несколько цветков. Не для продажи. Для дома. Для красоты. — Это не повод… — Для памяти о маме, — вдруг добавила Югао совсем тихо. Она подошла ближе, села рядом, положила голову на плечо брата. — Помнишь, она любила розы? У нас тогда, в прошлом доме, куст рос у крыльца. Самый обычный. Но она говорила: «Розы помнят тех, кто их посадил». Ирука замер. Вот это был удар ниже пояса. И сёстры знали, куда бить. Он закрыл глаза, почувствовал, как ноет старый, детский шрам на носу от падения с крыши сарая, когда они играли в ниндзя. Сидел, зажатый между Анко и Югао, и чувствовал, как тяжёлый камень ложится на грудь. — Ты самый старший, — добавила Анко, добивая. — Ты нас защищаешь. А красивая жизнь — это тоже защита. От уныния. От нищеты. От того, что мы скоро начнём друг друга ненавидеть, потому что каждый день видим одни и те же стены. — Мы не просим украсть, — прошептала Югао. — Мы просим сходить. Ночью. Садовник спит, ворота низкие. Ты ловкий и быстрый. Срежешь несколько веток — и обратно. У него ведь там много цветов, никто не узнает. — А если узнают? — тихо спросил Ирука. — Не узнают, — отрезала Анко. — А если поймают? Анко усмехнулась своей злой, опасной усмешкой. — Что он с тобой сделает? Посадит в тюрьму? Ну и что. Там хоть кормить будут. — Анко! — Шучу, шучу… — она вздохнула и вдруг стала серьёзной. — Ирука, мы ведь никогда тебя ни о чём не просили. Ты знаешь. Мы терпели, молчали, помогали. Но сейчас… сейчас весна. За окном цветёт всё, кроме нашего дома. Югао подняла голову, кротко посмотрела брату в глаза: — Пожалуйста. Всего несколько цветков. Мы поставим их в вазу, будем любоваться и вспоминать этот день. Обещаю, больше никогда ничего не попрошу. Ирука смотрел на них обеих. На Анко — упрямую, озлобленную отсутствием денег. На Югао — тихую, вкрадчивую, которая убивала одной просьбой. На их худенькие лица, залатанную одежду, на руки, такие же мозолистые, как у него. Он вдруг подумал о Хатаке Какаши. О его поместье, где даже сарай для инструментов был больше и краше их дома. О розах, которые бережно поливали родниковой водой и кормили рыбной мукой. О том, что у этого человека нет семьи, но есть сад. А у них есть только они втроем. — Я подумаю, — наконец сказал он. — Сегодня ночью? — уточнила Анко. — Утром подумаю, — отрезал он, задул лампу и лёг спиной к сёстрам. Но уснуть не смог. Луна уже поднималась за окном, заглядывая в щели между досками. Веточка на подоконнике, та самая, жёлтая, купленная на рынке, увядала, роняя лепестки на пол. Он смотрел на неё и думал о том, что сегодня ночью всё же пойдёт воровать розы у человека, которого в деревне боялись даже бывшие военные. У человека, чьё лицо никто не видел. У гения, легенды, призрака. И почему-то ему казалось, что это не сёстры его уговорили. А что-то другое. Более древнее. Что сидело в том саду, ждало и ехидно улыбалось в темноте. Он тихо встал, быстро оделся, сунул за пояс нож. На пороге обернулся. Сёстры спали, Анко раскинувшись поперёк футона, Югао свернувшись калачиком, как в детстве. — Я вернусь, — прошептал он. — С цветами. Обещаю.  И вышел в ночь из дома в тот час, когда Коноха спит глубже всего, между полночью и первыми петухами. Луна висела низко, огромная и бледная, как череп, освещая деревню призрачным, неживым светом. Дороги опустели. Чужие окна чернели слепыми глазницами. Только ветер шелестел по крышам, да где-то вдалеке надрывно, и тоскливо, лаяла собака, будто чуяла то, что не дано людям. Ирука шёл быстро, стараясь не топать. Нож за поясом мало годился для защиты, только для цветов. Стебли у роз толстые, секатором было бы шумно их срезать, а ножом тихо и быстро. «Тихо и быстро. Как вор». Он передёрнул плечами. От этой мысли стало мерзко. Путь до поместья Хатаке занял четверть часа. Обычно Ирука ходил этой дорогой днём мимо лавок, мимо колодца, мимо старого дуба, на котором они в детстве вырезали имена. Сейчас всё выглядело иначе. Лавки с закрытыми ставнями напоминали гробы. Колодец зиял