Покаяние

Мысль о том, чтобы нести эти улики в Совет, даже не возникла. Надежд на их бесконечную, буксующую рутину не было ни грамма. Они не стали тратить время на споры или пустую аргументацию. Решение созрело мгновенно, как щелчок взводимого курка: они идут сами. Сегодня. Соблазн была в полном, почти одержимом восхищении от того, как красиво сложился пазл. Разгадка лежала перед ней, осязаемая и ясная, и это чувство триумфа заставляло её кровь звенеть от предвкушения. Астарион смотрел на неё и понимал: им нужно покончить с этим немедленно. Эта идеальная, вылизанная ловушка давила на него тяжёлым, мнимым грузом паранойи. И снять его можно было только одним способом: ворваться в «Мраморный сон» и разнести эту стерильную иллюзию в щепки. Он сидел у окна, там, где лунный свет падал на стол узкой серебристой полосой. В его руках был брусок мелкозернистого оселка и кинжал. Это было не то вычурное, инкрустированное оружие, которое Касадор любил дарить своим «питомцам» для пущего унижения. Этот клинок Астарион выбрал сам, уже после. Тёмная, узорчатая дамасская сталь, сложенная сотни раз, чтобы стать одновременно гибкой и неразрушимой. Лезвие не блестело — оно поглощало свет, матовое и смертоносное, как вода в глубокой бездне. Рукоять была обтянута потёртой, но идеально подогнанной кожей тёмно-синего цвета, а в навершии тускло поблёскивал небольшой, необработанный сапфир, перекликающийся с кольцом на пальце Соблазн. Шшш-шшш. Звук был ритмичным, гипнотическим. Астарион проводил лезвием по камню под идеальным углом, снимая микроскопические заусенцы. Каждое движение было выверено до миллиметра. Он не смотрел на лезвие, он чувствовал его. Чувствовал, как металл становится продолжением его воли. Рядом с оселком стоял небольшой хрустальный флакон. Не вино. Густая, тёмная жидкость внутри медленно перекатывалась при каждом его движении. Кровь оленя, добытая через доверенного аптекаря. Чистая, лишённая страха и адреналина человеческой жертвы. Астарион ненавидел её вкус — пресный, тяжёлый, лишённый той искры жизни, которая делала кровь искусством. Но он пил её. Не ради удовольствия, а ради контроля. Он отставил оселок, взял флакон и откупорил его. Резкий, металлический запах ударил в ноздри. Астарион сделал глоток, затем ещё один, заставляя горло сглатывать густую жидкость. Обычно он пил, чтобы заглушить шум в голове. Сегодня он пил, чтобы этот шум превратить в ритм. Холод, разлившийся по телу, не сковывал движения, а смазывал их, делая каждое потенциальное действие плавным, бесшумным и смертоносным. Он вложил кинжал в ножны. Щелчок был тихим, но в тишине комнаты прозвучал как финальный взвод курка. Астарион расправил плечи, и в его осанке исчезла та нарочитая, ленивая грация аристократа, которую он так тщательно культивировал. Теперь он стоял абсолютно неподвижно, как хищник в высокой траве, ожидающий единственно правильного момента для броска. Он вытер губы тыльной стороной ладони и поднял взгляд. Соблазн готовилась иначе. Она сидела на полу в центре комнаты, скрестив ноги, с закрытыми глазами. Для чародейки подготовка к бою никогда не была простым облачением в доспехи или заучиванием слов силы. Это был акт тонкой, опасной настройки собственного тела и разума, балансирование на лезвии двух противоположных стихий. Сначала шёл Лёд. Это было её родное, то, чему её научили родители ещё до того, как мир стал для неё враждебным. Холод был не оружием, а состоянием. Она контролировала дыхание, замедляя его, пока биение сердца не сравнялось с ритмом капели в зимнем лесу. Температура её тела начала падать. Морозный узор, едва заметный, серебристый, пополз по её предплечьям, прячась под рукавами. Её пальцы побелели, но не от страха, а от концентрации. Лёд давал ей ясность. Абсолютную, кристальную неподвижность разума, в которой не было места панике или сомнениям. Это был фундамент. То, на чём она стояла. Затем приходила Буря. Если Лёд был контролем, то Буря была вызовом. Где-то в солнечном сплетении начал зарождаться знакомый, покалывающий зуд. Статическое электричество. Воздух вокруг неё стал плотнее, наэлектризованнее. Запах озона, резкий и чистый, как после удара молнии, начал перебивать запах крови и точильного камня. Но это не была всемогущая сила, способная снести горы. Это была капризная, нестабильная искра. Стоило ей лишь слегка разжать кулак, как между пальцами проскочили крошечные, почти невидимые сине-белые разряды. И тут же произошло то, что всегда её раздражало: волосы, собранные в небрежный хвост, начали предательски вздыбливаться вверх. Пряди выбивались из причёски, тянулись к потолку, точно пытаясь улететь в небо раньше времени. Соблазн поморщилась, чувствуя, как мелкие иголки статического напряжения