Покаяние

Два месяца. Для Врат Балдура это было время, которое город потратил на то, чтобы сделать вид, точно кошмар закончился. Торговцы снова кричали о ценах, стража лениво патрулировала улицы, а Совет с облегчением вычеркнул имя «Баал» из своих ночных кошмаров, заменив его на более приземлённые заботы о налогах и поставках зерна. Для Астариона это время стало чем-то большим, чем просто смена декораций. Это было время, когда он впервые за двести лет понял, что власть не обязательно должна кричать, чтобы быть услышанной. И, к своему глубочайшему отвращению, Астарион вынужден был признать: ему это начало нравиться. Нет, не так. Ему начало нравиться, что другим от этого не по себе. Власть Касадора пахла кровью, потом и липким, тошнотворным отчаянием, и от неё всегда хотелось вымыть руки (и душу, если бы она у него ещё сохранилась). А эта новая власть? О, эта власть пахла дорогими чернилами и сладким, тягучим страхом клерков, которые вдруг понимали, что многое в их жизнях зависит от настроения одного бледного эльфа. Это была власть тихая, бесшумная, и, боги, какая же она была удобная. И он мог честно (ну, почти честно) сказать себе, что делает это не ради абстрактной славы. Слава — это для идиотов с блестящими мечами, он же делал это ради порядка. Ради того, чтобы выстроить вокруг их маленькой, хрупкой жизни непробиваемую стену из бюрократических правил, за которой хаос больше не сможет их достать. «Я это заслужил», — подумал он, и эта мысль была такой гладкой, такой безупречно логичной, что в неё было чертовски легко поверить. «Пусть они играют в свои бумажные игры. Я просто использую их правила, чтобы никто не посмел потревожить то, что теперь по праву моё.» Но когда он вошёл в знакомую комнату без окон, его ждало ежедневное разочарование. Пахло пылью, старой бумагой и той самой застоявшейся усталостью, которая, казалось, въелась в сами стены. Валерия сидел за своим заваленным пергаментом столом, методично ставя печать за печатью. Рядом остывала кружка с чем-то, что когда-то считалось каэтом. Астарион остановился на пороге, и его безупречная улыбка дрогнула, уступив место лёгкой, искренней гримасе неудовольствия. — Валерия, дорогой, объясни мне эту архитектурную несправедливость, — начал он, делая вид, что с глубоким интересом разглядывает трещину на потолке. — У меня на шее висит серебряный жетон, который весит больше, чем моя совесть. И всё же я по-прежнему вынужден дышать этой архивной пылью, как какой-то младший писарь, которого забыли уволить ещё в эпоху Балдурана. Я ожидал привилегий, а не родного склепа. Валерия даже не поднял головы. Штемпель с глухим, ритмичным стуком опустился на пергамент. Тук. — А, это, — спокойно сказал он, беря следующую папку. — Именно «это», — Астарион чуть наклонил голову, сохраняя улыбку, хотя внутри начало шевелиться раздражение. — Я совершенно отчётливо помню, что в описании моей должности было слово «привилегии». Валерия наконец отложил штемпель. Он поднял глаза, и в его взгляде не было ни тревоги, ни хитрости. Только бесконечная, выматывающая усталость существа, которое видело слишком много повторяющихся сценариев. — Астарион, — вздохнул он, потирая переносицу. — Посмотри вокруг. Астарион обвёл взглядом пыльные стеллажи и тусклый свет магических кристаллов. — Я ношу тот же жетон и всё ещё здесь с тобой в этом хламовнике. Угловые кабинеты выдают тем, кем Совет гордится. А нас с тобой держат в тени, чтобы мы выносили мусор, не пачкая парадные лестницы. Так что привыкай к пыли. Астарион усмехнулся. — Всегда мечтал быть элитным мусоропроводом. Но вообще знаешь, Валерия, я начинаю понимать прелесть этой системы, — протянул он, и в его голосе звучала та самая бархатная, опьяняющая нотка самодовольства. — Оказывается, когда у тебя в руках печать, правила пишутся не для тебя. Они пишутся вместе с тобой. Я мог бы привыкнуть к этому. Возможно, даже навсегда. Валерия не поднял головы. Штемпель с глухим, ритмичным стуком опустился на пергамент. Тук. — Ты отлично сработал с