чёрной дырой. Дуб тянул корявые ветви к небу, будто просил пощады у неизвестных тёмных сил. Стена поместья выросла перед ним внезапно, он была достаточно высокая, каменная, поросшая мхом. В лунном свете она казалась серой, как пепел. Калитка, которую днём охранял привратник, сейчас была приоткрыта, не заперта ни на замок, ни даже на щеколду. Ирука замер. «Почему открыто? Кто-то забыл? Или…» Он не стал додумывать. Толкнул створку, та тихо скрипнула, впуская его внутрь. Сад ночью был другим. Днём он сиял красками: алыми, белыми, жёлтыми и лиловыми пятнами на фоне изумрудной зелени. Вода в прудах блестела, как зеркало, птицы щебетали, и воздух был наполнен таким густым ароматом, что кружилась голова. Сейчас всё изменилось. Луна заливала сад мертвенно-бледным светом, превращая красное в чёрное, белое — в серебряное, а зелёное — в тусклую, почти свинцовую серость. Тени от кустов легли на дорожки длинными, искажёнными пальцами, которые тянулись к Ируке, хватали за ноги и края штанов. Он ступил на гравийную дорожку, хруст от камушков в ночной тишине показался оглушительным, будто он наступил на сухие кости. Замер. Прислушался. Никого. Только ветер слегка шевелил верхушки деревьев, да где-то в глубине сада плескалась вода, когда рыбёшка подплывала глотнуть воздуха. Ирука двинулся вперёд, стараясь не идти по гравию, а ступать по траве, так было гораздо тише. Розы росли повсюду. Кусты тянулись вдоль дорожек, взбирались на арки, свисали с беседок. Огромные тяжёлые цветы клонили головы под тяжестью росы. Некоторые из них светились изнутри — не отражали луну, а именно светились: холодным, фосфоресцирующим огнём. Белые казались серебряными. Чёрные вбирали в себя весь свет и не отдавали ничего, просто зияли дырами в темноте. Ирука протянул руку к ближайшему кусту алых роз, самым обычным, которые росли недалеко от входа. Лепестки были бархатными, влажными от росы. Он сжал стебель, приставил нож и замер. В кустах что-то шевельнулось. Сердце ухнуло вниз. Ирука отшатнулся, выронил цветок. Ветка хлестанула его по лицу, оставив жгучую царапину. — Кто здесь? — неуверенно прошептал он. Тишина. Секунда. Другая. Из-под листа выползла маленькая, зелёная лягушка, сверкнула глазом и скрылась в траве. Ирука выдохнул. Руки дрожали. «Соберись. Ты пришёл за цветами. Чем быстрее закончишь — тем быстрее уйдёшь». Он снова взялся за нож. Срезал три ветки с алыми розами, они были самые крупные и самые красивые. Сунул под мышку и пошёл дальше. За беседкой росли белые розы, они казались почти прозрачными в лунном свете, как лёд. Срезал пять штук. Стебли были упругими, на пальцах оставался липкий, сладкий сок. Потом он увидел те чёрные розы. Они росли у самого пруда, там, где тени сгущались до черноты. Ирука помнил их ещё днём, такие тёмно-бордовые, почти угольные, с густым запахом, от которого у Югао закружилась голова от восторга. Сейчас они казались не цветами, а провалами в никуда. Лепестки не отражали свет, они впитывали его, и стебли, и листья, и даже земля вокруг казалась выжженной. Ирука не хотел срезать их. Но Анко просила именно эти чёрные, как её настроение, как их жизнь, как эта ночь. Он опустился на колени перед кустом, приставил нож к самому толстому стеблю. И вдруг почувствовал взгляд, тяжёлый, холодный, направленный прямо в затылок. Ирука замер не дыша. Волосы на руках встали дыбом. Он медленно обернулся и увидел только тени, кусты, деревья, беседки. Никого больше. «Показалось». Но когда он снова повернулся к розам, пальцы уже не слушались. Нож скользнул по стеблю, порезал палец, кровь смешалась с росой и соком. Ирука зашипел от боли, выругался сквозь зубы, кое-как срезал три чёрные розы и добавил к охапке. Теперь у него был целый букет, в нём были и алые и белые и чёрные розы. Анко обрадуется. Югао заплачет от счастья. Дом ненадолго станет красивым. Он уже повернул в сторону калитки, когда услышал шаги. Медленные. Тяжёлые. По гравию. Кто-то шёл к нему из глубины сада. Ирука прижал