Покаяние

Восемь дней. Восемь кругов в этом сыром, пахнущем отчаянием подвале. Соблазн сидела в центре круга, слушала, кивала, раздавала чай. Она создала эти собрания, потому что знала: когда внутри тебя выжжена дыра, её нужно чем-то заполнять, иначе провалишься. Но даже когда она улыбалась кому-то из выживших, её разум был занят другим. Она думала о знаке. В её кармане лежал обрывок пергамента с наспех набросанным перечёркнутым черепом. Она смотрела на него до рези в глазах, пытаясь понять, почему он так выбивается из общей картины. Настоящие баалисты оставляли хаос — рваные раны, кровавые ошмётки, безумные каракули, выведенные кровью на стенах. А этот знак был... стерильным. Ровные линии. Точный нажим. Он не выглядел как религиозный ритуал. Он выглядел как штамп. И эта мысль сверлила её, не давая покоя ни на секунду. Корвина не было неделю. Когда на девятый день он наконец вошёл — тихо, буднично, ссутулив плечи, то у неё внутри что-то ёкнуло. Искреннее, горячее облегчение. Он жив. Он не сорвался. Он пришёл. Она смотрела, как он садится на свой стул у стены и смотрит в свои сломанные пальцы, и её сердце сжималось от жалости. «Он на грани, — думала она, и в этих мыслях не было расчёта. — Если я начну давить, он просто исчезнет. Мне нужно просто показать ему, что он здесь не один. А остальное приложится». Собрание тянулось мучительно. Когда всё закончилось и люди начали расходиться, Соблазн налила в две кружки горячего крепкого чая, подошла и села рядом на корточки. Не нависая. Просто оказалась на одном уровне с ним. — Я рада, что ты здесь, — сказала она тихо, и в её голосе не было дежурной вежливости. — Я... я волновалась за тебя. Корвин поднял глаза. В них мелькнуло удивление, быстро сменившееся горькой усмешкой. — Зря, — хрипло отозвался он. — Не думаю, что вам стоит тратить на меня нервы. Вы ведь спасли город. Вы герой. Вы не знаете, каково это — быть тем, кто выжил, когда все остальные мертвы. Вам не понять. Соблазн замерла. Кружка в её руке слегка дрогнула, чай плеснул на пальцы, обжигая кожу, но она не обратила на это внимания. Потому что она знала — каково это. Ей вдруг стало невыносимо тяжело. Дышать стало трудно, точно кто-то снова затянул на её шее невидимую петлю. Она хотела соврать, хотела сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле комком. Она поставила кружку на пол. Посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не осталось ничего от «спасительницы города». Только голая, пульсирующая боль. — Корвин... — выдохнула она, и голос предательски дрогнул. — Я знаю. Я... я была его отродьем. Корвин нахмурился, не понимая. — Я просыпалась с кровью на руках и не помнила, чья она, — продолжила она, и каждое слово давалось с физическим трудом, точно она вырывала их из себя. — Я убила своих родителей. Во сне. Я знаю этот вкус. Я знаю эту пустоту, когда смотришь в зеркало и видишь там монстра, который улыбается тебе в ответ. Я до сих пор боюсь закрывать глаза. В подвале повисла тишина. Только где-то в углу капала вода. Корвин смотрел на неё широко открытыми глазами. Его взгляд скользил по её лицу, ища ложь, но находил только ту самую, знакомую до тошноты тьму. — Так это ты... — прошептал он, и в его голосе не было страха. Только глухое, потрясённое узнавание. — Да, — тихо ответила она, отводя взгляд. Ей было стыдно. Не перед ним. Перед собой. — И я до сих пор не знаю, как с этим жить. Поэтому я и сижу здесь. Она не стала говорить больше. Она просто сидела рядом: уязвимая, настоящая, без своих доспехов и титулов. И эта тишина, это признание сломали последнюю преграду в нём. Корвин понял: ей не нужно рассказывать сказки. Здесь можно говорить правду. Какой бы грязной она ни была. Он сглотнул. Его рука нервно сжалась в кулак, костяшки побелели. — Лили, — выдохнул он вдруг, и голос его треснул. — Ей было семь. У неё были веснушки на носу. Я обещал ей, что мы поедем на море. Но я не успел. Соблазн протянула руку и накрыла его дрожащий кулак своей ладонью. Она не перебивала. Она просто была рядом. — Когда они пришли, я думал, это баалисты, — заговорил он