Велариусами, Астарион, — спокойно сказал он, беря следующую папку. В его голосе не было ни зависти, ни сарказма. Только сухая, выжженная дотла прагматичность. — Город тебе благодарен. Рейвенгард доволен. Ты заслужил этот жетон. Астарион усмехнулся, ожидая продолжения, но Валерия наконец отложил штемпель. Его усталые глаза встретились с красными глазами эльфа, и в этом взгляде не было места для иллюзий. — Но не путай аренду с собственностью, — тихо добавил дознаватель. — Этот жетон тебе не подарили. Тебе его выдали. Как инструмент. А инструменты, которые начинают слишком громко звенеть, выходят из-под контроля или, не дай боги, пытаются резать не туда, куда надо Совету… Он сделал паузу, и эта пауза была тяжелее любого крика. — …такие инструменты отправляют в переплавку. Быстро, тихо и без лишних вопросов о твоей «неоценимой роли в спасении города». Астарион замер, слегка нервно дёрнув плечом. — Так что наслаждайся видом с высоты, лорд дознаватель, — закончил Валерия, снова надевая очки и возвращаясь к бумагам. — Но не забывай, как быстро и бесшумно открывается люк под ногами. Астарион замер. Пальцы невольно сжали холодный металл жетона через ткань кармана. Слова Валерия ударили не в уши, а туда, где до сих пор жила фантомная память о настоящих, а не метафорических ошейниках. — Учту, — тихо произнёс он, и в этот раз в его голосе не было ни капли лжи. «Одноразовый инструмент». Какая прелестная, прямолинейная метафора. Точно он не хищник, а особо дорогая, но в целом сменная канцелярская принадлежность. Сегодня ты аккуратно вскрываешь конверты с компроматом, а завтра тебя с брезгливым вздохом выбрасывают в мусорную корзину, потому что ты «слишком остро заточен для этого кабинета» и можешь порезать нежные пальчики магистрата. Они думают, что купили его лояльность блестящей безделушкой и громким титулом. Что стоит им моргнуть, и его снова отправят пылиться в архивах, как неудобную, но временно симпатичную игрушку. Как бы не так. Чтобы не стать «одноразовым», недостаточно быть просто полезным или, боги упаси, «хорошим мальчиком». Нужно стать тем самым въедливым, засохшим пятном на их безупречном бюрократическом ковре, которое невозможно отмыть, не вырвав с мясом половину паркета. Он должен знать об их грязных делишках ровно столько, чтобы мысль о его увольнении вызывала у Совета не облегчение, а панический холодок. Два месяца этой звенящей, идеальной тишины внезапно перестали казаться ему покоем. Теперь они напоминали ему не затишье, а тот самый момент, когда в элитном особняке термиты уже съели несущие балки, а хозяева всё ещё хвалят себя за безупречный интерьер. Астарион глубоко, демонстративно выдохнул, расправил плечи и поправил манжет, возвращая лицу выражение безупречного спокойствия. Что ж. Если они хотят нож, они получат нож. Просто эти наивные идиоты ещё не поняли, что он прекрасно умеет перерезать горло тому, кто неосторожно держит его за рукоять. ⸻ Привычный хаос бюро, пролитые чернила, смятые черновики и запах застоявшейся сырости, сегодня бесследно исчез. Комната выглядела так, точно её не просто убрали, а подвергли стерилизации. Воздух стал неестественно сухим и тяжёлым, пахнущим свежим сургучом, едкой желчью новых чернил и отполированным до блеска деревом. Здесь не было места случайности. Даже пыль, казалось, боялась осесть не по регламенту. Валерия сидел за своим столом в привычном углу, но делал это с пугающей, хирургической аккуратностью. Он не просто складывал бумаги, он выстраивал их в безупречные, выверенные по линейке стопки. Шлёп. Тяжёлый бронзовый штемпель опускался на пергамент с глухим, абсолютно одинаковым интервалом. Шлёп. Этот звук не был похож на работу живого человека. Это был механический, бездушный отсчёт идеальной машины, которой было абсолютно всё равно на человеческие ошибки, хаос или чью-то жизнь. Метроном, методично отбивающий такт для похоронного марша бюрократии. Астарион сидел за своим столом, всего в двух шагах от него. Перед ним лежала папка: «Опись и ликвидация: Велариус». Он