цветы к груди и в ужасе побежал. Он бежал по дорожкам, не разбирая пути. Луна металась между облаками, то заливая сад призрачным светом, то бросая его в кромешную тьму. Тени прыгали, кусты хватали за рукава, шипы впивались в руки, но Ирука не чувствовал боли. Только страх. Шаги позади становились всё ближе. Он свернул налево, потом направо, потом ещё раз и оказался в лабиринте из роз. Высокие стены из переплетённых ветвей были колючими и непроницаемыми. Дорожки петляли, заводили в тупики, возвращали на то же место. Ирука метался, как зверь в клетке, сжимая охапку цветов, которые теперь казались не драгоценностью, а уликой, доказательством его вины. А шаги позади и не приближались и не удалялись. Они просто были. Постоянные. Монотонные. Неумолимые. «Он знает этот сад, — пронеслось в голове паническое осознание. — Он знает каждую тропинку. Он играет со мной». Он выскочил на маленькую круглую поляну в центре лабиринта. Вокруг были только стены из роз. Ни выхода, ни входа. Он развернулся, прижался спиной к колючей изгороди, шипы тут же впились в лопатки, но он не пошевелился. И тут из темноты вышел ОН. Пепельные волосы горели в лунном свете, отливая серебром, хаори распахнуто на груди, одна рука в кармане. Лица не видно, оно закрыто до самых глаз тёмной маской. Ирука вжался в шипы, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом жутком силуэте. А потом садовник поднял голову и Ирука увидел два глаза. Один был вполне обычный, тёмный, холодный, в котором бликами отражалась луна. Второй был алый. Горящий. С тремя чёрными запятыми вокруг зрачка, вращающимися медленно, как колёса судьбы. Шаринган. «Тот самый шаринган» — пронеслось в голове у Ируки. Он слышал о нём легенды. Глаз, который видит всё. Который гипнотизирует, предсказывает движения, заставляет врагов цепенеть от ужаса. Глаз клана Учиха, но откуда он у Хатаке? Ирука не знал. И не хотел знать. Потому что в этот момент алый глаз посмотрел прямо на него и мир сузился до этой красной дыры, в которой исчезала воля, исчезали мысли, исчезал сам Ирука. Настоящая липкая, животная паника охватила его, та, что бывает только во сне, когда за тобой гонится нечто, от чего нельзя убежать. Хатаке улыбался под маской. Его глаза сузились в насмешливую щёлочку, а шаринган жутко горел, даже под неплотно закрытым веком, ровно и завораживающе. — Красиво крадёшь, — сказал он спокойно. — Для первого раза. Ирука попытался что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Из горла вырвался только хрип. Какаши сделал шаг. Ирука вжался в шипы изгороди. Ещё шаг и теперь они стояли лицом к лицу. Алый глаз осветил щёку Ируки, шею, ключицы, будто прожигал кожу насквозь. — У тебя есть чем заплатить? — спросил Какаши, и в его голосе не было злобы. Только любопытство. Ирука молча покачал головой. Садовник наклонился так близко, что Ирука чувствовал запах роз, и чего-то ещё, острого, как металл. Шаринган медленно гипнотически вращался, Ирука смотрел в него, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как тело перестаёт его слушаться. — Ты очень красивый, — сказал Какаши почти ласково. — Знаешь об этом? Ирука похолодел. Хатаке усмехнулся и сделал шаг назад. Шаринган погас, закрывшись веком. Тьма снова сгустилась вокруг. — Беги, — вдруг сказал Какаши. — Я даю тебе фору. Считаю до десяти. Если успеешь к калитке — отпущу с цветами. Если нет… Он не договорил, лишь улыбнулся шире под маской, чуть запрокинул голову назад и закрыл второй глаз. — Один… — отсчет начался. Не помня себя, Ирука что есть мочи сорвался с места. Дальше была только тьма, луна, шипы и этот голос позади, считающий ровно, без спешки. «Два… три… четыре…» Ирука бежал так, как ещё никогда не бежал в жизни, спотыкался, падал, поднимался. Розы сыпались из рук, но он не останавливался, а в голове стучало гулко отдавая в виски:  «Шаринган. Он видел меня насквозь. Он знает каждый мой страх». «Пять… шесть… семь…» Ирука наконец выскочил на главную аллею. Впереди показалась