Покаяние

Он не собирался сюда идти. Валерия его, конечно, не звала — никаких «срочно» и «чрезвычайно важно» не было. Астарион просто не мог больше быть в той комнате, где воздух стал слишком густым от невысказанного. Поэтому он сказал первое, что пришло в голову: «Меня ждёт Валерия». Врал так гладко, что сам почти поверил. Но вместо архива он оказался здесь. Ночь остужала кожу, шаги отбивали ровный, успокаивающий ритм, и только когда город сменил парадные улицы на глухие стены, он заметил, куда его занесло. К месту, которое город уже переварил и выплюнул. Ограждения сняли, зевак разогнали, и только тягучий запах сырости и металла ещё висел в воздухе, но Астарион знал: это не кровь. Это просто старый камень, который помнит всё, даже то, что люди уже забыли. Иногда смотреть на чужую аккуратную жестокость полезнее, чем слушать, как кто-то снова объясняет тебе, что ты должен чувствовать. Или не чувствовать. Он не помнил лица судьи. Лица стираются быстро, слишком много их было, слишком мало стоили, но архитектуру он помнил отчётливо. Крылья. Вырезанные из живой спины с хирургической точностью, расправленные так, что они почти парили. Кто-то не просто убивал, этот кто-то ставил сцену. Рассчитывал углы, падение света, то, как тяжесть тела натянет мышцы перед тем, как они обмякнут навсегда. — Интересное видение, — подумал Астарион с холодным, почти профессиональным интересом. Он чуть склонил голову набок, разглядывая невидимую линию натяжения. — Да ты тут и правда искусством занимаешься. Он не ждал найти что-то новое. Он пришёл просто посмотреть, как город зализал раны, и обычно это зрелище унылое: спешка, халтура, лужи воды, оставленные небрежной метлой. Но взгляд скользнул вниз, к брусчатке, к щелям между плитами, куда должна была уйти кровь. Где обязана была остаться чёрная, маслянистая вена, которую не выскрести ни дождём, ни временем. Он присел. Провёл пальцем по шву. Пусто. По следующему — тоже чисто. Астарион замер. В Верхнем городе между камнями всегда живёт дрянь: песок, въевшаяся грязь, чьи-то давно рассыпавшиеся мечты в виде крошек. Особенно у глухой стены, куда стража не заглядывает годами. Здесь же — ничего. Ни тени сырости. Ни пылинки. Он выпрямился, стряхивая несуществующую грязь с пальцев. Уголок губ дёрнулся. — О, — выдохнул он почти беззвучно. — О, надо же. Это не была уборка. Это была хирургия. Кто-то потратил часы на то, чтобы стереть не улики, а сам факт того, что здесь что-то было. Ни царапин от скребков, ни дурацкой спешки. Просто вылизанная пустота, точно ночь прогладили утюгом. Он снова посмотрел на стену, потом на брусчатку и усмехнулся уже по-настоящему. Той самой усмешкой, когда зацепка оказывается лучше, чем ты ожидал. — Ладно, — сказал он почти ласково. — Ты интересный. Очень. ⸻ В бюро он вернулся, когда там никого не было. В этой тихой, толстой комнате без окон время не имело значения. Пахло чернилами и усталостью. Честный запах, без попыток понравиться. Астарион уже почти привык к нему, настолько, насколько вообще можно привыкнуть к месту, где чужие ошибки складывают в аккуратные папки и называют порядком. Он сел не сразу. Сначала прошёлся вдоль стола, пальцы сами нашли привычный ритм: бумаги, отчёты, списки, пересекающиеся линии чужих предположений. Здесь всё хотя бы пыталось быть логичным. В отличие от неё. Он остановился. Не думать. Легко сказать. Если это можно было назвать ссорой, а не просто разговором, который рассыпался у них в руках. Не острая, не кровоточащая, просто тупая тяжесть, точно он проглотил камень и не мог ни выдохнуть, ни проглотить дальше. Она смотрела на него тогда так, точно видела не его, а кого-то, кого он сам не хотел в себе знать, и это было хуже любых слов. Хуже того, что она сказала про «силу», про то, что он «всё ещё её хочет». Он не хотел. Правда? Он отодвинул папку чуть резче, чем требовалось, и услышал свой голос: — Замечательно. Теперь ещё и это. Разговор, который он не собирался вести, но почему-то проиграл. Астарион не стал его разворачивать — это было бы глупо, но всё же мысль цеплялась, точно плохо затянутая нить. Каждый раз, когда он пытался сосредоточиться на бумагах, она возвращалась: её взгляд, её