бегают по коже лица, щекочут уши и заставляют ресницы слипаться. Это было не величественно. Это было неудобно. И именно эта мелкая, бытовая неприятность помогала ей держать силу в узде. Баал хотел, чтобы она стала воплощением хаоса, живой грозой, сметающей всё на своём пути. Но она знала: если позволить этой искре разгореться, она сожжёт её саму изнутри. Поэтому она не развязывала бурю. Она сжимала её. Сводила в тугой, вибрирующий комок где-то под рёбрами, заставляя слушаться, как непослушную собаку. Баланс. Лёд удерживал Бурю от хаоса, Буря не давала Льду заморозить её сердце окончательно. Она открыла глаза. В полумраке комнаты они светились тусклым, серебристо-голубым светом, как лунный свет на поверхности замёрзшего озера. Соблазн достала из кармана маленький, завёрнутый в вощёную бумагу кубик сахара. Положила его на язык. Резкая, приторная сладость мгновенно ударила по рецепторам. Она поднялась с пола. Статическое электричество в её волосах уже улеглось, оставив лишь лёгкий запах озона. Соблазн подошла к столу и остановилась прямо перед ним, закрывая собой лунный свет. — Этого недостаточно, — тихо сказала она. Не вопрос, а констатация факта. Астарион лениво откинулся на спинку стула, но Соблазн заметила, как напряглась линия его челюсти. Он крутил в пальцах пустой хрустальный флакон, делая вид, что разглядывает потолок. — Тронут до глубины души. Правда, — протянул он. — Но я предпочитаю, чтобы мой ужин не тыкал в меня пальцем и не пытался меня спасать. К тому же, ты пахнешь сахаром и праведным негодованием. Боги, какое кошмарное послевкусие. — Ты дрожишь, — отрезала она, игнорируя его выпад. Она сделала шаг вперёд, вторгаясь в его личное пространство. Её пальцы легли на его запястье. Кожа под ладонью была ледяной, но пульс бился часто и туго, выдавая его с головой. — И не притворяйся, что это от холода. Ты сжал зубы так, что скоро их сломаешь. А мне не нужен твой героический контроль. Мне нужен мой клинок. А пустой клинок, Астарион, тупится. Он перестал крутить флакон. Красные глаза встретились с её серыми, и на мгновение маска безупречного аристократа сползла, обнажив тёмную, густую настороженность хищника, которому предложили то, что он запретил себе желать. — Милая, ты не понимаешь, с чем играешь, — его голос упал до опасного, бархатного шёпота, лишённого привычной насмешки. — Я не он. Я не умею делать это... изящно. Когда я начинаю, я не всегда могу остановиться. — Я и не прошу быть изящным, — она не отвела взгляд. Её рука скользнула выше, к его шее, большой палец мягко, но настойчиво прижался к точке, где билась жилка. — Я не сломаюсь. Она медленно, давая ему всё время в мире, чтобы он мог её остановить, склонила голову набок, обнажая шею. — Выбирай: быть монстром, который меня защитит, или джентльменом, который позволит мне умереть из-за своей гордости. Пей. Или мы оба рискуем не вернуться. В комнате повисла звенящая тишина. Астарион смотрел на её шею, и Соблазн видела, как в его зрачках расширяется тьма, поглощая красный цвет радужки. Его грудь резко вздымалась. Он боролся. И проигрывал. Он поднялся. Его руки, холодные и сильные, легли ей на талию, притягивая ближе, лишая возможности отступить. Это был не жест нежности. Это был жест собственника, принимающего дар. — Если тебе будет больно, — прошептал он ей прямо в кожу, и его ледяное дыхание обожгло её, — я остановлюсь. Клянусь. — Не смей, — выдохнула она. Он подался вперёд. Сначала было лишь прикосновение его прохладных губ к её коже, обжигающе нежное, почти благоговейное. А затем — резкий, чёткий укол. Соблазн ахнула, её пальцы судорожно впились в ткань его рубашки. Боль была острой, но мгновенно растворилась в странном, пульсирующем тепле, разливающемся по венам. Она чувствовала, как уходит напряжение, как его тело, до этого сжатое в пружину, начинает расслабляться, впитывая её силу, её жизнь. Это не было насилием. Это был древний, немой договор. Обмен. Она отдавала ему часть себя, чтобы он мог защитить их обоих. Астарион пил жадно, но с пугающим, абсолютным контролем. Его рука крепче сжала её талию, притягивая так близко, что между ними не осталось и миллиметра воздуха. Соблазн закрыла глаза, чувствуя, как её собственное сердце бьётся в унисон с его беззвучным ритмом. Он вбирал её силу, её страх, её добровольную жертву. И этот контроль — не над её телом, а над её выбором — пьянил сильнее, чем любая человеческая кровь. Когда он наконец отстранился, в комнате стало тише. Он медленно провёл языком по месту укуса, запечатывая рану, и его взгляд, встретившийся с её, был ясным, спокойным и бесконечно благодарным. — Вкусно, — тихо, с хрипотцой произнёс он, большим пальцем стирая крошечную капельку с её ключицы. — Но сахар всё ещё