Наше проклятое лето

      Мина поднесла спичку к коробку и с серьёзным выражением лица подожгла фотографию с изображёнными на ней четырьмя счастливыми девушками. На момент съёмки ни одной из них ещё не было даже восемнадцати лет, они были ещё слишком юными для того, что произошло. Они ещё не знали, что в них самих растут и развиваются маленькие кровожадные монстры, которые однажды поднимут головы и посмотрят на самую слабую девушку с фотографии, у которой до самого конца была белая кожа, широкие глаза, хранящие жизнь, а не просто её искорки, и алые губы. Я лишь наблюдала за Миной, не смея перечить, и только опустила глаза, когда она на меня наконец-таки посмотрела. Из четырёх улыбающихся девушек на фото в жизни остались лишь двое, и те совсем не готовы к тому, если их тайна раскроется. Точнее, наверно, я была готова. А Мина — нет.       — Всё это должно остаться только между нами, — проговорила она, сбрасывая пепел с ладони на пол и подходя ко мне мягкой, тихой походкой. Мина могла менять свои маски по щелчку пальцев — это я поняла только спустя некоторое время. — Ясно? Об этом знаем только ты и я. Ты поклялась могилой своей матери, что унесёшь этот секрет с собой.       — Да, Мина.       Только она, я и тайна, которую мы вынуждены хранить. Только сожжённые фотографии, грязные от пепла и обожжённые огнём пальцы. Мина прошла мимо меня, лишь прикоснувшись кончиками этих самых пальцев к плечу, пачкая летнее платье, а я не посмела обернуться, не посмела ничего не сказать. А что говорить? Нечего. Мина сама всё знает. Я тоже сама всё знаю.       Говорят, в каждом аниме есть пляжный эпизод, где школьницы в открытых купальниках, не боясь осуждения, с разбегу ныряют в море, хихикают, едят мороженое и выглядят настолько счастливыми, что кто-то из мужчин обязательно испортит им весь отдых. Всё началось как раз с подобного пляжного эпизода, когда мы ехали в синкансэне небольшой тихой компанией. Я читала в тот момент «Детей из камеры хранения», пускай Мина, не настолько бука, как спустя время, говорила, что это не для моей нежной детской души, не для моего такого хрупкого сердца. Момо сидела в телефоне рядом со спящей Наён — очередной день, когда она боролась с болезнью сердца, увенчался успехом, она шла на поправку, и ей разрешили даже дальние поездки, но с обязательным надзором медсестры. Таковой у нас выступала Мина — как раз недавно окончила колледж по направлению «сестринское дело». Момо и Наён были студентками, Хираи на направлении хирургии, а Наён — на направлении дизайна, милыми, активными, а я только в этом году окончила школу и рассылала направо и налево свои документы. Папа говорил, что с моими мозгами у меня совершенно нет шансов, а девочки подбадривали, говорили, что у меня всё получится.       Разве не для того нужна дружба, чтобы вместе проходить все препятствия, ждать результатов экзаменов и поступление? Мина тоже поступала, только в университет, говорила, что хочет выучиться на детского врача, а потом с сожалением смотрела на Наён, единственную кореянку в нашей скромной компании, что росла вместе с нами с самого детства. Она говорила, что пусть уж лучше Им будет окружена врачами, в которых может точно найти утешение, а не людьми, которые не понимают её проблем. Наён лишь улыбалась на это, ведь ей врачей хватало и дома, там, где ты хочешь побыть один. Я понимаю её — мне зачастую тоже хотелось побывать одной, только в квартире, где, помимо тебя, есть ещё два маленьких ребёнка школьного возраста, никак не уединишься. Я ни в коем случае не говорила, что мы с Наён похожи в желании отойти от суеты — у неё были намного более обширные проблемы, чем у меня, и я не могла сказать, что желаю себе такую же судьбу. Я могу только сказать, что желаю ей выздоровления.       Из синкансэна мы вылетели пулей, потому что в первые пять секунд не расслышали название вокзала. На горизонте уже показалось море, такое притягательное, ступни в босоножках опалял нагревшийся к полудню бетон, и я недовольно прошла в тенёк, чтобы открыть рюкзак и там взять спрей со средством от загара. Распылила себе на руки, лицо, не скрытое макияжем, а потом и девочкам помогла — Наён дополнительно покрыла спреем обнажённые плечи. Она, как я, отказалась париться, по её словам, в хлопковой рубашке, под которой у меня лично была майка. Я не чувствовала жара телом, зато ноги уже успели подхватить лучи и пропитаться ультрафиолетом.       — Так, девочки, хватит ссориться, у нас с вами целый день впереди, ночь поспим — утром немного тоже покупаемся, и обратно, в Токио, — за Момо шлейфом вились ленты, свисающие с широкополой шляпы. Мне нравилась Момо больше всех из нашего квартета — спокойная, степенная, улыбающаяся, она вызывала лишь положительные эмоции у каждого человека, что с ней разговаривал. — Мы должны оторваться за эти дни!       До гостиницы в традиционном стиле, в которой мы забронировали один номер с четырьмя кроватями, мы дошли краткими перебежками по теньку, всё время поджидая Наён, которая фотографировала колыхающиеся ветви деревьев, литья, лежащие у корней. Мы терпеливо её ждали, потому что знали, что она проживает каждое мгновение, и потому даже Мина, активная, но без фанатизма, лишь переступала с ноги на ногу. В конечном итоге мы всё-таки дошли до гостиницы и разместились, сваливая в одну кучу рюкзаки. Вещей у нас там было немного, всё необходимое, и мы даже разбирать ничего не стали, только переоделись в слитные купальники, надели поверх шорты с майками и пошли к пляжу.       — Девочки, я, пожалуй, посижу в тени, — улыбнулась Наён, переплетая пальцы в поддержке с Момо. Они были близки, даже кажется, слишком. Мне кажется, если бы рядом не было Мины и меня, они бы миловались и ласкались, а потом… нет, ну явно же не все такие, как я! Не все трепетно в душе лелеют романтическую дружбу с девушками, не хотят прикасаться так, словно боятся обжечься, но я смотрела на Наён с Момо и лишь воображала о том, как они проживают жизнь вместе, заводят нескольких собачек и качают дочек-куколок, похожих на них самих. — Мне становится тяжело дышать.       — Я побуду с тобой, — сказала нежно Момо, а потом обратила внимание на меня. Момо мне самой тоже нравилась, но я знала, что нам никогда не быть вместе. При всей своей приветливости, при всём своём дружелюбии, которое сочится из неё, подобно мёду из сот, она ни за что и никому не позволит встать на место Наён. Она слишком ревностно её оберегала, охраняла, чтобы быть просто подругой. — Сана, я надеюсь, ты не обидишься, если мы возьмём у тебя из сумки бутылку воды?       — Нет, конечно, берите, — сказала я слегка смущённо, а потом спрятала покрасневшие щёки за сниманием футболки. Мина в то же время раздевалась и завязывала длинные каштановые волосы в хвост, чтобы они не мешали. Она всё равно, по привычке своей, выпустила передние пряди, собирая на себе восхищённые взгляды, и передёрнула плечами. — Мина-сэмпай, мы пойдём сейчас купаться или немного позагораем?       — Конечно же, сразу купаться, побежали! — и девушка схватила меня за руку, разбегаясь, и совсем скоро мы оказались по колено в прохладной, ещё не прогревшейся воде, и я чуть не завизжала от ощущения свободы, что меня окружила. Я была счастлива, а всё остальное — последнее, о чём мне хотелось думать.       Мы купались достаточно долго: ноги Мины успели продрогнуть, я сама вымочила голову так, что не могла потом в гостинице её высушить, так и легла спать с еле сухой головой. К тому моменту, как мы с Миной, взявшись за руки, вышли из воды, Наён развезло на открытом воздухе: она дремала в шезлонге, Момо делала фотографии, чтобы потом выставить в инстаграме, а когда мы подошли, обе девушки почему-то встрепенулись. Наён, поморщившись, прислонила ладонь к груди, и мы все занервничали. Мина принялась осматривать её, но ничего не нашла из того, что угрожало жизни, и совсем скоро трое девушек обсуждали дальнейшие шаги.       — Предлагаю немного ещё покупаться, потом поесть — а там уже можно и в гостиницу возвращаться, — предложила Момо и предложила руку Наён. Она настолько трепетно относилась к нашей подруге, которой требовалась ласка, помощь и любовь, что мне ненароком стало завидно. Но, увидев мой взгляд, слегка тоскливый, улыбнулась. — Мина, пожалуйста, возьми Сану за ручку. Кажется, она нуждается в твоей любви.       