открыл папку с выражением человека, морально готового умереть от скуки прямо за этим столом, но стоило его взгляду скользнуть по приложению №4, скука испарилась, уступив место лёгкому, хищному удивлению. Выписка из сводного реестра объектов, подлежащих описи и конфискации. Он провёл пальцем по строке, мысленно оценивая бездарность клерка, составлявшего этот список. «Объект: Жилой флигель, Верхний город, улица Серебряных Ключей, д. 14. Статус: ожидает оценки». Астарион замер. Память, к счастью, ещё не отказала ему: в основном ордере на обыск, подписанном самим Рейвенгардом, чёрным по белому значились главное поместье «Мраморный сон» и три портовых склада, но никаких Серебряных Ключей там не было. Этот объект числился в общем реестре активов Велариусов, но в итоговый ордер на изъятие его просто забыли внести. Или сделали это намеренно, оставив в графе «прочие активы» для какого-нибудь закрытого аукциона, где местные аристократы торгуются за чужое добро, делая вид, что занимаются благотворительностью. «Как интересно», — пронеслось в голове. Здравый смысл (и инстинкт самосохранения) настойчиво шептал: поверни голову, ткни в эту строчку и брось Валерии с деланным удивлением: «Эй, дознаватель, кажется, мы упустили недвижимость. Там, несомненно, должны быть улики, и её надо срочно опечатать, пока наши бравые стражники всё не затоптали». Это был бы правильный поступок. Героический и безупречно законопослушный, тот самый, которого ожидают от приличного советника. Но Астарион не повернул голову. Потому что он прекрасно знал, что произойдёт дальше. Валерия отправит туда отряд в тяжёлых сапогах, которые затопчут микроскопические улики, а его, Астариона, снова отодвинут в сторону с вежливой улыбкой: «Спасибо за бдительность, лорд, а теперь идите подождите в архиве». Они оставили это слепое пятно, и если он позволит ему существовать, он не просто провалит расследование. Он подставит её. Он откинулся на спинку кресла. Пальцы непроизвольно впились в край пергамента. Тихий, сухой хруст бумаги прозвучал в тишине слишком громко. Астарион тут же разгладил помятый угол, выравнивая его по грани стола с пугающей, почти болезненной аккуратностью. Где-то под рёбрами зажужжало — не боль, а скорее фантомная память о том, как легко блестящий жетон на шее превращается в тот самый, хорошо знакомый кожаный ошейник. Одноразовый нож. Стоит Валерии оторвать взгляд от этой строчки и задать один-единственный, дежурный вопрос: «А мы точно всё проверили?» — и сценарий уже написан. Его не ждёт никаких торжественных проводов, просто тихое «аннулирование допуска», и его вежливо, но твёрдо «повысят» обратно в пыльный архив, к тем самым бумажным горам, которые он с таким трудом перестал считать своим домом. Чтобы заглушить этот липкий, предательский холод, он скользнул взглядом по трещине на потолке, стараясь не смотреть на дознавателя напрямую. Но периферийным зрением он уже фиксировал каждое движение Валерии, мысленно перебирая темы для разговора, от скучнейшего регламента до погоды, готовые сорваться с губ в ту же секунду, стоит тому лишь нахмуриться. Контроль. Нужно просто вернуть контроль. В голове тут же, как назло, всплыла их комната: половицы, которые скрипят так, точно под ними умирает раненый грызун, запах прокисшего эля, просачивающийся сквозь пол. И то, как она иногда вздрагивает во сне, потому что стены там тоньше, чем терпение Валерии. «Я мог бы обеспечить ей нормальную тишину», — мелькнуло в голове. И эта мысль была чертовски удобной, логичной и, что самое главное, абсолютно не преступной. Просто маленькая бюрократическая поправка в их пользу. Его пальцы разжались, разглаживая помятый край пергамента. Движение было плавным, но внутри всё сжалось в тугой, звенящий узел. Страх не исчез, он просто сменил форму, превратившись в холодный, хищный расчёт. Чтобы не стать «одноразовым», недостаточно быть просто полезным. Нужно стать тем самым незаметным винтиком, который они побоятся выдернуть. Астарион с хирургической точностью потянул