преобладает. Соблазн слабо усмехнулась, чувствуя приятную, тёплую тяжесть в конечностях. — Заткнись и точи свой нож, пиявка. Нам пора. ⸻ «Мраморный сон» располагался в самом сердце Верхнего города, там, где улицы вымощены безупречным камнем, а фонари горят ровным, немигающим светом. Здание не выглядело зловещим. В этом и заключалась его главная, тошнотворная ложь. Это был особняк из белого мрамора с высокими, безупречно чистыми окнами и тяжёлыми дубовыми дверями, начищенными до зеркального блеска. Никакой сырости. Никакой плесени. Астарион остановился в тени противоположного переулка, и его ноздри невольно расширились. Даже на расстоянии, сквозь ночную прохладу, до него долетал тот самый аромат. Не гниль, не кровь. А резкая, химическая сладость формалина, перебитая дорогим мирром и той самой едкой, узнаваемой ноткой сосновой смолы. Запах отрицания. Запах того, кто пытается заставить смерть пахнуть аптекой. — Ну что, — тихо произнёс он, не сводя глаз с фасада. — Выглядит как место, где хранят фамильные реликвии. Или прячут трупы. В этом городе разница невелика. Соблазн стояла рядом, и её спокойствие было куда пугающее, чем любая агрессия. Она смотрела на безупречные ступени крыльца так, точно собиралась выставить этому зданию счёт за моральный ущерб. — Трупы они прячут из рук вон плохо, — сухо заметила она. — А вот бюрократию создают мастерски. Готовь свою самую ядовитую, аристократическую улыбку, детектив. Сейчас будем ломать стереотипы об их безупречном сервисе. — Моя улыбка всегда на высоте, — фыркнул Астарион, поправляя манжет. — Особенно когда мне предстоит кого-то вежливо уничтожить. После тебя, родная. Они пересекли улицу бесшумно, сливаясь с тенями. Астарион не стал применять силу к замку. Он просто нажал на массивную латунную ручку. Дверь подалась. Внутри пахло не смертью, а дорогим ладаном, полированным дубом и той самой едва уловимой, сладковатой ноткой формалина. За высокой стойкой из светлого дерева стоял мужчина в безупречно выглаженном сюртуке. Старший клерк. Услышав шаги, он поднял взгляд, и его лицо мгновенно приняло дежурную, вкрадчивую улыбку. — Добрый вечер, — произнёс он мягко, но с той самой дистанцией, которую соблюдают с нежеланными гостями. — «Мраморный сон» уже закрыт для посетителей. Если у вас вопросы по заказам или ритуальным принадлежностям, прошу обратиться завтра в канцелярию. — О, я уверен, что завтра будет слишком поздно для вашего спокойного сна, — протянул Астарион, не делая попытки войти, но и не отступая. Он позволил лунному свету выхватить черты его лица, добавив голосу бархатистой, ядовитой учтивости. — Мы представляем интересы семьи, чей недавний заказ был, мягко говоря, скомпрометирован. Нас интересует не столько качество бальзамирования, сколько судьба одного весьма ценного семейного перстня, который, по странному стечению обстоятельств, исчез вместе с телом. Клерк моргнул. Упоминание украденных колец было слабым местом, и Астарион это знал. — Я не знаю, о чём вы говорите, — голос клерка стал суше. — У нас строгий регламент. Без официального ордера или письма от главы семьи я не имею права допускать кого-либо в рабочие помещения. Это вопрос репутации. — Репутации? — Соблазн шагнула вперёд. Она обошла Астариона, вторгаясь в личное пространство клерка так близко, что он инстинктивно подался назад, упираясь спиной в косяк. Она не повышала голос. Она говорила тихо, и именно эта тихая, ледяная интонация заставила мужчину сглотнуть. — Ордер будет готов к следующему вторнику, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Её взгляд был пустым, как у палача, оценивающего шею. — Но, видите ли, мой работодатель не любит ждать. И он не любит скандалы. Нам гораздо проще решить это прямо сейчас, сверив ваши журналы учёта. Или же нам придётся объяснить герцогу, почему его доверенное похоронное бюро превратилось в притон для мародёров. Что вы предпочтёте: пять минут проверки или месяц судебных разбирательств, которые разорят это заведение до основания? Она не моргнула. В её серых глазах клерк увидел не гнев, а абсолютную готовность уничтожить его жизнь, если он скажет «нет». Клерк посмотрел на Астариона, ища спасения или хотя бы смягчения, но встретил лишь холодную, скучающую улыбку вампира, который уже мысленно прикидывал, как удобнее будет вскрыть этому человеку горло, если тот начнёт кричать. Фасад респектабельности треснул. — Я... я не могу пустить вас в основной зал, — прохрипел клерк, теряя всю свою вкрадчивость. Его пальцы нервно сжались. — Мастер не терпит посторонних среди инструментов. Это... это святотатство. Он сделал паузу, взвешивая риски. Угроза скандала перевешивала страх перед мастером. — Но я могу провести вас в архив. Там хранятся реестры приёма и описи