Момо говорила, что я и Мина созданы друг для друга, потому что мы были идеальным дополнением: обе умели молчать в те моменты, когда надо, обе были деликатны и тактичны, и мне пока прощалось то, что я могла как-то посмотреть не так, немного взъесться, а потом попросить прощения. Мне прощали ребячество, как и Мине, которая наконец освободилась от уз студенчества в колледже и хотела стать «настоящей» студенткой, и Момо говорила, что в этом мы подходим друг другу отлично. Словно сёстры — нет, даже соулмейты, связанные душами люди. И как бы я ни смеялась над формулировками, я действительно чувствовала тягу к Мине, но она была не настолько сильной, как к той же самой Момо.       — Мы тогда с Саной найдём какое-нибудь кафе, — кивнула Мина и, взяв меня за руку, повела к шезлонгу. Мы спешно натянули шорты на мокрые купальники и, прихватив сумочки, пошли искать хоть какое-то место, что удовлетворит нас. И совсем скоро, найдя и забронировав столик, мы отправились искать подруг.       Наён и Момо к тому моменту уже накупались, и первая не показывала никаких признаков беспокойства. Наоборот, была на редкость весёлой и даже счастливой. Идя рядом со мной, она склонялась ко мне, утомлённой за весь этот день, и шептала, что Момо наконец сделала первый шаг в их отношениях. Они поцеловались, когда на них никто не смотрел, прикоснулись друг к другу губами, и я уже не могла смотреть на подруг так, как раньше. Мне стало горько, но я лишь улыбнулась, радуясь за них вполне искренне. Момо с её шляпой, от которой отлетали ленты, теперь была настолько в зоне недосягаемости, что я могла даже не смотреть на неё.       Зато Мина придержала меня за руку, когда я оступилась.       Мы поели икаяки, свежих устриц и, конечно же, не отказали себе в якисобе. Мина и Момо решили скрасить вечер холодным пивом, мы же с Наён взяли по сладкому лимонаду со вкусом мохито. Вечер заканчивался так, как должен: мы направились в гостиницу, поддерживая друг друга, я написала маме сообщение, что всё хорошо, мы уже в постелях и собираемся ко сну, пускай понимала, что девочки могут продолжить разговоры. Тем более что Момо и Наён распирало: Мина единственная из нашей компании не знала, что девочки стали встречаться. Она лишь обнимала меня, как огромного мишку, гладила по волосам и что-то мурлыкала под нос, практически засыпая. Но, конечно же, Момо надо было её разбудить, в то время как Наён доделывала свою обычную уходовую рутину: наносила крем, что распределяла по всему лицу, с ароматом мяты. Мне нравилось зачастую нюхать её баночки, нравилось то, какими духами она пользовалась и то, как мягки были её руки.       — Мина, а мы с Наён стали встречаться, — улыбнулась Момо, притянув к себе свою девушку. Наён смущённо улыбнулась, а Мина поражённо вздрогнула и посмотрела на меня — поняла, что девочки со мной уже всем поделились, а ей сказали в последнюю очередь. — Только не обижайся, что ты узнала самая последняя, хорошо?       Кажется, именно эти слова возмутили Мину, которая отличалась весёлым нравом. Она улыбнулась, растянув красивые губы, но в глазах не виделось ни малейшей искры. Наоборот, мне показалось, там проскользнула змеиная ревность, и я на секунду испугалась, абстрагировав себя от всех событий: я лишь наблюдатель, я безвольная кукла, но никак не участник того, что происходит. Мина, конечно же, к активным действиям не перешла, потому что знала, что ничего не добьётся ни истерикой, выяснением отношений. Именно в тот момент я полноценно осознала, что нахожусь в любовном квадрате. Я восхищаюсь Момо, Мина тоже ею восхищается и при этом неравнодушна ко мне, а Наён любила Момо, которая отвечала ей взаимностью. В итоге мы все любили Момо.       Даже странно — три независящие друг от друга девушки, оказавшиеся в тесном замкнутом помещении, поняли, что одинаково влюблены в Момо. Только она одарила своим вниманием лишь одну из нас — ту, которую осчастливить надо, потому что для неё каждый день как последний. И Мина, человек с медицинским образованием, та девушка, что вызывала у меня неприкрытое восхищение только из-за того, что она была умной и заботливой, напугала меня в один момент, потому что буквально сбросила с себя мои руки и встала на ноги.       — Я думала, мы подруги, а вы спрятали от меня не то чтобы слона — свои отношения! — буркнула девушка и отвела глаза. Момо тоже спрятала взгляд, будто устыдившись своей любви, а Наён поглядывала на меня таким щенячьим взглядом, что мне ненароком захотелось её защитить. С другой стороны, мы не могли вмешиваться в конфликт, который рос даже сравнительно давно: Наён и Мина всегда соперничали за внимание Момо, и то, что Хираи выбрала безнадёжно больную девушку, никак не прибавляло ей очков в глазах Мины. Но проследить логику слов я не могла. — Я обижена. И даже не думайте, что я вам прощаю такое.       Мина впервые показала нам, какой может быть: злой, ревнивой, и потому весь отдых, который мы планировали все вместе, превратился в какое-то проклятие. Резко, неотвратимо, захотелось уйти в соседнюю комнату, но таковой не было, и потому я стала невольным свидетелем ссоры, которая не привела ни к чему хорошему. Наён поникла, понимая, что всё произошло из-за неё, из-за любви, которая никому не нужна, кроме Момо. Да уж, быть в своеобразном любовном квадрате не так просто, как кажется той же самой Наён, любительнице любовных романов. Она морщилась каждый раз, когда я доставала Рю Мураками, говорила, что я дурочка, что я ещё бунтующий подросток, а потом извинялась за свои слова. Потому она старалась ничего не говорить, когда я рассказывала, сколько книг прочитала за месяц.       И сейчас мы, словно в высокоинтеллектуальном споре, молчали, не смея прервать напряжённый бой взглядами и едкими словами. После того как Мина всё высказала, Момо ушла в ванную, а Наён присела на кровать. Я видела, что ей становилось хуже от каждого слова, что бросала подруга, тем более медсестра, которая взяла на себя ответственность за её здоровье, и мне становилось не по себе от того, что происходило. Мина перед сном, конечно же, проверила Наён, они тихо поговорили, и мы все разошлись по кроватям.       Но наутро проснулись только трое из нас.       И именно я была первой, которая заметила, что что-то не так.       Наён лежала, смотря в потолок, с будто бы маской на лице: глаза ничего не выражали, рот был прикрыт, а кожа уже приобрела синеву. Ночью я не слышала, чтобы кто-то поднимался, не слышала, чтобы кто-то входил в номер, тем более что и двери, и окна были закрыты на щеколды, чтобы никто не смог к нам пробраться, я не слышала, что происходит что-то подозрительное. Я так и сторожила Наён, сидя на коленках у её футона, понимая, что не могу даже пошевелиться. Мёртвая Наён сейчас напоминала мне мать, которой я лишилась, как только мне стукнуло пятнадцать лет. Вроде бы не настолько давно, чтобы забыть, но ужас накатил с новой силой, будто подруга могла встать и схватить меня за горло. Испугавшись, я принялась молиться, и только из-за громкого бормотания себе под нос проснулись Момо и Мина, уставившись на меня огромными глазами.       — Что произошло? — спросила Момо.       — Наён умерла ночью, — сказала я, а потом ощутила, как к глазам подкатили слёзы, — я… я испугалась очень сильно, потому не смогла вас разбудить…       А потом всё завертелось так, как завертеться не могло. Приехала скорая, полиция, спешно на синкансэне приехали и наши родители. Всё это время я сидела в фойе гостиницы — меня отпаивали то холодным зелёным чаем, то водой из кулера. Мина стояла рядом, нахмуренная, Момо плакала, прислонившись к стене спиной. Только в объятиях родителей она забыла, что такое печаль, обмякла на руках отца, а мой папа ласково поглаживал меня по плечу и упрашивал успокоиться. А я не могла — отцу не хватало чуткости, чтобы понять, какой это стресс.       Уезжать нам запретили. Запретили забрать вещи, выдали только личные карты, удостоверяющие личность, и отправили в совсем другую гостиницу. Меня поместили вместе с Миной, а Момо почему-то отдельно, и я каждый раз, выглядывая в окно, видела как Хираи от горя наматывает круги по двору, не зная, куда себя деть. Тигр, лишённый своей любви, так и выглядит. Она не бросалась ни на кого: ни на нас, ни на служителей порядка, а я с каждым днём, проведённым в тесной компании Мины, что-то начала подозревать.       