голос, «ты всё ещё этого хочешь». — Я не хочу власти, — мысленно огрызнулся он. — Я просто хочу, чтобы ты иногда помолчала о том, что я знаю о себе лучше тебя. Вслух он, конечно, этого не сказал. Он вообще больше ничего не сказал. Просто ушёл. Точно идиот. Он опустился в кресло и открыл первый отчёт. Чтение пошло привычно: даты, описания, сухие формулировки, которые делали смерть менее личной, чем она была на самом деле. Крылья. Композиция. Судья. Он задержался на этом слове на секунду дольше, чем стоило, потом перевернул страницу. И почти сразу понял, что не читает — смотрит. Слова проходили мимо, не зацепляясь, а между ними — точно пустое место. То самое. Чистое. Точно там, у той стены. Он нахмурился, отложил лист и провёл пальцем по краю стола. Пауза. Слишком много пауз сегодня. Выдохнул через нос и заставил себя вернуться к тексту. Но вместо букв снова всплыло другое. Камень. Щели. Отсутствие следов там, где они должны были быть. И самым раздражающим был не сам факт, а то, что кто-то потратил время, чтобы сделать это аккуратно. Он откинулся в кресле. — Конечно, — тихо сказал он. — Моя жизнь — сплошная череда аккуратных жестокостей. Он резко закрыл отчёт и потянулся к соседней стопке. Старые дела, архивные и скучные. Те, к которым возвращаются только если кто-то начинает слишком громко задавать вопросы. Он не собирался их открывать. Конечно нет. Он просто хотел убедиться, что там нет ничего похожего. Ничего общего. Ничего, что могло бы объяснить раздражающую аккуратность сегодняшнего места. Первое дело — обычное. Второе — тоже. Разные районы, разные почерки, ничерта общего, кроме пропавших побрякушек и вырезанного символа «типа-Баал». Он перелистнул ещё одно. Пауза. Ещё одно. Пальцы стали двигаться медленнее, не потому что он что-то нашёл, а потому что начал замечать, чего именно не хватает. Грязи, хаоса, ошибок, следов спешки. Следов вообще. Он откинулся в кресле и уставился в потолок. — Так не бывает, — пробормотал он. И почти сразу понял, что говорит это уже не впервые за вечер. Слишком много аккуратности для совпадения и слишком мало совпадений для города вроде этого. Он потянулся за следующей папкой, и взгляд упал на лист, выглядывающий из-под стопки, не отчёт, не протокол. Обычная бумага, мятая, с неровными краями. Он замер, пальцы сами вытянули её. Рисунок. Её рисунок. Корявый портрет, где у него были слишком длинные уши («у вас, эльфов, они такие и есть»), а глаза смотрели в разные стороны. Она нарисовала его месяц назад и подарила с таким видом, точно это шедевр. Он тогда скривился, закатил глаза, спрятал в стол, сказал, что «это оскорбление для его профиля», но не выбросил. Конечно не выбросил. Он смотрел на кривые линии, на неуклюжие штрихи, на то, как она старалась передать его улыбку и промахнулась мимо всей вселенной, и почему-то сейчас это не бесило. Он провёл пальцем по краю листа, чувствуя шершавую бумагу. Сунул рисунок обратно в папку, небрежно, точно так и надо. Потом достал снова. Сложил пополам и положил во внутренний карман куртки, туда, где лежал кусочек сахара. На всякий случай. Рука сама легла на карман. Он снова посмотрел на стол. На старые папки. На чистые щели между делами — там, где, казалось, должно было быть что-то ещё. ⸻ Астарион открыл следующую папку. Сборщик налогов. Первая жертва. Дата — пять месяцев назад. Странно было думать, что всё началось так давно. Тогда никто не называл это серией, просто очередной труп в городе, который пережил культ Абсолют и был способен переварить куда более впечатляющие катастрофы. — Сборщик налогов, — мысленно повторил Астарион, рассматривая сухие строки протокола. — Скупая смерть для скупого. Поэтично, если не думать о том, кто это писал. Осмотр места, перечень изъятого, внутренние заметки. И опрос ближайших домов. Проведён. Показаний нет. Он нахмурился. Перевернул страницу, потом ещё. Ни имён, ни подписей, ни даже пометки «отказались давать показания». Просто пусто. — Странно, — подумал он, откладывая папку. Офицер Огненных Кулаков. Здесь убийство было грубее, не архитектура, а топорная работа, но в деле снова повторялась та же деталь: опрос проведён, показаний нет. — Жестокость, прикрытая формой, — пробормотал