быстро, отрывисто, и Соблазн видит, как он проваливается в свой флешбэк. — Думал, они будут кричать. Кровь, кишки, фанатичный бред... Я был готов умереть, защищая их. Но было хуже. Намного хуже. Он зажмурился, лицо исказилось от фантомной боли. — Баалисты кровожадны, но время не тратят. А этот... этот просто вздыхал. Прижал Лили к полу. Кизиловым сапогом. Прямо по голове. Она кричала, звала меня... «Папа, папа, сделай что-нибудь»... А меня... Корвин судорожно схватился за горло, ногти впились в кожу, оставляя красные полосы. — Они перетянули мне горло шипастой золой. Ты знаешь, что это такое? Это как проволока, но она жжёт и режет одновременно. Я помню, как шипы впились в плоть, когда он дёрнул... Я кричал. Боги, как же это было больно. Я не мог пошевелиться, я только хрипел и смотрел, как его сапог давит на голову моей дочери. Соблазн сжала его руку крепче. Её лицо оставалось спокойным, но внутри всё сжалось в тугой ледяной узел. — А он... — Корвин открыл глаза, и в них был чистый, незамутнённый ужас. — Он даже не смотрел на неё. Достал этот дурацкий блокнот. И печать. И долго тёр печать о штаны. Представляешь? Стонал, вздыхал, жаловался! Жаловался, что печать высохла! Что из-за этой проклятой сырости чернила не схватываются и ему придётся переделывать! Его сапог был на голове моей плачущей дочери, а он злился на печать! Корвин зарыдал. Тихо, беззвучно, сотрясаясь всем телом. Он наклонился вперёд, уткнувшись лбом в свои сломанные пальцы. — Меня держала женщина. Я подумал сначала, что это Орин... у неё был такой же безумный смех. Но нет. На ней были кожаные дубовые перчатки. Грубые, толстые. Она держала меня, смеялась и шептала ему идеи... придумывала, как можно поразвлечься с моей дочуркой, пока он возится с бумагами. Я никогда... никогда не забуду этот солёный запах этих перчаток. Он до сих пор у меня в носу. Он замолк. Только тяжёлые, влажные хрипы вырывались из его груди. Соблазн не отнимала руку. Она сидела рядом, пока его рыдания не стихли, превратившись в тяжёлое, прерывистое дыхание. Когда он наконец поднял голову, его глаза были красными, опухшими, но в них появилось что-то кроме пустоты. Благодарность. — Спасибо, — прошептал он, слабо сжав её ладонь. — Спасибо, что выслушала. Мне... мне просто нужно было это сказать вслух. — Я всегда здесь, — мягко ответила она. — Пей чай. Остывает. Они посидели в тишине ещё несколько минут. Потом Корвин кивнул ей, забрал свою кружку и пошёл к выходу, растворившись в темноте коридора. Дверь за Корвином закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Соблазн осталась сидеть на полу, обхватив колени. В подвале снова пахло сыростью и остывшим чаем. Она закрыла глаза. Глубокий, ровный выдох и впустила в себя тишину. Остались только обрывки. Шипастая зола. Солёный запах грубой кожи. И самое главное: он тёр печать о штаны. Он злился на сырость. Чернила не сохли. Она выдохнула, и этот выдох был таким же ровным и холодным, как воздух в её лёгких. Это не было жертвоприношением. Это была таксидермия. Холодная, методичная работа с плотью, где сырость мешала закрепителю, а толстые перчатки защищали «образец» от человеческой грязи. Они не поклонялись смерти. Они просто набивали чучела, аккуратно ставя инвентарный номер на шею. Соблазн поднялась, стряхивая пыль с колен. Впервые за неделю она чувствовала, что сдвинулась с мёртвой точки. У неё не было карты. Но у неё была ниточка. И где-то глубоко в груди, под толщей свежей эмпатии и сочувствия, пошевелилось что-то древнее. Хищник, который так долго прятался, приоткрыл один глаз. Скользнуло то самое маленькое, ледяное любопытство. Она знала, за что её потянуть. Охота началась. ⸻ Дверь за её спиной закрылась, отсекая шум ночного города. Пахло воском, старым деревом и едва уловимым терпким ароматом бренди. Астарион сидел за столиком у низенького старенького камина, который только делал вид, что может ещё греть. Перед ним лежал разобранный на мельчайшие детали старинный серебряный механизм, шкатулка-головоломка, добытая в старых архивах Совета. В одной руке он держал крошечный пинцет, в другой — лупу. Он