к себе чистый бланк «Акта о временной изоляции объекта для уточнения инвентаризации». Его рука не дрогнула, когда он вывел адрес на улице Серебряных Ключей. Он не стал указывать срок окончания изоляции. Затем он взял свой новый, тяжёлый сургучный штамп Старшего дознавателя. Тук. Печать легла на пергамент с тем же глухим, окончательным стуком, что и штамп Валерии за соседним столом. Но этот звук отозвался в теле Астариона иначе. Как выстрел револьвера. Как щелчок замка, который он сам для себя открыл. Аромат горячей смолы на секунду перебил запах старой бумаги. Астарион не стал ждать, пока воск остынет. Одним плавным, отточенным движением он вложил лист в середину папки, аккуратно прикрыл её сверху другим, уже пыльным делом, и сдвинул всё это к самому краю стола. Края картона совпали с гранью дерева с пугающей точностью. Без скрипа или лишнего шороха, только идеальная, выверенная до миллиметра видимость порядка. Он выпустил из лёгких воздух, в котором не нуждался, и лишь теперь заметил, что его челюсть была сжата до боли в висках. Он позволил себе её расслабить. Никакого раскаяния или ликования. Только странное, густое тепло, разливающееся по груди, которое тут же наткнулось на ледяную, привычную бдительность где-то под рёбрами. Астарион потянулся за следующей бумагой, сохраняя на лице маску скучающего спокойствия. Но его зрение до последней секунды фиксировало каждое движение дознавателя за соседним столом, ожидая, поднимет ли тот голову. И пусть кто-то назовёт это коррупцией. Он предпочитает термин «вынужденная филантропия». Он сделал это не ради удовольствия. Он сделал это из чистого альтруизма. Ради неё. И, разумеется, ради себя, потому что спать под звуки чужого пьяного храпа и скрип гнилых половиц — это не жизнь, а пытка, которая должна быть запрещена международными конвенциями. «Мы заслужили, — мысленно поправил он себя. — Я просто нас защищаю. А если они и заметят... что ж, пусть думают, что это высшие силы. В конце концов, я же теперь их главный специалист по таким делам». Он потянулся за следующей папкой, но его зрение до последней секунды следило за Валерией, ожидая, поднимет ли тот голову. Валерия не поднял. Он просто взял следующий документ. Шлёп. Астарион позволил себе едва заметную, тёмную усмешку, глядя в свои бумаги. Ловушка не захлопнулась. Это он только что сам стал частью механизма. --- Ключ с глухим, уверенным щелчком провернулся в замке. Дверь отворилась, и Соблазн первым делом просто глубоко вдохнула. Их старая комната над таверной была по-своему уютной, и она даже успела привыкнуть к знакомому, ритмичному скрипу третьей ступеньки и тёплому, хмельному духу, поднимающемуся снизу. Но здесь всё было иначе. Воздух пах свежим воском и сухой, выдержанной древесиной. Никаких сквозняков, гулко отзывающихся в коридоре, никакой сырости, въедающейся в штукатурку. Окна затягивали многослойные, тяжёлые шторы, но даже при них в комнате стоял ровный, мягкий полумрак, в котором её глаза без труда различали бы каждый нюанс на палитре, не напрягая зрение тусклой свечой. Астарион вошёл следом. На мгновение его плечи действительно потеряли привычную напряжённость, но, заметив её взгляд, он тут же расправил спину, превратившись в воплощение мученика бюрократии. — Совет, в своей безграничной мудрости, распорядился о «временной тактической оккупации» этих апартаментов, — произнёс он, делая широкий, театральный жест. — Видишь ли, в дальней комнате в вентиляции обнаружились подозрительные химические следы. А за плинтусом, представь себе, даже обрывки записей. Мы просто не можем позволить какому-нибудь лорду с подагрой растоптать улики. Это вопрос государственной безопасности. Он сделал паузу, и в его глазах заплясали знакомые, озорные огоньки. — Ну, или, по крайней мере, так написано в очень скучной бумаге, которую я подписал. Что, согласись, является отличным поводом не дышать парами чужого эля. Она слушала, делая вид, что с интересом разглядывает стену, но боковым зрением читала его как книгу. Она знала