Астарион, пробегая глазами по описанию. — И снова ни одного свидетеля. Удобно. Казначей. В этом деле уже была ссылка на приложение — список опрошенных. Астарион перевернул страницу, заглянул в конверт, прикреплённый к папке. Пусто. Он вытряхнул содержимое на стол, перебрал каждый лист. Никакого приложения. — Потерялось, — сказал он вслух с лёгкой насмешкой. — Конечно, потерялось. Такое бывает. Кадровик Совета. Сведения собраны. Сами сведения отсутствуют. Теперь он уже не читал описания убийств, он искал приложения, листы, вложения, всё то, что обычно никто не замечает. Магистрат Нижнего города: ссылка на опрос свидетелей — нет опроса. Чиновник с розарием вместо глаз: ссылка есть, листов нет. Астарион остановился на деле судьи. Самом свежем. Там, где крылья, и та аккуратная, почти хирургическая чистота, которая привела его сюда сегодня ночью. — Здесь опроса ещё не могло быть, — подумал он. — Слишком рано. Но остальное… Он проверил: в деле не хватало не только показаний, не было даже пометок о том, что их начали собирать. Пустота. Точно как на той брусчатке. — Ты даже не ждёшь, — тихо сказал он, обращаясь к невидимому убийце. — Ты просто знаешь, что их не будет. Астарион снова взял первое дело, потом второе, проверил даты, почерки, подписи. Разные люди, разные руки, разные месяцы. Но результат был одинаковый. — Первые пять... — подумал он, перелистывая. — Тихие, почти обычные. Сборщик налогов в своей конуре, офицер в переулке. Кто-то ещё стеснялся. А потом... Он посмотрел на папку судьи. Алтарь из живого тела. — А потом скромность кончилась. И началось искусство. Где-то между опросом и архивом свидетели исчезали, не запугивались, не подкупались, просто исчезали. Точно их никогда и не существовало. Он улыбнулся, той самой усмешкой, которая появляется, когда кусочки начинают складываться в картину, заведомо тебе не нравящуюся. — Ну конечно, — пробормотал он. — Чем грандиознее убийство, тем меньше желающих о нём рассказывать. И впервые за весь вечер подумал не о том, кто убивает, а о том, кто помогает ему оставаться невидимым. Астарион провёл рукой по лицу, устало, почти по-человечески. — И самое паршивое, — сказал он пустому кабинету, — что мне это начинает нравиться. Загадка. Кто-то со вкусом и полным отсутствием совести. Моя любимая комбинация. Он взял следующую папку и взвесил её в руке. — Только не влюбись в убийцу, Астарион. У тебя уже есть одна бывшая маньячка на реабилитации. С этими словами он открыл дело, и в кабинете снова стало тихо, только шелест страниц. ⸻ Он закрыл папку. Усталость навалилась, но не та, острая, а глухая, когда уже не хочется ни думать, ни двигаться. Астарион поднялся, накинул куртку и вышел из бюро. Город спал, только редкие фонари мерцали, да где-то вдалеке лаяла собака. Он не спешил. Шаг за шагом, пока небо над Вратами Балдура начало сереть, а тени сгущаться в привычные убежища. Дом встретил его полумраком. Соблазн спала, свернувшись калачиком. Астарион снял куртку, повесил на спинку стула, подошёл к кровати. Постоял, глядя на неё — на растрёпанные волосы, на веснушки, на её спокойное лицо. В голове всплыл её голос, каким он был тогда, когда она вручала тот корявый рисунок: «Если не нравится нравится, нарисуй себя сам. Ах да… ты не можешь». Он усмехнулся и вдруг замер. А какие у него уши? Он не видел их двести лет. Может, она и права. Может, они действительно такие: карикатурно длинные, дурацкие, эльфийские. Он провёл рукой по уху, ощупывая контур. В темноте, под её дыхание, ему показалось, что уши стали чуть длиннее, чем он помнил, ну или он просто забыл. Он не знал. И это почему-то кольнуло сильнее, чем её «ты всё ещё хочешь власти». Потому что лицо было единственным, что у него отняли безвозвратно, а она пыталась вернуть. Коряво, криво, но пыталась. А он начал спорить. Зачем? Он уже не помнил. Он лёг на спину, глядя в потолок. Свеча догорела, и комната погрузилась в темноту. И под ровное дыхание Соблазн ему почти удалось не думать: ни о чистых щелях, ни о пропавших свидетелях, ни о том, кто перестал быть скромным. Только о том, что завтра, когда она проснётся, он скажет: «Уши у меня нормальные». И, может быть, это будет началом.