имущества. Вы сможете убедиться, что мы ведём учёт безупречно. Это всё, на что я могу пойти без прямого приказа. Соблазн едва заметно кивнула Астариону. — Архив нас устроит, — произнёс Астарион, мгновенно меняя тон на снисходительно-великодушный. — Ведите. И поторопитесь. Моё терпение, как и терпение моего работодателя, имеет свойство заканчиваться. Клерк провёл их через тяжёлую дубовую дверь в глубине холла, затем по короткому, безупречно чистому коридору. Он не повёл их вглубь здания, к тем самым заветным дверям, за которыми пахло настоящей работой. Вместо этого он остановился у неприметной двери в боковом крыле, достал из-под сюртука связку ключей и отпер замок. Щелчок прозвучал в тишине как выстрел. — Здесь журналы за последние полгода, — сказал клерк, жестом приглашая их внутрь. Комната была тесной, пыльной и пахла старой бумагой и сухими чернилами. Никакого формалина. Никакой крови. Только скука. — У вас есть десять минут, пока я не доложу мастеру о вашем визите. Если вы попытаетесь выйти в коридор, я вызову стражу. Дверь за их спинами захлопнулась. Снаружи послышался поворот ключа. Они были заперты. В пыльном, бесполезном архиве. Астарион постоял неподвижно ещё несколько секунд, прислушиваясь. Шаги клерка удалялись по коридору, становясь всё тише, пока не растворились в общем гуле ночного города за стенами особняка. — Десять минут, — выдохнул он, и его губы растянулись в тёмной, хищной усмешке. Он даже не посмотрел на дверь, переведя этот блестящий, оценивающий взгляд прямо на неё. — Какое восхитительное радушие. Оставить нам фору и даже не удосужиться запереть дверь на совесть. Видимо, он искренне верит, что мы здесь, чтобы почитать старые счета, а не чтобы вскрыть его идеальную маленькую ложь. Что ж, не будем его разочаровывать. Он подошёл к двери. Его пальцы, обычно такие ленивые, теперь двигались с пугающей, хирургической точностью. Тонкая отмычка проскользнула в замочную скважину. Два едва слышных щелчка. Механизм поддался так же легко, как и на входе. Соблазн уже была у открытой двери, бесшумно выглядывая в коридор. Коридор был пуст. Свет фонарей за окном отбрасывал длинные, искажённые тени. — Он не хотел, чтобы мы видели основное помещение, — тихо сказала она. — Значит, оно защищено лучше, чем эта комната. — Или просто находится там, где не положено, — усмехнулся Астарион, выходя следом и мягко, без единого звука закрывая за собой дверь архива. Они двинулись по коридору, сливаясь с тенями. Соблазн шла первой, её движения были плавными, лишёнными суеты, как у кошки, исследующей чужую территорию. Астарион шёл следом, его тёмное зрение выхватывало детали в кромешной тьме: безупречные обои, начищенные плинтусы и лёгкий сквозняк. Воздух тянул откуда-то снизу. В конце коридора, за поворотом, где свет фонарей уже не доставал, находилась массивная дверь, обитая кожей. Она не была заперта на ключ. Рядом с ней на стене висел латунный знак, который в темноте можно было не заметить, но Астарион видел его чётко: «Подсобные помещения. Посторонним вход воспрещён». Но дело было не в знаке. Дело было в запахе. Даже через щель в полу тянуло тем самым коктейлем: сладкий формалин, острая сосновая смола и под всем этим — слабый, но неоспоримый металлический привкус застарелой, высушенной плоти. Соблазн остановилась перед дверью. Она не смотрела на Астариона, но он видел, как изменилась её аура. Та нервная, почти лихорадочная энергия исчезла. Её плечи расправились. Она смотрела на эту дверь не как жертва, входящая в логово, а как мастер, оценивающий чужую, плохо сделанную работу. Дверь поддалась без звука. Тяжёлый, обитый кожей массив скользнул в сторону, открывая зев подвала. Воздух внутри был другим. Он не просто пах — он имел вес и вязкую текстуру. Сладковатая, тошнотворная нотка формалина, перебитая едкой сосновой смолой и чем-то ещё, неуловимо металлическим. Запах законсервированной смерти. Соблазн шагнула первой. Её сердце ёкнуло — не от паники, а от того самого древнего, липкого отклика, который она так долго училась держать на коротком поводке. «Страх есть», — признала она про себя, чувствуя, как холодок бежит по позвоночнику. Она сжала пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей зарождается знакомое покалывание бури, но тут же прижала его ледяным спокойствием разума. «Скоро, — подумала она, и эта мысль была слаще сахара, тающего на языке. — Скоро всё закончится. Мы разнесём эту стерильную иллюзию в щепки, и я буду той, кто поставит точку.» Астарион шагнул следом, закрывая за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине как финальный выстрел стартового пистолета. По его венам, вопреки холодной логике, разлилось тёплое, пьянящее чувство. Азарт. Чистый, незамутнённый