Она ведь и рассказала полиции, что незадолго до смерти Наён стала встречаться с Момо. Она рассказала ещё, что произошла ссора перед сном — это подтвердила одна из ночных горничных, которая услышала из коридора, как мы ругаемся, только не смогла идентифицировать голоса. Но я не знала и не думала, что Мина, человек с медицинским образованием, медсестра, девушка с добрым сердцем могла совершить подлость. Потому что в итоге оказалось, что, лёжа на соседних кроватях, поссорились ещё и Момо с Наён. У следователя сложилось два и два: девушка с глазами-стекляшками, которую я нашла поутру, умерла от руки своей подруги, которая перед этим призналась ей в любви.       — Вы как две Джульетты, прошу прощения, были, — услышала я слова следователя и вдруг внутренне вздрогнула. Гомофоб, расист, ему было всё равно на то, что умер человек. Ему было не всё равно на то, что он смог якобы раскрыть убийство. И обвинили во всём, конечно же, Хираи Момо.       Она ведь тоже врач. У неё ведь в сумке нашли шприцы, в ведре нашли один использованный с отпечатками её пальцев, а прямо под челюстью Наён при посмертном осмотре увидели крошечную дырочку, через которую и ввели смертельно большую дозу лекарств, которые ей вкалывали на постоянной основе. Но я знала — это не Момо. Знала, потому что Хираи ни за что бы не стала убивать свою любовь. Знала, сказала обо всё следователям, но меня не послушали, сказали, что раз я несовершеннолетняя, тем более единственный ребёнок в семье у одного родителя, мне стоит помалкивать.       Так и получалось, что мы с Миной стали свидетелями — и нас отпустили, как только над Момо прошёл суд. Именно в тот момент Мина сожгла нашу общую фотографию, заставила меня замолчать, потому что знала, что я пыталась донести до следователей, кто настоящий убийца. Надо мной смеялись, задавливали на корню, а сама Мёи стала вести себя по отношению ко мне опекающе, очень наигранно. И со мной в один университет поступила, и даже на одно направление, и шептала, завлекая, часто приходила ко мне в гости, контролировала. Даже манипулировала моей влюблённостью, поцеловав однажды, думая, что я поддамся. А потом перешла непосредственно к угрозам. И тем самым дала мне новый глоток воздуха, потому что каждый разговор, каждое её слово я стала записывать на диктофон. Она говорила мне ничего никому не говорить, потому что я нарушу привычный уклад своей и её жизни ещё раз, я кивала и записывала. Она говорила мне не бунтовать, потому что иначе пойдёт к руководству университета и меня будут вынуждены выгнать, потому что я не училась столь тщательно, как надо, я кивала и записывала.       И совсем скоро, наплевав на паранойю Мины, на её угрозы, устав от отношения к себе, будто я третьесортный человек, я пошла в полицейский участок. Я должна была устранить Мину, я должна была наконец заставить Наён из моих снов упокоиться, а Момо выйти из тюрьмы.       Уже потом мне сказали, что Мина пила пиво в своей наглухо закрытой комнате в квартире родителей, когда к ней постучались служители правопорядка. Уже потом мне сказали, что она, погрязшая в своей паранойе, в своём ужасе от понимания, что её мучают кошмары и вина за содеянное, даже не сопротивлялась. Наручники заскользили по её запястьям змеями, когда она, глотая слёзы, проговорила:       — Я убила Наён, чтобы Момо пришла за утешением ко мне. Но я никак не думала, что сама буду мучиться…       Правительство Японии и родители Мины выплатили Момо большую компенсацию. Она сменила имя, фамилию, переехала на материк и затерялась среди множества людей, языка которых она не знала. А я так и осталась свидетелем, которому Мина пообещала отомстить, потому что я «словно подросток, взбунтовалась и пошла против правил» и ничем мой «бунт» не закончился. Жалела ли я о случившемся? Нет. Я жалела, что так поздно сдала Мину властям. И до сих пор отмаливала это в ближайшем к моему дому храме.