чистил шестерёнки с пугающим хирургическим терпением, убирая грязь из каждого паза. Это был его способ упорядочивать мир, когда тот становился слишком хаотичным. Он поднял глаза, и его взгляд скользнул по ней, мгновенно считывая всё: пыль на коленях, запах сырого подвала и ту самую звенящую пустоту в её серых глазах. — Ты пахнешь сыростью и чужим горем, — произнёс он, не откладывая пинцет. Голос был ровным, но в нём звучала та самая хищная нотка. — Корвин? Соблазн подошла к нему, остановилась прямо перед столиком и посмотрела вниз. — Он не раскололся, Астарион, — сказала она тихо. — Он рассказал мне, как убили его дочь. Рука Астариона замерла. Крошечная шестерёнка застыла в пинцете. Триста шестьдесят пять дней. Вкус мокрой шерсти крыс на языке появился рефлекторно. Холод, от которого кости ноют так, что хочется выть. Всё из-за одного мальчишки, чьё горло он просто не смог перегрызть. А кто-то просто жалуется на чернила. «Вот оно что, — пронеслось в голове, и мысль была острой, как осколок стекла, — оказывается, я просто идиот. Если бы я знал, что секрет выживания не в жестокости, а в хорошей чернильнице, я бы сэкономил Касадору кучу времени. Я бы просто попросил перо поострее, а не жрал собственные ногти в темноте, воображая, что у меня есть душа». — И как? — спросил он, аккуратно кладя шестерёнку на мягкую тряпочку. — Кричали? Пели гимны Баалу? Кровь на стенах? — Нет, — ответила Соблазн, и в её голосе не было слёз. Только сталь. — Он просто вздыхал. Прижал девочку к полу сапогом. А потом достал блокнот и печать. И жаловался напарнице, что из-за сырости в подвале чернила не сохнут и ему придётся переделывать отчёт. Астарион выдохнул. Его губы искривились в брезгливой, почти тошнотворной усмешке. Он узнал это. Он знал этот запах. Это был не фанатизм. Это был Касадор. Это была скука и власть. Или скука от власти. — Мы смотрели не туда, — сказала она, и в её глазах горело то самое маленькое, стальное любопытство. — Это не религия. Это таксидермия. Астарион смотрел на неё и устало потёр переносицу. — Таксидермия, — повторил он. Голос был абсолютно ровным. — Боги, как же я скучаю по временам, когда фанатики просто резали людей и орали. Это было так... искренне. Он сделал глоток вина, глядя на неё поверх бокала. — То есть, дай мне угадать. Мы ищем не пророка Баала. Мы ищем недовольного клерка с комплексом бога и аллергией на сырость? — По сути, да, — кивнула Соблазн. — И у него напарница в кожаных перчатках. — Стильно, — вздохнул Астарион, ставя бокал на стол. — Нужно будет не забыть про масло для клинка. А то лезвие заржавеет от сырости, когда я буду вспарывать ему живот. Соблазн замерла, наполовину стянув пыльный плащ. Она повернула голову, глядя на него с лёгким, почти незаметным удивлением. — Я думала, мы берём за такое вперёд, — сказала она, чуть приподняв бровь. — Или ты решил поработать из доброты душевной? — Доброта душевная? — Астарион фыркнул, брезгливо морщась, точно она предложила ему выпить прокисшее молоко. — Не пугай меня, родная. Я просто не выношу нытиков. Соблазн усмехнулась. Уголки её губ дрогнули, и она покачала головой, бросая плащ на стул. — Не забудь перчатки, — бросила она через плечо, направляясь к спальне. — А то испачкаешься. — Я всегда забочусь о своей экипировке, — отозвался он, и в его голосе наконец-то проскользнула та самая привычная ленивая усмешка. — В отличие от некоторых таксидермистов-любителей. Астарион встал, лениво пнул ногой плетёный коврик и с размахом расстелил карту Нижнего города прямо на старых скрипучих половицах их комнаты. — Если ты сейчас скажешь «сырой подвал у реки», я выпью этот графин, задушу свечу и лягу спать, — бросил он, не поднимая глаз от бумаги. — Давай, удиви меня. Где, по-твоему, этот великий таксидермист держит свою студию? Соблазн подошла следом. Она опустилась на пол прямо рядом с ним, их плечи плотно соприкоснулись, и она забрала у него из рук графин. Сделала глоток прямо из горлышка, глядя на карту, и протянула обратно. — Сырость, запах речной тины, мокрые стены, — начала она, водя пальцем по бумаге. — Нижний