азарт охотника, который наконец-то загнал добычу в угол. Они были здесь. Они делали это вместе, и от этой мысли его эго раздувалось до небес. Но пока разум наслаждался предвкушением триумфа, его тело уже работало в аварийном режиме. Глаза мгновенно сканировали тени, углы, потолки. Уши ловили каждый шорох за толстыми каменными стенами. «Слишком тихо», — шепнул параноидальный голосок, тот самый, что выжил в логове Касадора и пережил Абсолют. «Слишком идеально. А если это не мастерская, а склеп, который уже ждёт своих гостей? А если это ловушка, захлопнувшаяся ровно в ту секунду, когда мы переступили порог?» Он сжал рукоять кинжала так, что костяшки под перчатками побелели. Паранойя сжала грудную клетку тугим, ледяным кольцом, но он не позволил ей вырваться наружу. «Не сейчас», — приказал он себе, выравнивая дыхание. «Что бы там ни было в этой темноте, я буду быстрее. Я не дам нам стать ещё одной жертвой в его коллекции.» Тьма перед ними обрела форму. Астарион активировал своё тёмное зрение, и серые контуры комнаты проступили в его сознании. Но то, что они увидели, заставило их обоих замереть на пороге. Это не было логовом безумного гения или храмом кровожадного бога. Это была... обычная мастерская. Чуть захламлённая, пахнущая не только сосновой смолой и формалином, но и дешёвым мылом, остывшим чаем и усталостью. За двумя широкими деревянными столами сидели трое дворфов. Не в ритуальных мантиях, не с горящими глазами фанатиков. Они были в простых, потрёпанных кожаных фартуках, испачканных жиром и бурой жидкостью. Один, постарше, методично полировал какую-то медную пластину, тихонько напевая себе под нос заунывную мелодию. Второй перебирал мелкие костяные детали, время от времени отхлёбывая из большой кружки. Третий, самый молодой, просто сидел и чистил ногти маленьким, заурядным, чуть ржавым ножичком, скучающе поглядывая на дверь. Никакой драмы. Никакой приготовленной ловушки. Просто будний вечер, и смена подходит к концу. Соблазн почувствовала, как её хищный азарт, так красиво разгоревшийся секунду назад, с размаху ударился о стену банальности и тут же погас. Внутри разлилось липкое, почти тошнотворное чувство разочарования. «Это всё?» — подумала она с холодным презрением. «Я готовилась к дуэли с архитектором смерти, а нашла трёх… дворфов.» Астарион тоже замер. Ощущение абсурда было почти физическим. Он настраивался на изящный обмен угрозами с эстетом, а вместо этого смотрел на ремесленников, которых, казалось, больше беспокоил сквозняк из открытой двери, чем вторжение двух вооружённых людей. Тишина в комнате стала тяжёлой, неловкой. Дворф с медной пластиной перестал петь. Тот, что пил из кружки, медленно её опустил. Астарион первым пришёл в себя. Растерянность мгновенно сменилась знакомой, ядовитой бравадой. Он расправил плечи, и его лицо приняло выражение высокомерного аристократа, который спустился в канаву и теперь требует, чтобы канава извинилась. — Господа, — его голос прозвучал тихо, но в этой звенящей тишине каждое слово резало, как бритва. — Боюсь, ваш рабочий день закончился несколько раньше, чем вы планировали. И, смею заметить, ваши методы «сохранения органики» вызвали определённые вопросы. Он сделал шаг вперёд, его глаза сузились. — Так что у вас есть выбор. Либо вы сейчас же, без лишних звуков, рассказываете мне всё о ваших «заказах», о том, кто платит вам серебром за эту работу, и в чём ваш великий план. Либо мы идём в Совет, где у меня есть целый арсенал очень убедительных, очень громких и очень долгих способов заставить вас заговорить. И поверьте, вы не захотите узнать, как звучит дворф, когда ему выламывают пальцы по одному. Соблазн молча наблюдала за его игрой. Она знала этот тон: Астарион давил, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, которая пошла не по его сценарию. Она скользнула взглядом по троице, оценивая их реакции. Страх есть, отметила она про себя. Но это не страх фанатиков перед разоблачением. Это страх загнанных в угол людей, которые просто выполняли приказы и теперь поняли, что цена этих приказов — их жизни. Она была готова вмешаться, добавить в голос тот самый холодный, безэмоциональный вес, который заставлял людей говорить правду, даже если она была им неприятна. Она уже сформировала фразу, готовую сорваться с губ. Но она просчиталась. Как и Астарион. Они не учли один фактор: это были не хладнокровные убийцы. Это были напуганные люди, и в их дверь вошли два призрака из их худших кошмаров. Молодой дворф, тот самый, что чистил ногти, вдруг дёрнулся. Его глаза расширились от чистой, животной паники. Он не стал ничего говорить. Он не стал тянуться к какому-то спрятанному, зачарованному оружию для честного боя. В порыве слепой, неосмысленной паники он