Покаяние

В таверне было шумно. По крайней мере, Соблазн знала, что должно быть шумно. Кто-то спорил возле стойки. Кто-то смеялся так громко, что наверняка заглушал половину зала. Официантка лавировала между столами с подносом над головой, а в дальнем углу какой-то бард безуспешно пытался убедить лютню звучать лучше, чем она была способна. Жизнь кипела, абсолютно точно кипела. В прежние времена Соблазн едва ли обратила бы на это внимание. Тогда люди вокруг были не людьми. Они были возможностями: угрозами, жертвами, препятствиями, полезными союзниками, очередной загадкой, которую нужно решить прежде, чем она убьёт тебя. Мир постоянно требовал чего-то. Баал требовал. Личинка требовала. Собственная голова требовала больше всех. Не проходило ни дня без чьих-то требований: крови, жертвы, героизма. Иногда Соблазн ловила себя на мысли, что ей стоит сходить к лекарю и проверить слух. Мужчина ронял кружку, и она разбивалась. Она точно это слышала. Должна была слышать, но звук не достигал её по-настоящему, растворялся раньше и терялся где-то на полпути. Множество раз она пыталась прислушиваться к разговорам вокруг, к спорам, к смеху, к чужим историям, но всё это ощущалось одинаково. Голоса ударялись о невидимую стену внутри неё и стекали вниз, не оставляя следа. Будто весь город говорил на языке, который она когда-то прекрасно понимала, а потом забыла. После победы и отказа от Баала мир не стал свободнее, он стал тише. Настолько тише, что иногда это пугало. А иногда, наоборот. Бывало, она сидела вот так, в шумной таверне, и вдруг понимала, что ей нравится это ощущение. Нравится отсутствие приказов. Отсутствие голода. Отсутствие вечного ожидания, что что-то внутри снова потребует крови. Тишина не была счастьем. Но она была честной. Кольцо лежало на её ладони так спокойно, словно всегда там и было. Иногда вещи ведут себя так, будто знают, что ты их рано или поздно вспомнишь. Золото не блестело ярко. Оно светилось приглушённо, как уголь под слоем пепла, не живой огонь, но и не мёртвый металл. Соблазн провела пальцем по теснению. На первый взгляд узор казался беспорядочным. Тонкие золотые нити переплетались друг с другом, расходились, сталкивались снова, образуя нечто слишком сложное для обычного украшения и слишком бессмысленное для символа. Она долго смотрела на эти линии. Чем дольше она смотрела, тем сильнее ей казалось, что узор раскрывается. Одно ответвление напоминало дорогу. Другое — сплетённые пальцы. Третье обрывалось резко, будто чья-то жизнь не успела закончить фразу. Рождение. Верность. Что-то ещё, что она не могла назвать. Наверное, воображение. Но подушечки пальцев всё равно задерживались на каждой впадине, ища шрам. Она не помнила, где нашла кольцо. Не помнила и когда оно впервые оказалось у неё. Да и помнить там было особенно нечего. Дешёвая работа. Низкая проба. Никаких камней. Никакой ценности. Обычное кольцо, каких во Вратах Балдура тысячи, и всё же каждый раз, когда она держала его в руках, ей казалось, что под поверхностью металла что-то осталось. Не память, скорее её отголосок. Тень. Сначала приходил голос. Или молитва — Соблазн никогда не могла понять разницу. Она не различала слов. Только ощущение чужого голоса, доносящегося издалека, через толщу воды. И золотистый отблеск света, скользящий по чьей-то коже. Ещё немного, ещё совсем немного, но каждый раз воспоминание обрывалось прежде, чем успевало обрести форму. До неё первым добрался запах: розмарин с нотками бренди. Терпкий и чуть сладковатый. «Лучший ансамбль, чтобы скрыть запах смерти», — мелькнуло в голове. Настолько привычная спрятанная смерть, что она узнала бы её раньше собственного имени. Соблазн резко сомкнула пальцы. Кольцо исчезло в ладони, а затем в кармане. Только после этого она подняла взгляд, и ей определённо нравилось, когда Астарион выглядел более честным, чем обычно. В этом бесконечном оглушающем гуле он смотрел на неё с мягкой улыбкой. После избавления от личинки ей иногда казалось, что он немного растерял былое изящество. Или, возможно, это происходило только рядом с ней, но стоит признать: окружённый тенями, он по-прежнему выглядел аристократично. В атмосфере дешёвой таверны, среди разлитого эля, грязных столов и