каменная стена с калиткой а за ней ждала такая желанная сейчас свобода. «Восемь… девять…» Рукой подать, но:  — Десять, — неожиданно произнесли у самого уха. И в этот момент сильная рука схватила Ируку за ворот, дёрнула назад. Он упал на траву, лопатками ощущая влагу от росы, выронил последние цветы и увидел над собой луну, пепельные волосы и два глаза. Один обычный, холодный. Второй алый, горящий, с тремя чёрными точками, которые вращались всё быстрее и быстрее. — Попался, — сказал Какаши, наваливаясь на Ируку всем телом. Тяжёлый. Горячий. От него пахло розами и чем-то диким, может быть, самим садом, с его древней, тёмной силой. Какаши прижал Ируку к земле, вдавил лопатками в мокрую траву. Одной рукой он перехватил оба его запястья и занёс их над головой, с силой впечатав в землю. Второй рукой он грубо взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Знаешь, — голос Хатаке звучал прямо у уха, низкий, чуть хриплый, почти задумчивый. — Обычно воришки обходят этот сад стороной. За много лет никто не посмел сунуться. А ты пришёл. Да ещё и ночью. Ты же знаешь кто я такой? Ирука дёрнул руками, но бесполезно. Хватка Какаши была железной. Он держал Ируку так, будто тот весил не больше букета цветов, без усилий, без напряжения. — А ты очень смелый, — сказал Какаши, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на восхищение. — Или очень глупый. Но мне так даже больше нравится. Он тихо усмехнулся и почти ласково провёл большим пальцем по щеке Ируки, медленно, от виска к подбородку. Ирука вздрогнул и попытался отвернуться, но Какаши сжал его лицо крепче, больнее, неотвратимо. — Смотри на меня, — жёстко приказал он, от былого полушутливого тона не осталось и следа. — Не отводи взгляд. Шаринган вращался в трёх сантиметрах от лица Ируки, заливая его зрение алым светом. Он чувствовал, как воля тает, как тело перестаёт слушаться. Глаз Какаши будто сжирал его сопротивление по кусочкам. — Пусти… — выдохнул Ирука. Голос неестественно сел до шёпота. — Пусти меня… Какаши засмеялся. Свободной рукой он провёл по шее Ируки кончиками пальцев, легко, почти невесомо оглаживая свою добычу. От этого прикосновения по спине побежали мурашки. Ирука выгнулся, пытаясь уклониться, но Какаши надавил и Ирука снова впечатался в землю. — Зачем сопротивляешься? — спросил Какаши, даже не запыхавшись. — Ты в моём саду. Ты украл мои цветы. Я не могу просто так тебя отпустить. Он убрал руку с шеи Ируки и медленно, демонстративно провёл ладонью по его плечу, вниз по руке до самого локтя, потом вернулся к ключицам. Ирука замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Не трогай меня… — прошептал он. — А мне нравится тебя трогать, — ответил Какаши спокойно, будто говорил о погоде. — Ты тёплый. Живой. И дрожишь так вкусно. Он наклонился ближе, так, что их губы почти касались. Ирука чувствовал его дыхание сквозь маску, шаринган замер, три запятые застыли, глядя прямо в душу. — Я мог бы загипнотизировать тебя, — прошептал Какаши. — Сделать так, что ты сам попросишь меня о чём угодно. — Не надо, — прошептал Ирука, чувствую как всё нутро цепенеет от страха, — пожалуйста… — Не буду, — продолжил Какаши, и его пальцы снова легли на шею Ируки, нащупав пульс. — Потому что так интереснее. Когда ты сопротивляешься. Когда ты боишься.  Он сжал пальцы в такт сердцебиению. Раз, другой, третий. — Обычно люди кричат, — продолжал садовник, будто размышляя вслух. — Или замирают. Или падают в обморок сразу, как увидят шаринган. А ты вон дерёшься, брыкаешься, всё пытаешься меня ударить. Это… освежает. — Отпусти! — выкрикнул Ирука, дёрнувшись из последних сил. Он попытался укусить Какаши за запястье, но тот просто сжал его лицо сильнее, не давая повернуть голову. — Не рыпайся, — без злобы, но твёрдо сказал Какаши. — Только хуже себе сделаешь. — Ты не имеешь права! Я не… — Да всё я имею, — перебил Какаши, и его голос потерял последние нотки мягкости. — Это мой сад. Моя земля. Мои цветы. А ты — вор. И твоя жизнь сейчас принадлежит мне. До рассвета. А может, и дольше. Посмотрим. Он медленно провёл рукой по груди Ируки, так, что каждый палец ощущался даже через ткань одежды. Остановился на сердце и прижал ладонь сильнее.  — Бьётся, как птица в клетке. Слышишь? — Он хитро прищурился. — Это я виноват. — Отпусти, — судорожно выдохнул Ирука с вызовом смотря в глаза. Какаши снова провёл рукой по его телу: — Ты очень красивый, Ирука, — повторил он. — Я заметил тебя ещё днём. Ирука замер, откуда он знает как его зовут? — Твои сёстры ушли вперёд, а ты задержался. Помнишь как они позвали тебя? — Какаши склонил голову набок, изучая лицо пленника как редкий цветок. — Ты стоял так долго. А потом улыбнулся. Сам себе. Я тогда подумал: «Хочу увидеть это личико ещё раз. Вблизи».  Он медленно, почти благоговейно, провёл большим пальцем по губам Ируки, он дёрнулся, но Какаши уже убрал руку. — Теперь ты здесь, — подытожил садовник. — И никуда не денешься. Учитывая данные обстоятельства, давай всё же вернёмся к вопросу о цене. Я думаю, тебе есть чем заплатить, смекаешь? Или же я должен спросить с твоих сестёр? Выбирай…  Ирука чуть не задохнулся от услышанного. Нет, нет, нет, это недопустимо, он в ответе за них, и должен защитить от любого кто посмеет хоть пальцем их тронуть, а против такого демона у них нет шансов. Он затих с ужасом всматриваясь в лицо перед собой, переваривая смысл всего сказанного.  — Не смей даже… — А то что? - садовник наслаждался своей властью, кажется весь мир замер вокруг них, окутанный мрачный призрачным светом огромной луны над ними. — Не надо, пожалуйста, не трогай их.  — Вот поэтому, ты заплатишь мне вместо них.  Ирука вырывался, пока не выдохся. Руки ослабли, ноги перестали слушаться. Шаринган всё крутился и крутился, затягивая его в алую воронку, из которой не было выхода. Какаши больше не говорил, только смотрел. И держал. И иногда оглаживал плечо, шею, запястье. Легко. Успокаивающе. Как укротитель гладит зверя, который перестал брыкаться. — Вот так, — услышал Ирука сквозь шум в ушах. — Не бойся. Всё уже почти закончилось. Осталось совсем чуть-чуть. Будь хорошим мальчиком… Его свободная рука скользнула под одежду, по-хозяйски трогая, и оглаживая, сначала живот, потом спустилась ниже оглаживая ягодицу и пах. Ирука сжался сгорая от стыда и страха, но вырываться больше не осталось сил, каждое касание он терпел, понимая что не может допустить чтобы кто-то из сестёр оказался на его месте.  — Ты что, девственник? - резко прервавшись от своего занятия спросил садовник и лукаво улыбнулся, его липкая улыбочка заметно оттягивала края маски. Ирука посмотрел на него, на глазах проступали слёзы, одна слеза скатила по щеке, Какаши слизал её языком, оставляя широкий влажный след на коже.  — Это меняет дело. Если будешь умницей, домой уйдешь почти целым.  Он ослабил хватку на запястьях, разжал ладонь, и как только Ирука ощутил малейший намёк на свободу то резко подался вперёд из-под Хатаке, цепляясь за иллюзию свободы как за соломинку. Но попытка выбраться была грубо пресечена. Какаши удержал его, ещё бы, он был явно сильнее, куда там простому пареньку тягаться с человеком о котором слагали легенды. Он навис над ним на вытянутых руках крепко вдавливая плечи в траву, за эту попытку вырваться ладонью на отмаш Ирука получил хлёсткий удар по лицу, звук от которого сопроводился резкой обжигающей болью, Ирука замер от неожиданности. Эта же рука собственнически легла ему на горло, сдавив подрагивающийся кадык. Какаши навалился сверху, осмотрел свою добычу как хищник, облизнув губы: — Первая кража и первый раз, как символично…  — Не трогай меня! Что угодно, но только не это! - он понимал что сейчас будет, от того голос срывался, издавая сдавленный крик, но кричать всё равно было бесполезно, сад находился далеко, огороженный высокими стенами, а грубая ладонь на шее мешала втянуть в лёгкие больше воздуха.  