его ритм слишком хорошо: когда он говорит правду, в его голосе всегда есть лёгкая хрипотца, а сейчас он звучал слишком чисто, отполированно. Её взгляд скользнул вниз: его большой палец нервно, едва заметно потёр золотую пуговицу на манжете. Крошечный, почти невидимый жест. Она перевела взгляд с его лица на идеально чистый подоконник, изо всех сил стараясь не закатить глаза. «Химические следы в вентиляции». Ну, конечно. И, наверное, призрак бывшего владельца оставил там же нотариально заверенное согласие на их «временную оккупацию». Она прекрасно знала, зачем ему понадобился этот жалкий, насквозь фальшивый спектакль. Перед ней был загнанный зверь, которому наконец-то показали тёплую лежанку, и он решил, что лучший способ её удержать — это тихонько, на цыпочках, утащить коврик к себе в нору. Он выбрал короткий, грязный путь, лишь бы стены вокруг них перестали пахнуть сыростью и чужим пивом. И вместо того, чтобы ткнуть его носом в эту жалкую, трогательную ложь, она просто позволила себе выдохнуть. И кивнула, делая вид, что безупречно верит в государственную безопасность. Где-то внутри, в той части души, которая всё ещё верила в букву закона, поднялся тихий, противный протест. — Это коррупция, — шепнул внутренний голос с интонацией строгой гувернантки. — Это подлог. Ты должна сейчас развернуться, хлопнуть дверью и прочитать ему лекцию о том, что честность — лучшая политика. Но, честно говоря, «честность» пахла здесь сыростью, плесенью и чужим пивом, а «подлог» — свежим воском и тишиной. И этот аргумент оказался подозрительно весомым. Она посмотрела на широкий, безупречно чистый стол у окна. Никаких тусклых свечей, убивающих зрение, и никаких дрожащих теней. А потом перевела взгляд на него, на плечи, которые, казалось, впервые за последние месяцы перестали быть втянутыми в ожидании удара. Ругать его сейчас значило бы выбить эту хрупкую опору из-под его ног. Ложь? Да, откровенная и наглая. Но иногда ложь — это просто цемент, которым скрепляют трещины в стенах, чтобы дом не развалился окончательно. Разве не это они оба пытались сделать всё это время? Построить что-то целое из обломков? Она провела подушечкой пальца по идеально гладкой поверхности стола. — «Временная инвентаризация улик», — повторила она с сухим, абсолютно невозмутимым выражением лица. — Звучит убедительно. Особенно учитывая, что главная «улика», которую я пока обнаружила, — это полное отсутствие запаха плесени. Надеюсь, в этот строгий протокол также включён винный погреб? Безопасность города требует определённых… жертв, Астарион. Астарион замер. Он искал в её глазах наивное доверие, но нашёл там нечто иное: тихое, снисходительное понимание. Она знала. Она видела его насквозь. И вместо того, чтобы отчитать его, она просто протянула ему спасательный круг. Невидимое, каменное напряжение с него стекло. Он выдохнул, и этот выдох был похож не на триумф обманщика, а на тихую, безмолвную сдачу позиций. На немое «спасибо», которое он не смог бы произнести вслух. — Разумеется, — его голос тут же утратил бюрократическую фальшь, став мягче, почти бархатным. — Я лично прослежу, чтобы запасы в погребе соответствовали высочайшим стандартам балдурской безопасности. Ради общего блага, разумеется. ⸻ Они разбирали вещи уже около часа. По крайней мере, Астарион называл это «разбором вещей». Соблазн же подозревала, что это его изощрённый способ переложить всю работу на неё, пока он будет сидеть в кресле с бокалом, комментировать и иногда тыкать пальцем в сторону неправильно сложенной стопки. В углу тихо светила ровным, тёплым светом магическая лампа. — Это платье, — он выудил из недр короба нечто невообразимое: чёрный бархат, расшитый мелким бисером, с пышными сатиновыми рукавами-фонариками и декольте, которое, казалось, было создано, чтобы демонстрировать то, что обычно прячут за воротником. — Я видел его на тебе ровно один раз. На ярмарке. Ты надела его, сказала «слишком вычурное» и засунула сюда умирать в одиночестве. Соблазн даже не повернула головы. Она