пьяного смеха, Астарион казался удивительно человечным. И почему-то именно это шло ему больше всего. — Мне стоит ревновать к твоим мыслям или пока рано? Соблазн моргнула. Тишина внутри неё не изменилась. — Ты слишком высокого мнения о моих мыслях, — ответила она ровно. — Я вообще высокого мнения о вещах, которые могут меня игнорировать, — спокойно сказал он, расплываясь в фирменной усмешке. Уголок её губ едва заметно дёрнулся. Он улыбнулся чуть шире, но взгляд на мгновение задержался на её руке, слишком быстро, чтобы это можно было назвать вниманием, и слишком долго, чтобы счесть случайностью. Соблазн этого не заметила. Или сделала вид, что не заметила. — Хорошо. Значит, я пока не проиграл конкуренцию. — Это уже радует, — протянул он. — Пойдём. Ты слишком долго сидишь в этом месте, и оно начинает на тебя плохо влиять. ⸻ Ночь Врат Балдура не затихала, она просто меняла форму. Город продолжал жить, даже когда ему не хватало света. Фонари растекались по улицам тёплым золотом. Голоса смешивались в плотный фон, где невозможно было выделить отдельные слова, только общее ощущение присутствия других людей, их жизней, их дыхания. Где-то смеялись, где-то спорили, где-то кто-то спешил так, что ночь могла закончиться раньше, чем он успеет куда-то добраться. Соблазн шла рядом с Астарионом и не пыталась раствориться в этом движении, как тень, которой не приказали исчезнуть. Пристань встретила их холоднее. Воздух стал влажным, солёным, почти прозрачным. Дерево под ногами скрипело мягко, как будто само помнило всех, кто здесь когда-либо останавливался. Вода отражала огни города: неясные, дрожащие, точно кто-то рассыпал золото по чёрной поверхности и не успел собрать обратно. Корабли стояли в темноте тяжёлыми силуэтами, и в каждом из них чувствовалось движение жизни, скрытой глубже, чем взгляд мог достать. Чайки кричали резко, разрывая ночной воздух, но даже их голоса не пробивали то странное спокойствие, которое постепенно опускалось между ними. Астарион остановился у края пирса. Он смотрел на воду долго, точно искал в ней не отражения, а что-то, что не хотел формулировать. Потом чуть наклонил голову и сказал, не отводя взгляда от горизонта: — Знаешь, что самое неприятное в воде? Соблазн посмотрела на него, прищурив глаза. — Просвети. — Она делает вид, что где-то там есть свобода. И это раздражает. Соблазн подставила лицо ночной прохладе, его слова расплывались в потоках солёного ветра. — Тебя раздражает свобода? — Меня раздражают красивые иллюзии, — ответил он, его пальцы неторопливо стучали по краю поручня. — Они слишком хорошо притворяются правдой. Он чуть усмехнулся, но взгляд на секунду скользнул к ней и снова ушёл в сторону воды. — Впрочем… тебе бы, наверное, подошло это. Ты иногда смотришь так, будто уже где-то не здесь. Соблазн вдохнула, опять его привычка замечать, как замечают небо у человека, который слишком долго жил под землёй. Слово «свобода» опередило её мысль. И на мгновение показалось странным, что оно вообще могло что-то значить. Когда-то оно звучало иначе. Тогда, когда мир ещё был устроен так, что выбор казался возможным. До всего, что они прошли. До того, как чужая воля пыталась стать их собственной. И до того, как они оба научились не становиться тем, чем их хотели сделать. Сейчас это слово не осталось внутри неё. Оно не зацепилось ни за мысль, ни за чувство, а просто прошло сквозь. Но на мгновение тишина изменилась. Не стала другой, не треснула, не нарушилась. Просто чуть сместилась, как вода под тонким льдом, если под ней кто-то провёл рукой и не оставил следа на поверхности. Снаружи всё оставалось прежним: шум пристани, дыхание города, голос Астариона рядом. Но внутри это движение всё же произошло, едва заметное и неподтверждённое. Было ощущение, что что-то, давно неподвижное, на долю секунды вспомнило, что умеет сдвигаться. — Не смотри так долго. Ты начинаешь звучать так, будто тебе есть, что терять. Астарион усмехнулся, слегка прикрыв глаза. Он хотел бы сказать, что да. Что ему определённо есть, что терять, но слова застряли где-то под рёбрами, вместо этого он просто коснулся её руки, легко, без попытки задержать. Просто чтобы убедиться, что она здесь и что тишина не забрала её полностью.