Город. Старые склады, заброшенные причалы, подвалы таверн... Астарион даже не посмотрел на карту. Он просто перевёл на неё взгляд, в котором читалось глубокое, почти физическое разочарование. — Вульгарно. И предсказуемо. — Он сделал глоток из графина, который она только что вернула. — Балдурские Врата стоят на болоте. Весь Нижний Город пахнет речной тиной. Если они такие эстеты, как ты описываешь, они бы не стали работать в месте, где крысы обжираются быстрее, чем они успевают ставить свои печати. Соблазн не обиделась. Наоборот, уголок её губ дрогнул в усмешке. Она сдвинулась, чтобы удобнее опереться на локоть, и снова забрала у него графин. Но на этот раз она не стала пить. Она просто посмотрела на него, чуть склонив голову, и в её глазах заплясали чертики. — Ты же не их логику анализируешь, правда? — продолжила она. Голос её опустился на полтона, стал тягучим. Она чуть наклонила голову, глядя на него точно разбирала на части не карту, а его самого. Её пальцы лениво потянулись к его воротнику. Кончик указательного пальца коснулся холодной серебряной застёжки на его рубашке и, почти гипнотически, обвёл её по кругу. — Тебя бесит не сырость. Тебя бесит, что какой-то самоучка в кизиловых сапогах не зашёл к твоему портному спросить совета по строчке на перчатках. Она сделала паузу, позволяя яду впитаться. Её губы дрогнули в едва заметной, почти сочувственной усмешке, а палец всё так же скользил по серебру, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки напряглись мышцы его груди. — Признать, что кто-то в этом городе обладает таким же извращённым вниманием к деталям, как ты... но при этом абсолютно лишён твоего шарма? — Она подняла взгляд от его груди прямо в его алые глаза. — Должно быть, это сводит тебя с ума, Астарион. Астарион замер. На секунду в комнате повисла тишина. А потом уголок его рта дрогнул, он откинул голову назад и рассмеялся. Тихо, хрипло, искренне. — Боги, ты безжалостна, — выдохнул он, забирая у неё графин и делая большой глоток. — Ладно, ты права. Нижний Город — это слишком грязно, слишком очевидно и, как мы только что выяснили, недостаточно изысканно для моего утончённого вкуса. Он вытер губы тыльной стороной ладони и снова посмотрел на карту, но уже без прежнего сарказма. — Закрываем тему канав. Если они такие чистюли, которые боятся намочить сапоги, они не будут прятаться в болоте. — Закрываем канавы, — эхом отозвалась Соблазн. Она откинулась назад, опираясь на ладони, и снова забрала графин. Сделала долгий глоток, не сводя с него глаз. — Но тогда зачем маска? Зачем Баал? Она обвела пальцем по карте, но смотрела не на бумагу, а на его профиль. — Подумай. Если ты способен построить такую совершенную, невидимую машину смерти… зачем тебе чужое имя? Разве свой бренд не лучше? Создать свой страх, своё наследие, заставить людей выдумывать новые легенды о тебе… Зачем прятаться в тени мёртвого бога, когда ты можешь стать новым? Это же… неуважение к собственному таланту. Астарион выдохнул. Он не стал тянуться за графином. Вместо этого он развернулся к ней всем корпусом. Его палец лениво потянулся к её лицу, но он не стал её гладить. Он просто зацепил кончиком прядь её волос, выбившуюся из причёски, и, почти небрежно, убрал её за ухо. Но его костяшки при этом с лёгким нажимом скользнули по чувствительной коже её челюсти. — Ты всё ещё мыслишь категориями художников, — тихо сказал он, и в его голосе зазвучала та самая тягучая, насмешливая нотка. — Думаешь, каждый маньяк мечтает, чтобы о нём слагали баллады. Но эти ребята... о, эти ребята куда ленивее. И куда умнее. Соблазн замерла. Графин в её руке на секунду перестал двигаться. Она не отстранилась от его холодной руки, только чуть приподняла подбородок, принимая его правила. — Создать новый культ? Боже, ты представляешь, сколько в этом возни? — продолжил он, его взгляд скользнул по её губам и вернулся к глазам, а пальцы всё ещё лениво играли с прядью её волос. — Придумать гимн, сшить мантии, объяснить этим тупым фанатикам, почему именно наш бог круче... Нет, нет. Имя Баала уже раскручено. Он чуть наклонился, и его