Пепел завтрашнего дня

Поезд громыхал, неспешно пожирая километры. Настя смотрела в окно — взгляд рассеянный, мысли где-то далеко. За стеклом плыли поля, перелески, редкие полустанки. Солнце палило без устали, небо было до неприличия чистым. Надо же. А в Москве уже неделю ливень. — Скоро приедем? — спросила она молоденького сослуживца отца, приставленного её сопровождать. — Совсем скоро. Не больше часа. — Он чуть помялся. — Волнуетесь, Анастасия Вениаминовна? — Нисколько, — хмыкнула Настя. — О чём, по-твоему, мне переживать? Я специалист. Даже если бы переживала — не призналась бы. Слишком много в ней было отцовской крови. Она откинулась на стену вагона. Спину ломило — в пути уже сутки. В голове теснились воспоминания, одно цеплялось за другое. Школьные годы были скучными — как, наверное, у большинства детей высокопоставленных родителей. Отец держал планку высоко, и Настя, чья душа куда охотнее тянулась к творчеству, чем к учебникам, усвоила с первого класса: любая отметка ниже пятёрки — позор. Папа любил её, не сомневалась. Всё-таки поздний, единственный ребёнок. Но любовь его была требовательной, почти военной. Генерал Новиков не допускал и мысли, что его дочери что-то может быть не по плечу. Сама Настя была в этом куда менее уверена. Языки давались ей легко — и это было, пожалуй, единственным предметом, где старание совпадало с удовольствием. Мать говорила с ней дома по-литовски с самого детства — хотела, чтобы дочь знала ее родной язык, хоть и выросла в Москве. Большинство сверстников едва осиливали школьный немецкий — Настя же литовский просто впитала, не заметив усилий. Школьный английский давался похожим образом: не то чтобы свободно — скорее читала и понимала, чем говорила, — но и то, чего она достигла, давалось ей там, где другие буксовали. Она рано начала читать, потом — сочинять: рассказы, стихи, песни. От отца достался абсолютный слух, сильный чистый голос и страсть к музыке. Окончила музыкальную школу по классу фортепиано, гитару освоила сама. Зато математика и физика вгоняли в уныние — но отец требовал и тут. Настя научилась выкручиваться: списывала, притворялась, улыбалась нужным людям. Рано стала участвовать в школьной самодеятельности — и вот тут голос делал своё дело. Настя пела так, что музыкальные руководители смотрели на неё с обожанием, а школа регулярно выставляла её на районные конкурсы. В СССР это был негласный, но работающий обмен: ребёнок поёт на всех праздниках, отстаивает честь школы — и учителя находили способ поставить в журнал то, что нужно. Тройка отцу на глаза попасть не могла — это все понимали. А если у ребёнка ещё и родители такие — вопрос и вовсе не возникал. Вести двойную жизнь она научилась рано и без особых усилий. После школы — не консерватория, о которой мечтала в детстве. Медицинский. Неврология. Мать, главврач крупной детской больницы, судьбу дочери определила заранее и без лишних обсуждений. Настя ещё и в аспирантуру поступила — научным руководителем стала именитый профессор Зинаида Аркадьевна Корнеева, практикующий невролог, заведующая отделением в шестой московской, человек в медицинских кругах известный и уважаемый. Для Эдиты Миндаугасовны это был отдельный повод для гордости — при каждом удобном случае она как бы невзначай роняла это имя в разговорах с коллегами и такими же ведомственными жёнами. Настенька у Корнеевой. Этого было достаточно. Настя особо не расстраивалась. Она давно привыкла: её жизнь ей не принадлежит. На втором курсе вступила в альпклуб. Там встретила Руслана… Нет. Об этом — нельзя. Потекут слёзы, не поймут. Она усилием воли переключилась на будущее. Два года в Припяти. Новый атомград, подальше от Москвы. «Чтобы перебесилась» — именно так выразился отец, не подбирая слов. Имел в виду Руслана. И, наверное, всё остальное — ту жизнь, которую Настя умудрялась вести параллельно с аспирантурой, дежурствами и родительскими ожиданиями. Она не была монашкой. В двадцать три года, с такой внешностью — было бы странно. Красавицей в классическом советском смысле она не была: высокая, худощавая, тогда как в моде были формы покруглее. Но это её не беспокоило — она читала заграничные журналы, недоступные большинству, и ориентировалась на другие эталоны. Зато волосы — длинные, густые, золотистые — были настоящей гордостью. И фиалковые глаза, которые помнили все, кто однажды в них смотрел. Настя знала себе цену. Знала, чья она дочь. Слушалась только отца — и то скрепя сердце. В остальном привыкла, что всё будет так, как она решит. Отец, впрочем, тоже умел настоять на своём. В Припяти, например, у неё будет собственная квартира. Без отцовского авторитета — генерал-майор КГБ Вениамин Новиков, начальник управления режима Минсредмаша, имел очень длинные руки — это было бы немыслимо: квартиры здесь получили к тому времени только профильные специалисты-атомщики, да и то не все. Чистейший блат. Настю это ничуть не смущало. Наивным ангелом она явно не была. Поезд лязгнул и встал у перрона. Настя направилась к выходу, не думая о багаже — об этом позаботится провожатый, у которого было чёткое задание от генерала Новикова: доставить Анастасию до квартиры в целости и сохранности. Он же организовал такси, так что добрались быстро. Новое место Насте неожиданно понравилось. С балкона — вид на город и реку, сверкающую вдалеке. Весенняя зелень, тишина, воздух без московской копоти. Не Москва, конечно. Но и не захолустье. Провожатый убедился, что всё в порядке, и откланялся — его ждал вечерний поезд обратно в Москву. Настя задумчиво опустилась на диван — квартира была полностью готова к её приезду — и достала из чехла гитару. Куда же без неё, несмотря на все неудобства. Поправила расстроившиеся колки, тронула струны. Первые аккорды нарушили тишину пустой квартиры. Завтра — первый рабочий день. Ординатор в Медсанчасти №126.