Богом Забытые

Значок связи в верхнем правом углу телефона сообщил об её отсутствии. Машина по-прежнему гудела при попытке её завести, но так и не трогалась с места. Разбитая дорога пустовала. Парень с досадным выражением лица проворачивал ключ зажигания, слушая странно лёгкий и вместе с тем пустой звук стартера, не похожий на привычное «у-у-у-р-р-р», словно внутри мотора ничего не цепляется. Аккумулятор и топливо в норме, лампочки на панели—все до единой—горят. Попытки привести двигатель в движение прекратились. Юноша открыл дверь автомобиля, выходя наружу. Прохладный, но не ледяной, пропахший сыростью весенний воздух ударил в лицо. Плечи инстинктивно съёжились, а руки по привычке легли в карманы брюк. Взгляд устремился вверх на одинокие мрачные верхушки сосен. Глухое место. Где-то встрепенулись вороны. Вихрем взмыли в небо из тёмной чащи, рассыпались где-то под облаками и разлетелись в разные стороны, словно назойливые мухи под мухобойкой. Вновь наступила тишина. Обречённо вздыхая, парень захлопнул дверцу машины—теперь она казалась грудой бесполезного металла. Рука в кармане сжала ключи. Он рассеянно нажал на кнопку блокировки и медленным шагом обошёл капот, всматриваясь куда-то за горизонт трассы. Идти, в сущности, было некуда—глушь, редко посещаемая людьми, отсутствие связи, неожиданно не работающий навигатор. Никаких признаков людей, даже машин, проезжающих мимо не оказалось. Отчаившись в надежде получить быструю помощь, Давид полностью развернулся лицом к лесу, взметнув свой взор к ветвистым кронам деревьев. От одного единственного взгляда сердце моментально замерло—над самыми верхушками сосен и елей, редких берёзок, клубами стелился чёрный дым. Не долго думая, молодой человек перешёл дорогу, ступая на рыхлую землю и двигаясь вниз по обочине. Еловые ветки били по лицу, ноги спотыкались об кочки и кустарники, всячески тормозя движение. Последний шаг—через поваленное дерево—вывел Роменского на опушку, над которой предположительно извивалась тонкая струйка дыма. Но, оглянувшись—ни костра, ни тлеющих углей, ни свежей золы под ногами не нашлось. Почудилось? Давид посмотрел вверх, в небо, на сгущающиеся серые тучи, постоял немного и нехотя развернулся, устремившись в обратный путь. Руки отодвигали ветви почти беспрерывно, ноги спотыкались о коряги, торчащие из-под земли. В этот раз воздух казался гуще—плотнее, суше, наполненный едва уловимым неприятным запахом, бьющим в ноздри. Руки почти устали, но даже малейшего просвета дороги так и не показалось в поле зрения. Роменский ускорил шаг—споткнулся, рванул сломя голову и снова споткнулся, ухватившись за ствол дерева. Дыхание на мгновение сорвалось. Он жадно глотнул ртом воздух, кашлянув в кулак и посмотрев на темнеющие силуэты елей, за которыми, как на зло, оставались бесконечно тянущиеся фигуры однотипных растений. «Заблудился?»—промелькнула в голове с нарастающим беспокойством тревожная мысль,—«Гм, нет, деревья те же—помню… И этот шиповник под елью—в-точь-точь, именно здесь…»—он шагнул в бок, припоминая местность. Шиповник был на месте. Тот самый, с обломанной веткой и иссохшими ягодами, стоял, покачивая пожухлыми листьями при малейшем дуновении ветерка, наклоняясь то в одну сторону, то в другую. Ель укрывала куст сухой веткой, осыпая длинными заострёнными иголками с характерным мягким потрескиванием. Этот едва слышный звук был единственным, что заполняло нагнетающую тишину вокруг. Давид решил идти относительно шиповника—прямо, никуда не сворачивая. Обходя вылезшие из-под земли корни, перешагивая сучки, ступая по сыроватому мху, юноша с новыми силами зашагал вперёд. Прошла минута, две, три… Лес тянулся нескончаемыми коридорами растительности, поглащая солнечный свет собственной густотой. Роменский замедлил шаг, остановился, прислонился плечом к ближайшей сосне, переводя дыхание. Посмотрел в сторону и застыл, не веря своим глазам. Под увядающей елью, под самыми нижними осыпающимися хвойными ветвями укрывался дряхлый куст шиповника, глухо шелестящий пожухлой листвой. Сердце ухнуло в пятки. —Это как, мать твою, понимать?!—воскликнул сорвавшимся голосом Давид, отшатнувшись на пол шага. «Я… Я же прямо шёл, не?...»—подумал он, заметно округлив глаза. Осознание того, что он несколько минут подряд ходил кругами ударило в голову. Не отступая, не сворачивая, придерживаясь прямой линии, но всё равно проходя один чёртов круг—раз за разом, по тому же маршруту, с тем же намерением и тем же итогом. Животный ужас плеснул в висках, не дав мысли оформиться. Тело уже решило за него. Ботинки с вязким хлюпаньем заскользили по грязи, оставляя рельефные вмятины подошв на её липкой поверхности. В голове был лишь дикий инстинкт, заставляющий рваться вперёд, напролом, как можно дальше и дальше, не смотря под ноги, ни за что не оборачиваясь назад. Только вперёд—сквозь ветви, бьющие по лицу, через кусты, цепляющиеся за штанины. Одна нога скользнула вниз, по влажному серому мху, опрокинув туловище назад. Боль прошибла спину насквозь, тело устремилось вперёд по покатой поверхности, пока не достигло низа оврага, ударившись о выступающий в земле камень. Что-то врезалось в ногу, разорвав штанину и вонзившись в плоть чуть выше колена. Изо рта вырвался охрипший крик, на мгновение затих и повторился снова, срываясь на всхлипнувший стон. Двойная боль прокатилась по телу, разрывая изнутри. Перед глазами заплясали искры, вспыхнули, затрещали и рассеялись в непроглядной темноте собственного сознания, оставив после себя отчётливо стучащий шум.