дыхание едва коснулось её щеки. — Зачем изобретать новый кошмар, если можно просто украсть старый, слегка перешить и продать по цене оригинала? Люди уже боятся темноты. Им просто нужно напомнить, кто в ней живёт. И желательно — с хорошим вкусом. Соблазн рассмеялась, коротко, с хрипотцой. — Значит, мы ищем не пророка, — сказала она, вытирая уголок глаза. — А наглого скваттера, который украл чужой склеп. Астарион хмыкнул, забирая у неё графин. — И при этом ноет на сквозняки, — добавил он, делая глоток. — Жить в чужом доме и жаловаться, что покойник плохо утеплил стены... Это даже не цинизм. Это просто дурной тон. Астарион лениво постучал пальцем по карте. — Но вот что меня смущает, — протянул он, и в его взгляде снова зажёгся тот самый аналитический огонёк. — Если они такие ленивые паразиты, зачем им кизиловые сапоги? И перчатки из выделанной кожи? Это не экипировка для бегства из грязного подвала. Это гардероб для человека, который не хочет пачкаться. Соблазн подняла на него глаза. Графин замер в её руке. — Они не бегут, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала та самая звенящая ясность. — Им просто некуда спешить. И они не хотят, чтобы кровь или грязь попали на их одежду. — Именно, — кивнул Астарион, и его губы дрогнули в предвкушающей усмешке. Он чуть наклонился к ней, сокращая расстояние между их лицами до минимума. — Так скажи мне... где в этом городе у людей есть время на то, чтобы ныть из-за влажности, и привычка носить чистые перчатки, даже когда они делают свою грязную работу? Соблазн замерла, глядя на карту. Бессмысленные линии улиц вдруг сложились в единую пугающую картину. — Они не прячутся, — тихо сказала она. — Продолжай, — прошептал Астарион, не отрывая от неё взгляда. — Им нужно сухое место. С хорошей вентиляцией. Где запах химикатов или... специфических жидкостей считается нормой. Где никто не задаст вопросов, если ты принесёшь туда что-то тяжёлое и завёрнутое в брезент. Типография. Кожевенная мастерская. Или... Астарион не отстранился. Наоборот, он подался ещё чуть-чуть вперёд, так что их носы почти соприкоснулись. Его голос упал до опасного, тихого шёпота, который она почувствовала всем телом. — Похоронное бюро, — выдохнул он ей прямо в губы. — В Верхнем городе. Или в районе Гильдий. Где сухо, где есть хорошая вентиляция, где к тебе привыкли и не смотрят в глаза. Он неторопливо отстранился, но его взгляд остался прикованным к её лицу, точно он только что попробовал её на вкус. В комнате повисла звенящая тишина. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде читалось всё: азарт охоты, взаимное восхищение и холодное понимание того, насколько они были правы. — Боги, — выдохнула Соблазн, и по её спине пробежал холодок. — Они просто работают. Астарион забрал у неё графин. Он сделал неторопливый глоток прямо из горлышка, глядя на неё поверх стекла, а затем с изящным, почти ленивым жестом вытер губы тыльной стороной ладони. — Верхний город. Сухие кабинеты. Чистые перчатки, — протянул он, и в его голосе зазвучала та самая тягучая, смертельная нотка. Он чуть прищурился, и в его алых глазах заплясали опасные огоньки. — Я, например, всегда ненавидел, когда порочат хорошую кожу. И делают это без моего разрешения. ⸻ Ночной воздух на плоской крыше таверны был пронзительно холодным, пахнущим дымом и далёкой солёной влагой моря. Они сидели на самом краю, свесив ноги в пустоту. — Знаешь, это очень романтично, — начала Соблазн, подтягивая колени к груди. Она посмотрела на него, и в её голосе прозвучала мягкая, едва заметная ирония. — Но банально до ужаса. Сидеть на крыше и пялиться на звёзды? Я думала, подобные клише должны были надоесть тебе ещё лет сто назад. Астарион фыркнул, но в этом звуке не было привычного яда. Он откинулся назад, опираясь на ладони, и запрокинул голову, подставляя бледное точёное лицо лунному свету. — Прошу прощения? — в его голосе звучала игривая, напускная обида. — Это не клише. Это классика, и между прочим это очень красиво. Что, несомненно, лучше, чем твои маньячные рассказы о таксидермии. Она чуть наклонилась к нему, нарушая