просто схватил первое, что попалось под руку со стола — обычный, чуть ржавый, туповатый охотничий нож с деревянной рукоятью. И с глухим, сдавленным криком швырнул его в их сторону. Всё произошло за долю секунды. Никакой грации, никаких изящных уворотов, к которым они себя мысленно подготовили. Соблазн инстинктивно резко дёрнула головой влево. Лезвие просвистело в опасной близости от её щеки, срезая прядь волос, и с глухим, влажным звуком вонзилось в деревянную дверную раму в паре сантиметров от её уха. Доска жалобно скрипнула. Астарион, чьи рефлексы были быстрее мысли, дёрнулся вправо. Его движение было резким, почти неуклюжим, лишённым его обычной плавности. Нож чиркнул по ткани его рубашки, оставив длинную, уродливую прореху на рукаве, и со звоном ударился о каменный пол где-то позади. На мгновение в комнате повисла абсолютная, оглушительная тишина. Соблазн повернула голову и посмотрела на нож, торчащий из пола. Её сердце колотилось где-то в горле, но не от страха. От ярости. Это был не элегантный вызов маньяка. Это был грязный, панический, неумелый бросок отчаявшегося человека, который только что разрушил её идеальный план допроса. Астарион выпрямился. Он посмотрел на прореху, затем перевёл взгляд на молодого дворфа, который теперь стоял, прижав руки к груди, и трясся так, точно его била лихорадка. Маска высокомерного детектива треснула и осыпалась. В его глазах больше не было сарказма или скуки. Там был холодный, расчётливый гнев и осознание того, что их «идеальная охота» только что превратилась в грязную, непредсказуемую и очень реальную потасовку. — Ну что ж, — тихо, почти ласково произнёс он, и его пальцы уже сжимали рукоять кинжала. — Похоже, мы переходим к части с выламыванием пальцев. Астарион не стал ждать ответа. Его кинжал сверкнул в полумраке, и он рванулся вперёд, превращаясь в размытое пятно. Соблазн двинулась следом, но её движения были иными. Не рывок, а плавное, текучее скольжение. Она не выхватывала оружие с демонстративной угрозой. Она просто позволила магии стать продолжением её воли. Её пальцы едва заметно дрогнули, и под ногами у молодого дворфа, всё ещё застывшего в панике после броска ножа, пол мгновенно покрылся тончайшей, невидимой коркой чёрного льда. Дворф попытался отступить, но его сапоги потеряли сцепление. Он рухнул на спину с глухим, неэлегантным грохотом, опрокинув стул и рассыпав по полу кучу ржавых гвоздей. Астарион уже был у второго. Его клинок с ленивой, почти скучающей точностью выбил из рук дворфа маленький ножичек и тут же прижался холодным лезвием к его горлу. — Я же просил без лишних звуков, — прошептал он, и в его голосе звенело опасное, хищное удовольствие. — Теперь мне придётся начать с мизинца. Всё шло по плану. Но тут вмешался третий. Старший дворф с седой бородой. Он не закричал. Не попытался убежать или умолять о пощаде. Его мутные, усталые глаза вдруг изменились. Они не загорелись фанатичным огнём. Они просто погасли, став плоскими, мёртвыми и пугающе пустыми. И он двинулся. Это не было движением старого, уставшего ремесленника. Это был рывок марионетки, у которой вдруг заменили гнилые нити на стальные тросы. Дёрганный, неестественно быстрый, лишённый всякой грации, но несущий в себе чудовищную, грубую силу. Он схватил со стола огромный, тяжёлый тесак для рубки костей. Ржавый, затупленный, покрытый засохшей бурой коркой. Он замахнулся не как фехтовальщик, а как мясник, привыкший крушить хрящи. Соблазн инстинктивно шагнула наперерез, подставляя свой клинок для парирования. Она ожидала сопротивления металла. Она не была готова к тому, что последует дальше. Удар пришёлся с такой вульгарной, сокрушительной силой, что у неё на долю секунды перехватило дыхание. Её кинжал дрогнул. Тесак не просто отбил её оружие — он с грубым, тошнотворным скрежетом сорвал её защиту и по инерции прошёл дальше. Ржавое, тупое лезвие чиркнуло по плечу Астариона. Это не был изящный порез. Это был грубый, грязный разрыв. Тесак с треском разодрал его многострадальную рубашку, зацепил кожу и с силой отшвырнул эльфа в сторону, заставив его споткнуться об опрокинутый стул. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым дыханием старика. Он стоял, сжимая тесак обеими руками, и смотрел на них тем же мёртвым, пустым взглядом. В этом движении не было ни мастерства, ни чести. Только грубая, животная, оскверняющая сила. Именно в этот момент внутри Соблазн что-то лопнуло. Тот самый сахарный якорь, та хрупкая, выстраданная оболочка «нормальности», которую она так тщательно лепила месяцами, испарилась мгновенно, как вода на раскалённой сковороде. Её серые глаза вспыхнули ослепительным, леденящим душу бело-голубым пламенем. Воздух вокруг неё сжался, и запах озона ударил в ноздри с такой силой, что у Астариона, всё ещё поднимавшегося с пола, заложило уши. Она улыбнулась тихой, пугающе спокойной, абсолютно счастливой улыбкой. Старик замахнулся тесаком снова, но он был бесконечно, комично медленным для того, что проснулось в этой комнате. Соблазн шагнула ему навстречу. Она не уклонилась. Она просто протянула руку и вцепилась пальцами в его запястье. Её хватка была нечеловеческой, стальной, ломающей кости. — Ты слишком грязный, — прошептала она, и её голос прозвучал как треск ломающегося векового льда. Она не произнесла ни слова заклинания. Она просто позволила холоду войти в него. Не снаружи. Изнутри. Глаза дворфа расширились до предела, белки налились кровью. Он попытался вскрикнуть, но из его горла вырвался лишь влажный, булькающий хрип. Соблазн чувствовала, как под её пальцами его кровь мгновенно густеет, кристаллизуется и превращается в острые, режущие иглы прямо в его венах. Раздался глухой, тошнотворный хруст, точно внутри него лопнули десятки мелких стеклянных трубок. Его кожа за секунду покрылась сетью багрово-синих морозных узоров. Он застыл, превратившись в дрожащую, ледяную статую, замершую в гримасе немого, первобытного ужаса. Соблазн не отпустила его. Резким, хлёстким движением она выдернула из его предплечья длинный, острый осколок льда, образовавшийся из его же замороженной, свернувшейся крови. Не оборачиваясь, она швырнула его через плечо. Ледяной дротик со свистом рассек воздух и с влажным, мясистым чваком вонзился прямо в бедро второго дворфа, которого Астарион всё ещё пытался удерживать в углу. Тот взвыл нечеловеческим голосом, хватаясь за ногу, из которой фонтаном брызнула тёмная, густая кровь, смешиваясь с тающим льдом. Астарион не стал ждать, не стал любоваться её магией. Он действовал на чистых, отточенных веками инстинктах хищника, чувствуя ритм её атаки лучше, чем своё собственное дыхание. Пока дворф корчился на полу, отвлекаясь на адскую боль в ноге, Астарион скользнул к нему бесшумной, плавной тенью. Один точный, молниеносный рывок. Стальной клинок вспыхнул в полумраке и с влажным, рвущим звуком перерезал дворфу глотку от уха до уха. Тело дёрнулось в последнем судорожном спазме и обмякло, захлёбываясь собственной кровью. Астарион даже не стал вытирать лезвие. Он просто шагнул через труп, его взгляд уже был прикован к последнему, третьему дворфу. Молодой дворф, тот самый, что бросил нож, теперь полз по полу, задыхаясь от ужаса, оставляя за собой грязные, кровавые разводы. Он пытался дотянуться до двери, его пальцы скребли по деревянным доскам. — Нет... нет, пожалуйста, госпожа, я не знал, я только... — забормотал он, его голос срывался на истерический, рвущий связки визг. Соблазн подошла к нему. Её шаги были абсолютно бесшумными, но каждый из них отдавался в тишине как приговор палача. Она опустилась перед ним на корточки. Её лицо было спокойным, но в её глазах плясало то самое древнее, пьянящее безумие, которое она так долго прятала. И ей это нравилось. Она чувствовала, как по её венам разливается горячий, электрический экстаз абсолютной власти. — Ты так спешил, — ласково, почти нежно сказала она. Она протянула руку. Её пальцы, кончики которых теперь искрились крошечными, яростными, змеящимися разрядами молнии, мягко легли на его лицо. Он замер, парализованный ужасом. А затем, с резким, хлёстким движением, два её пальца вонзились прямо в его глазницы. Дворф издал звук, который не мог издать ни один человек. Это был разрывающийся, мокрый, нечеловеческий вопль, от которого у Астариона по спине пробежала горячая, тяжёлая волна возбуждения. Соблазн не остановилась. Она сжала пальцы глубже и высвободила разряд. Ярко-синяя, ослепительная молния вспыхнула внутри его черепа. Запах озона мгновенно, тошнотворно смешался с запахом палёной шерсти, жареного мяса и выкипающей влаги. Его тело выгнулось дугой, судорожно забилось в конвульсиях, кости затрещали под напряжением мышц, а затем он обмяк, превратившись в дымящуюся, обугленную, неестественно вывернутую кучу на полу. Соблазн вытащила пальцы. Она подняла руку и посмотрела на неё. На её коже не было ни капли крови. Только лёгкий дымок, копоть и статическое покалывание, заставляющее мелкие волоски на руках встать дыбом. Она глубоко, жадно вдохнула этот смрад. Её грудь вздымалась. На её щеках играл нездоровый, яркий румянец. И на её губах расцвела настоящая, широкая, абсолютно счастливая улыбка. Астарион стоял посреди комнаты. Его кинжал всё ещё был в руке, но он забыл, как его держать. Его грудь тяжело вздымалась, но не от страха. Он смотрел на дымящиеся тела. На ледяную, посиневшую статую старика. На эту девушку, которая только что разорвала троих людей на части с изяществом хирурга и жестокостью разгневанного