Хатаке резко развернул его на живот, до боли стиснул бёдра Ируки руками не давая вырваться. Левая рука стащила с волос шнурок, и всей пятернёй впилась в них жёстко фиксируя, оттягивая на себя голову, заставляя всё тело выгнуться. Ирука брыкался пытаясь скинуть его с себя, освободившимися руками он старался попасть по телу мучителя куда только придётся. Но Какаши не могли остановить эти жалкие попытки освободиться, напротив, он ещё больше заводился от предвкушения, адреналин растекался по венам. Он грубо развёл его ноги коленом, крики и мольбы звучали как музыка, заставляя член болезненно пульсировать от желания вкусить это строптивое тело.  Без лишних усилий он приспустил с узкой задницы штаны вместе с бельём, собственнически огладил ладонью упругую ягодицу, оттягивая её в сторону, в этот момент Ирука замер, с ужасом в больших глазах, выглядывая на Какаши из-за плеча. Он лишь тихо попросил с надеждой в глазах, дыхание сбилось от брыканий и истерических всхлипов: — Прошу…  Садовник некоторое время задумчиво вглядывался в это зарёванное красивое лицо, стало немного его жаль, он разжал кулак на затылке парня, выпустил волосы из руки, голова Ируки тут же обессиленно упала на траву:  — Хорошо, — ответил он, но в голосе не было мягкости или раскаяния. — Мы сделаем по-другому.  Хатаке звонко шлёпнул его по заднице, так что тот вымученно простонал, выпустил бёдра из захвата, поднялся на ноги, неспешно подошёл к нему спереди и сел, расставив ноги по обе стороны от паренька, тот будто снова оказался в ловушке и смотрел как загнанный зверёк. — Я ведь всё равно получу что хочу, но теперь ты сделаешь это сам. — Он приподнял его за волосы смотря в глаза, с силой потянул на себя, Ирука носом уткнулся в его выступающую промежность. — И давай без глупостей, иначе я тебе шею сверну.  Приступай. Ход игры изменился, но от этого легче точно не становилось, Ирука смотрел перед собой до сих пор не веря в происходящее, а садовник вытащил из штанов свой член, оглаживал его рукой вверх вниз, приглашая.  — Ну?.. — другая рука снова потянула за волосы ближе, он оказался в паре сантиметров от этой каменной эрекции. — Что застыл? Я же сказал приступай.  Лёгкий шлепок ладонью по щеке заставил Ируку выйти из ступора, это всё равно было неизбежно, садовник уже водил головкой по его губам, надавливая, заставляя впустить себя внутрь. Ирука зажмурил глаза и несмело открыл рот, получив одобрение:  — Вот так, да, — Какаши горячо выдохнул, — а теперь соси…  Даже в лунном свете было видно как Ирука густо покраснел, все эмоции смешивались и отражались на лице, тут был и страх и стыд и отвращение, и к кому больше было это отвращение он не понимал, к себе или к мучителю. Пересилив рвотный позыв он начал неуверенно двигать головой, обхватив член губами, стараясь не касаться его языком.  — Глубже бери. Чем быстрее я кончу, тем быстрее всё закончится для тебя. Он надавил ему на голову сильнее, насаживая глубже, упираясь в узкое горло крупной головкой, дышать было трудно, воздуха не хватало, весь процесс сопровождался давящимися звуками. Когда хватка на затылке чуть ослабла, Ирука резко рванул голову вверх, отстраняясь от Хатаке, судорожно заглатывая воздух и закашливаясь. Какаши безумно понравился вид красного, мокрого от слёз и слюны лица, растерянный взгляд не фокусировался. Тонкая вязкая нитка слюны тянулась между ними, блестела в лунном свете, заставляя Ируку гореть от стыда, насколько это вообще было возможно. Решив что тот достаточно отдышался, Какаши снова потянулся к нему рукой, но не ожидал от пленника следующих слов:  — Не трогай! Я сам… — Ирука не хотел повторения предыдущего раза, безвольно давиться чужим членом было унизительно. Взгляд уже был более осмысленный, с каким-то вызовом, Какаши забавляло как он храбрится, пытаясь сохранить достоинство. Ну что ж, пусть. Ирука выдохнул, сам подался вперёд и покорно опустился головой на крепкий член.  — Языком поработай… ммм… даа — Какаши запрокинул голову назад, подставляя лицо в маске призрачному лунному свету, опираясь на расставленные в сторону руки, пальцы сжимали мягкую траву. Этот мелкий воришка наконец-то понял правила игры, чем меньше сопротивления он пытался оказать тем быстрее всё закончится, очень просто и понятно. Его даже не нужно было направлять, он покорно сглатывал, лизал уздечку языком, во рту было мокро и горячо. Он вобрал в рот головку, гладил её нежным языком по кругу, брал глубже, помогая себе рукой держа основание. Периодически выпускал член изо рта с пошлым хлюпающим звуком, затем снова обхватывал губами скользя по всей длине вверх и вниз, вверх и вниз.  Какаши посмотрел вниз, от этого зрелища захватывало дыхание и чувство отзывалось в паху приятным напряжением, заставляя член пульсировать. Левой рукой он убрал с лица парнишки мешающие обзору пряди длинных волос, завёл их за ухо.  «Красивый такой, старательный.» пронеслось в голове. Какаши одобрительно погладил его по щеке и мокрому от слюны подбородку. Тот будто уже вошёл во вкус, наверное так велико было желание поскорее убраться из этого злосчастного сада. Он заглатывал член целиком, потихоньку проталкивая головку в узкое горло, затем снова полностью выпускал, проходился по головке кольцом губ и сбоку по всей длине. Особенно хорошо было когда Ирука брал член за щеку и Какаши мог огладить ладонью выступающий бугор.  — Посмотри на меня… — от этой простой тихой просьбы с придыханием внутри у Ируки что-то дёрнулось, похожее на волну накатившего возбуждения, за что он мысленно выругал себя, ещё не хватало чтобы у него встал от всего происходящего. Это было неправильно, но кровь потихоньку приливала к собственному паху, который уже ощутимо оттопыривал край штанов. Смотреть сейчас ему в глаза было всё так же стыдно, но ослушаться было страшно. Он робко поднял глаза вверх не отрываясь от своего занятия. Оба глаза смотрели на него не отрываясь, в них была похоть и хищная власть.  Ирука скользил по всей длине, заглатывая глубже и глубже с пошлыми гортанными звуками, и Какаши казалось что он готов кончить только от одних этих звуков, которые заполняли ночную тишину.  Ладонь легонько сжала растрёпанные каштановые пряди, было не больно, и что-то подсказывало что Хатаке был близок к завершению. Он сам ещё несколько раз насадил горячий рот до упора в стенки горла, спазмы чужой глотки вокруг чувствительной головки приблизили момент разрядки. Какаши зашипел сквозь стиснутые зубы, резко отстраняя лицо пленника чтобы тут же залить его горячей густой спермой. Ирука даже не успел понять что произошло, пока горячие капли не разлетелись в разные стороны, попадая на губы, волосы, щёки и шрам на переносице.  Хватка руки окончательно ослабла, Какаши тяжело дышал как после бега, Ирука поёрзал на месте и отвернулся, стыдливо прикрывая некстати вставший член рукой. Он не должен был это увидеть, но в предательском свете луны всё было заметно и Какаши под маской тихо беззлобно усмехнулся, видя как тот пытается закрыться.  — Иди ко мне. — это не было приказом, сейчас садовник расслабленно опирался на руки, наклонив голову в бок на правое плечо.  Ирука отрицательно мотнул головой, прячась за прядями волос.  — Да не бойся ты, уже почти как родные стали, а ты всё боишься. Я же не укушу. — «Хотя, как знать.» подумал Какаши.  Доверия к его словам практически не было, Ирука исподлобья посмотрел в его сторону, сейчас Хатаке больше напоминал сытого зверя, от которого не чувствовалось угрозы, а собственное тело требовало разрядки. Он осторожно придвинулся, капельки спермы стекали по лицу вниз, капая с подбородка на траву. Сильные тёплые руки обхватили талию, но не давили и не делали больно. Какаши стянул пальцами маску с лица.  Ирука замер, ожидая увидеть страшные увечья, о которых говорили местные, но на него смотрело очень красивое лицо, с какими-то аристократичными чертами, не похожие на грубые солдафонские. Жутким был только лишь левый глаз, рассечённый шрамом, но и это уже не пугало так.  