перебирала свои свитера. — Оно не слишком вычурное. Просто… требует настроения. — Ах, настроения, — протянул он. — Значит, сейчас настроение — «я готова к апокалипсису»? Потому что твой текущий образ — это доспехи из чужого страха и брюки, которые видели лучшие дни. Надень. Она вздохнула, стянула через голову сорочку и натянула платье. Астарион подошёл сзади. Его пальцы ловко, почти механически защёлкнули первую пуговицу у основания шеи. Вторую. Третью. Движения были быстрыми, деловыми, как у портного, который спешит закончить работу. На четвёртой пуговице он замер. Платье село… чертовски хорошо. Бархат лёг по фигуре так, что он на секунду забыл, зачем вообще начал её одевать. Бисер переливался при каждом её движении, и это было… это отвлекало. Сильно. — Там спрятаны кинжалы? — наконец выдавил он, стараясь не смотреть на то, как ткань облегает её талию. — Под подолом, — парировала она, поворачиваясь к нему. — Шипы. Для особых случаев. — Ах, шипы, — он усмехнулся, наконец застёгивая последнюю пуговицу и отступая на шаг. — Конечно. Ты не можешь просто надеть платье. Ты должна превратить его в осадное орудие. — Я элегантна. — Ты смертоносна, — он покачал головой, но в его голосе прорезалось то самое тёмное, неохотное восхищение, которое он так и не научился прятать. — Иногда это одно и то же. Она фыркнула, стянула платье через голову и натянула обратно свою видавшую виды рубашку. — Всё, хватит. Иди разбирай свои коробки. — С удовольствием, — он подхватил коробку, но не двинулся с места. Вместо этого он посмотрел на неё с той самой ядовитой усмешкой. — Но предупреждаю: если ты сейчас ещё и покружишься перед зеркалом, я буду вынужден признать, что ярмарка была права. — Почему? — Потому что, — он сделал шаг назад, оценивающе оглядывая её с видом человека, который только что проиграл очень красивую битву, — всё остальное в этой комнате на его фоне выглядит как досадная ошибка. Она довольно фыркнула и швырнула в него комком ткани. Он поймал, не глядя. — А теперь это, — сказала она, кивая на свёрток. Астарион развернул свёрток и замер. Рубашка была чёрной, с завязками на груди, кожа тонкая, выношенная. Он посмотрел на неё с видом человека, которому предложили надеть мешок из-под угля. — Это, — он поднял рубашку двумя пальцами, — не мой стиль. — Так думаешь только ты, — парировала она, не поднимая глаз от коробки. — Ты просто слишком ленив, чтобы признать, что твоя «классика» давно устарела. — Устарела? — он прижал руку к груди. — Родная, мой стиль — это вечность. Это искусство. — Это называется «древняя реликвия», — отрезала она. — Примеряй. — Ни за что. Я не буду выглядеть как пират, который потерял корабль. Она наконец подняла на него взгляд, с оценивающей усмешкой. — Тогда стой смирно. Её пальцы легли на пуговицы его камзола. Астарион замер, но не отстранился. Она расстегнула одну, вторую, стягивая камзол с его плеч одним плавным движением и отбрасывая его в сторону. Под камзолом оказалась безупречная белая рубашка с высоким воротником. Соблазн тут же взялась и за неё. — Это ещё зачем? — возмутился он. — Чтобы ты не выглядел как ходячий склеп. Она стянула рубашку через его голову и накинула ему на плечи чёрную кожу. Её пальцы ловко затянули завязки на его груди. Она расправила воротник, одним движением откинула прядь волос с его лба. Рубашка легла на плечи неожиданно мягко. Она сидела хорошо, даже слишком. Он дёрнул рукав, потом другой. — Это странно, — буркнул он. — Что странно? — Что она не скрипит. И что я в ней выгляжу… менее похожим на себя. — Зато ты больше не похож на ходячий музейный экспонат с табличкой «не трогать», — сказала она, отступая на шаг. — Даже лучше, чем я представляла. Она усмехнулась и ткнула пальцем в его грудь. — Знаешь, что тебе нужно? Монокль и трость с серебряным набалдашником. Будешь выглядеть как детектив из дешёвого романа. — Я и есть детектив, — буркнул он, поправляя завязки. — Просто теперь ещё и с дурным вкусом. — О, нет, — она покачала головой с притворным сожалением. — Ты не с