бога. И он понял, что его паранойя, его страх перед ловушкой, его вечное, жалкое желание быть её «щитом» — всё это было ничтожно. Он не чувствовал отвращения. Вместо этого по его венам разлилось густое, тёмное, пьянящее тепло. Его зрачки расширились, превращая глаза в два чёрных провала. Он смотрел на неё, на этот триумф чистой, нефильтрованной, первобытной тьмы, и внутри него что-то отозвалось жадным, хищным, вибрирующим одобрением. Он почти благоговейно опустил свой кинжал. Шагнул через лужу крови и дымящихся внутренностей, подходя к ней. Соблазн повернула к нему голову. Её глаза всё ещё светились остаточным, змеящимся светом бури. Она ждала. Ждала осуждения. Ждала, что он отшатнётся, что в его глазах появится тот же ужас, что и у дворфов. Но Астарион не отшатнулся. Он протянул руку, и его холодные, дрожащие от тёмного возбуждения пальцы коснулись её щеки, смахивая крошечную капельку конденсата и копоти с её кожи. — Безупречно, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая бархатная, ядовитая нотка. — Искренне восхищён. Настоящий мастер-класс по прикладной травматологии. Это было... чертовски красиво. Но, должен заметить, в твоей безупречной работе есть один досадный пробел. Свидетели, родная. Допросы. Ты только что превратила нашу единственную возможность поговорить в дымящееся угольё. Но, полагаю, эстетика для тебя сейчас важнее бюрократии. Соблазн моргнула. Один раз, медленно, точно просыпаясь от глубокого, вязкого транса. Ослепительный, неестественный огонь в её глазах угас, уступая место привычному серому цвету, но теперь в них читалась растерянность. Она обернулась, окидывая взглядом комнату: дымящуюся, неестественно вывернутую кучу на полу, ледяную, посиневшую статую старика, лужи крови, смешанной с тающим инеем. Реальность с глухим стуком обрушилась на неё. Её челюсть слегка дрогнула, и она чуть нервно, до боли закусила нижнюю губу, пытаясь вернуть себе контроль над мелкой, предательской дрожью в пальцах. — Ты прав… — выдохнула она, и её голос прозвучал глуше, лишённый той звенящей, безумной жестокости, что была в нём секунду назад. — Я увлеклась. Просто… я испугалась, что тот, с тесаком, сможет тебя серьёзно ранить. Астарион издал короткий, сухой смешок. Он с преувеличенной плавностью убрал кинжал в ножны, и этот тихий щелчок прозвучал в тишине как финальная точка. — О, родная, не льсти мне, — парировал он, делая шаг через обугленные останки с осторожностью человека, обходящего лужу грязной воды. — По своей природе я, конечно, весьма устойчив к тупым предметам бытового назначения. Меня можно поцарапать, можно даже слегка напугать плохой эстетикой, но серьёзно ранить? Для этого потребовалось бы нечто посерьёзнее ржавого тесака из мясной лавки. Он остановился и посмотрел на неё. В его глазах не было обиды, но читалась та самая едкая, горькая ирония, направленная на самого себя. — К тому же, должен признать, в свете твоего… впечатляющего мастер-класса, я на мгновение почувствовал себя несколько бесполезным. Знаешь, это редкое и весьма унизительное ощущение: стоять в стороне и понимать, что твой партнёр по охоте только что в одиночку переписал законы физики, пока ты просто держал нож и старался не мешать. Соблазн слабо усмехнулась, наконец отпуская губу. Она провела рукой по лицу, стирая воображаемую копоть, и её взгляд снова стал цепким, деловым, вытесняя остатки шока. — Не преувеличивай, — мягко сказала она. — Ты был идеальным прикрытием. И ты не дал ему сбежать, пока я разбиралась с остальными. Она перевела взгляд на заваленные бумагами, склянками и странными инструментами столы. Её пальцы уже тянулись к ближайшей папке. — Слушай, давай обыщем это место, — предложила она, и в её голосе снова зазвучала та самая холодная ясность. — Раз уж мы здесь, и раз уж языки у наших новых знакомых отсохли, думаю, мы найдём здесь много интересного. Астарион обвёл взглядом комнату. Три трупа. Никаких свидетелей. Никакого пути назад, кроме как вперёд, сквозь этот хаос, чтобы найти хоть какую-то ниточку. Он тяжело, но без тени сожаления выдохнул и подошёл к ближайшему столу, брезгливо отодвигая в сторону окровавленную кисть для смолы кончиками двух пальцев. — У нас, по сути, нет другого выбора, — констатировал он, разворачивая первую попавшуюся кожаную папку. — Либо мы найдём здесь ответы, либо нам придётся очень долго и скучно объяснять Валерии, почему мы превратили ключевых подозреваемых в экспонаты для музея современного искусства. Давай искать. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах снова вспыхнул тот самый аналитический огонёк. — Но, умоляю, если найдёшь что-то липкое или пахнущее сосной — предупреждай заранее. Мой желудок и так пережил сегодня достаточно испытаний.