Какаши смахнул с его лица остатки спермы и впился горячим поцелуем в растраханный рот. Ирука непроизвольно застонал и ближе прижался к нему, не понимая действительно ли он этого хотел или же тело само выгнулось навстречу в этом поцелуе.  Он развернул парнишку к себе спиной и усадил между ног. Правая рука оглаживала шею и ключицы, левая залезла в штаны и обхватила крепкий стояк, вытаскивая его наружу.  — Посмотри на себя… — шёпот Какаши обдал ухо горячим дыханием, Ирука плавился от его настойчивых прикосновений, таких мягких сейчас. Губы садовника целовали шею, от него пахло садом с его дивными розами. Ирука смотрел как чужая рука размазала остатки спермы по его члену и ритмично скользила вверх и вниз, не забывая кружить по головке большим пальцем. Как же неправильно это было и как хорошо. Он легонько прикусывал мочку Ируки, водил языком по его шее, смакуя на вкус нежную кожу. Этот же язык касался его губ и пробирался в рот, требуя поцелуй. Сейчас парень в его руках выгибался в такт прикосновениям, и стонал закусывая нижнюю губу. Ещё несколько уверенных фрикций и Ирука широко распахнул глаза обильно кончая в чужой кулак, громкий оргазменный стон нарушил тишину. Если бы не Какаши позади него, он бы завалился на спину, но твёрдость тела удерживала его равновесие.  Хатаке ещё нежно водил рукой по опадающему члену, и Ирука ловил краткосрочные послеоргазменные судороги.  Садовник развернул его лицо на себя за подбородок и поцеловал, вкладывая в этот поцелуй что-то такое, от чего в голове не получалось уместить мысли о том что вот как всё закончилось и что теперь дальше будет? Сможет ли он, Ирука, когда-нибудь посмотреть ему в глаза или улыбнуться? Жалеет ли он о том что случилось? С одной стороны да, Ирука жалел что вообще поддался на эти дурацкие девичьи уговоры, с другой же стороны, древняя магия этого сада действовала гипнотически, заставляя забывать дурное. Оставались лишь они, здесь под светом луны, переплетая языки в поцелуе, которого не должно было вообще в принципе случиться. Но он случился, и всё то что ему предшествовало тоже.  Какаши отстранил его от себя, последний раз посмотрев в лицо напротив, так, будто стараясь запомнить каждую ресницу. Запятые шарингана завертелись быстрее, и сознание Ируки поплыло, резко захотелось спать.  Хатаке не дал упасть обмякшему телу, напоследок прижал его голову к груди двумя руками, поцеловал в макушку и уложил на траву. Он поправил на них одежду, оглядел спящего. Его волосы красиво разметались по мягкой траве, губы чуть приоткрылись в спокойном дыхании. Какой же он был красивый. И какой манящий.  ******************** Утро пришло с птицами. Ирука открыл глаза. Он лежал на той же поляне, небо над головой было бледно-голубым, солнце золотило верхушки кустов. Тело затекло от длительного лежания на земле, спина, руки, затылок, всё тело ныло. А в груди было странное, тянущее чувство, будто что-то сжалось и не хотело разжиматься. Ирука сел. Вокруг него на траве лежало несколько  огромных охапок роз. Алые, белые, чёрные, чайные, от них шёл дивный свежий аромат. Одна из них была перевязана шёлковой лентой. К ленте  была приколота записка его же ножом, тем, что он брал с собой когда уходил из дома в ночь.  Он развернул её дрожащими пальцами. «Пойми, я ведь не зверь, а ты явно особый случай. Приходи как-нибудь днём. Чай, прогулка и никаких глупостей, обещаю.» Ирука сидел на траве, сжимал бумажку и пытался вспомнить жар чужого тела. Чужое дыхание. Чужую силу, которая могла сломать его, но не сломала. Он поднялся, собрал огромную тяжёлую охапку, насколько хватало рук, и от неё пахло свежестью весеннего утра. Выход нашёлся быстро, будто кто-то специально проложил тропинку ведущую к калитке. Ирука толкнул её, ещё раз взглянул на поместье, на сад. Страх всё ещё жил где-то под рёбрами, пульсировал в такт сердцу. Но к нему примешивалось что-то новое. Тёплое. Опасное. Запретное. «… А ты явно особый случай» — крутилось в голове. Ирука вышел из сада и уже знал, что вернётся.