дурным вкусом. Ты просто наконец-то выглядишь как человек, который пережил приключение, а не как его жертва. Астарион ещё секунду постоял, разглядывая свои руки в чёрной коже, потом потянулся к коробке, которую до этого брезгливо обходил взглядом. — Ах, да, — протянул он, вытаскивая что-то шуршащее. — Я тут нашёл ещё одну вещь. Для тебя. Он развернул свёрток с преувеличенной осторожностью. Графитовый шёлк скользнул по его пальцам, переливаясь тусклыми, стальными бликами. Соблазн подняла бровь. — Это… твоя рубашка. — Очевидно, — он подкинул её на ладони. — Я думал, тебе не помешают более элегантные вещи. Ты же вечно ходишь в этих своих… — он обвёл рукой её с видом человека, обнаружившего плесень на сыре, — …практичных тряпках. Точно собираешься не на прогулку, а рыть траншеи. — Я её никогда не видела, — она наконец оторвалась от коробки, подходя ближе. — Ты её прятал. — Я её… — он замялся на полсекунды. Слишком коротко для лжи, слишком долго для правды. — Забыл. Лежала где-то на дне. — Ты забыл о существовании шёлка, — повторила она, и в её голосе прорезалась та самая ядовитая усмешка. — Астарион, ты забыл о существовании шёлка. Это как если бы я забыла, как дышать. — Не льсти себе, — он фыркнул, но уголок его губ предательски дрогнул. — Я просто нечасто её носил. Она слишком… вызывающая. — Вызывающая, — эхом отозвалась она, забирая у него ткань. — Конечно. Потому что ты такой скромный. Она стянула через голову свою серую рубашку и натянула графитовый шёлк, и он лёг по фигуре так, точно его скроили не по его меркам, а по ней самой: слишком широкий в плечах, слишком длинный в рукавах, но ткань переливалась при каждом движении, и это было неожиданно красиво. Астарион замер на секунду, слишком долгую, чтобы это можно было назвать случайностью. — Ну, — протянул он наконец, и его голос прозвучал чуть хрипловато. — Это… не катастрофа. — Не катастрофа? — она приподняла бровь. — Ты только что сказал, что я хожу в «практичных тряпках». — Я сказал «не катастрофа», — он подошёл ближе, его пальцы легли на воротник, слишком широкий для её тонкой шеи. — Не сказал «шедевр». Не путай. Его движения были быстрыми, но в них было что-то нарочито небрежное. Он подвернул рукава, один раз, другой, третий, пока они не перестали свисать до её пальцев. Расстегнул верхнюю пуговицу, потом вторую, открывая ключицы. — Ты выглядишь, — он отступил на шаг, оценивающе оглядывая результат, — как человек, который только что ограбил эльфа. И, должен признать, тебе идёт больше, чем мне. — Я и есть человек, который ограбил эльфа, — парировала она, заправляя край рубашки в брюки. — Ты только что сам мне её отдал. — О, это не грабёж, — он усмехнулся, но в его голосе прорезалось то самое тёмное, неохотное восхищение. — Это… вынужденная филантропия. Я просто не могу смотреть, как ты убиваешь свой стиль этими серыми тряпками. — Твои глаза переживут, — она фыркнула, поправляя воротник. — Мои глаза, — он сделал шаг ближе, — видят слишком много плохого вкуса за последние месяцы. И я просто не могу позволить, чтобы ты стала ещё одной жертвой. Она повернулась к нему, и их лица оказались на расстоянии вытянутой руки. Он смотрел на неё с той самой ядовитой усмешкой, но в его глазах было что-то ещё — тёплое, что он даже не пытался спрятать. — Знаешь, — тихо сказала она, — ты мог бы просто сказать, что тебе нравится, как я выгляжу в твоих шмотках. — О, нет, — он покачал головой с притворным ужасом. — Я никогда не признаюсь в таком. Это разрушит мою репутацию безжалостного критика. — Твоя репутация уже разрушена. Ты забыл о существовании шёлка. — Это было один раз, — он фыркнул, но не отстранился. — И я компенсировал это, отдав его тебе. — Ты отдаёшь мне свою одежду, потому что тебе больно на меня смотреть? — Я отдаю её тебе, — он наклонился чуть ближе, и в его голосе вдруг прорезалась та самая тёплая, почти нежная нотка, которую он так редко позволял себе, — потому что ты красивая, и это тебе идёт. Но это не значит, что у тебя появился вкус. Просто… иногда