его привычную позу. Её плечо коснулось его плеча — тёплое, живое, резко контрастирующее с его вечным холодом. — Ты дрожишь, — констатировала она, не отрывая от него взгляда. — Не знала, что ты вообще умеешь это делать. Астарион не открыл глаз, но его челюсть всё же предательски стукнула. Он тут же выпрямился, пытаясь вернуть себе утраченное величие и скрыть реакцию тела. — Я вибрирую от эстетического наслаждения и созерцания прекрасного, — парировал он, и его голос дрогнул ровно на одну едва уловимую ноту. — И это, смею заметить, совершенно разные вещи. Соблазн усмехнулась. Её голос чуть смягчился, и в этой звенящей тишине он прозвучал неожиданно честно. — А знаешь… — она чуть наклонила голову, глядя на его профиль, освещённый серебром луны. — Мне всё-таки нравится быть здесь. Он замер. На мгновение в воздухе повисло что-то хрупкое и настоящее, что-то, что не вписывалось в их обычные правила выживания и цинизма. Астарион открыл глаза и повернул к ней голову. Его взгляд скользнул по её лицу, по растрёпанным волосам и, почти незаметно, опустился вниз. Потом потянулся к внутреннему карману камзола. Достал что-то маленькое и, не произнеся ни слова, аккуратно вложил это в её раскрытую ладонь. Серебряное колечко с бледным сапфиром. Металл был холодным, но его пальцы на мгновение задержались на её коже, оставляя после себя странное, обжигающее тепло. Он мягко, почти невесомо сомкнул её пальцы вокруг кольца, проверяя, что она его держит. — Нашёл его рядом с умывальником, — тихо сказал он. Соблазн смотрела на знакомый блеск. — О… я и правда забыла, когда снимала, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала лёгкая смущённая хрипотца. — Чтобы не испачкать. Он мягко улыбнулся. Солёный ветер продолжал трепать её волосы, спутывая пряди, делая их небрежными. И почему-то именно в этот момент, в этом лунном свете, они казались ему самыми красивыми. Астарион отвернулся от неё и поднял взгляд к небу. Звезды сияли и переливались в холодной вышине, казавшиеся такими далёкими и безразличными. Он задумался. Мысли, только что такие чёткие и выстроенные, вдруг наткнулись на невидимую преграду. — Знаешь… — тихо произнёс он, не опуская глаз. — Не могу понять. Зачем нашему педантичному таксидермисту возиться с кольцами? Достаточно дешёвый сувенир для кого-то, кто так печётся о высокой эстетике. Соблазн нахмурилась, искренне не понимая, о чём речь. — Ты о чём? — Ну, кольца, — он говорил спокойно, почти лениво, точно обсуждал погоду. — С каждой жертвы было снято кольцо. Светлая полоска на пальце, а украшения нет. Я проверял. Она нахмурилась. В её взгляде не было лжи. Только искреннее, спокойное недоумение. — Ты уверен? — переспросила она мягко. — Я перечитывала эти дела с тобой. Там не было ни слова о пропавших украшениях. Только о метке за ухом. Она чуть наклонила голову, и в её голосе прозвучала тихая, заботливая нотка. — Наверное, ты просто устал, Астарион. Твой мозг отказывается фильтровать информацию после такого объёма. Астарион замер. Внутри что-то дрогнуло. Не сомнение, но холодное, липкое осознание. Он помнил. Бледную полоску кожи на безымянном пальце чиновника. Пустой конверт в деле сборщика налогов. Он видел это своими глазами. Он трогал эту кожу. Он знал это. Но она смотрела на него с абсолютной, непоколебимой уверенностью. Она не лгала. Она действительно верила в то, что говорила. Значит, правда была где-то посередине. И что-то подсказывало ему, что эта правда куда страшнее, чем просто маньяк под кроватью. — Ты права, — тихо сказал он. Голос не дрогнул. Маска привычно встала на место. — Наверное, я просто устал. Он посмотрел на неё. Соблазн выглядела совершенно спокойной, окутанной лунным светом и уверенностью в их стройной теории. Снизу, за толстыми стенами таверны, город гудел. Шум, грохот, пульсация чужой беспечной жизни, которая даже не подозревала, насколько тонким стал лёд под её ногами. Астарион поднял голову обратно к небу. И к своему глубокому, тихому сожалению заметил, что звёзды стали более тусклыми. Точно между ними и светом, неумолимо наползало что-то густое и невидимое.