даже я не могу спорить с очевидным. — Ты зануда. — А ты предсказуема, родная, — парировал он, и в его улыбке была почти победная. — Особенно когда пытаешься присвоить мои вещи. — Я не присваиваю, — она поправила воротник. — Ты сам настаивал. — О, безусловно, — он фыркнул. — И я уверен, ты планируешь носить это, пока оно не превратится в тряпку. — Рассчитывай на это, — согласилась она, и в её глазах заплясали чёртики. В этот момент лампа в углу, которая до этого тихо светилась ровным тёплым светом, вдруг моргнула и загорелась розовым. Астарион повернул к ней голову. — Серьёзно? — Не смотри на меня, — сказала Соблазн. — Я её не трогала. — Она просто захотела быть в центре внимания, — он вздохнул, но не отстранился. — Как и всё в этом доме. Розовый свет заливал комнату, делая их лица почти сюрреалистичными. Шёлковая графитовая рубашка Соблазн переливалась всеми оттенками серого, а чёрная кожаная рубашка Астариона казалась почти бархатной. — Знаешь, — протянул он, разглядывая её в этом освещении, — в таком свете даже ты выглядишь… нет, не скажу. — Не скажешь? — Скажу, что мы похожи на декорации к дешёвому любовному роману. — Это не розовый, — парировала она, стараясь сохранить серьёзное лицо. — Это «пепел заката». — Пепел заката, в котором сгорел мой вкус. Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то домашнее. — Будем жить при свечах? — тихо спросил он. — Как в старые добрые времена, — согласилась она. Она щёлкнула пальцами. На столе зажглась свеча, тонкая, восковая, с ледяным огоньком. Холодное голубоватое пламя смешалось с розовым светом лампы, создавая странный, почти потусторонний оттенок. — Это напоминает мне один бордель, — заметил он. — В котором ты, конечно, никогда не был. — Разумеется. Я просто слышал. Она рассмеялась, звонко, искренне, и этот смех разбил розовую карнавальную тишину на тысячи осколков. Лампа мигнула в последний раз и погасла. Осталась только свеча. — Ну вот, — сказала она. — Теперь у нас настоящая ночь. Он шагнул к ней, взял её руку и на секунду задержал пальцы на её запястье. — Сейчас вернусь, — он мягко отпустил её руку и повернулся к коробкам, которые всё ещё стояли у стены. — Нужно больше света, а то ты скоро будешь разбирать вещи на ощупь. Он подошёл к ближайшей коробке, наклонился, отодвигая в сторону свёртки с одеждой. Его пальцы наткнулись на что-то твёрдое, деревянное. Шкатулка. Небольшая, простая, с потёртой крышкой. «О, её украшения», — подумал он, поднимая шкатулку. Крышка была закрыта неплотно. Он откинул её одним движением, ожидая увидеть серьги или подвески. Внутри лежали кольца. Точнее, семь колец. Ровно семь. Каждое на своём месте, в маленьких углублениях, выстланных тёмной тканью. Простые, без украшений, дешёвый металл без камней, без узоров. Просто семь одинаково скучных, одинаково бесполезных кусков металла. Астарион замер и через пару секунд поднял на неё взгляд. — Ни разу не видел, чтобы ты носила что-то из этого, — сказал он, и его голос прозвучал ровнее, чем он себя чувствовал. Он поднял шкатулку, показывая ей. — Так много колец, и ни одного на твоих пальцах. Соблазн подняла на него взгляд. Потом посмотрела на шкатулку в его руках, и её лицо осталось абсолютно спокойным. Никакой тени сомнения или напряжения, только лёгкое, почти скучающее удивление. — А, это, — она пожала плечами, играясь с фитилём свечи. — Просто коллекционирую безделушки. Нашла на рынке, на ярмарке, кто-то подарил. Не помню уже. Она отвела взгляд, возвращаясь к свече, точно разговор был закончен. Астарион смотрел на неё. Его ночное зрение выхватывало каждую деталь: её спокойное лицо, чистые глаза, веснушки на носу, которые она так ненавидела, но которые он любил больше всего на свете. Она была такой… настоящей. Такой живой. Он выдохнул и закрыл крышку. Движение было плавным, почти ритуальным. Он поставил шкатулку обратно в коробку, закрывая её свёртком с одеждой, нарочито медленно. Точно боялся, что если сделает это слишком быстро, что-то внутри него снова начнёт задавать вопросы.