Эпидемия самоубийств

Вашингтон. 1937 год. Утро 10 мая 1937 года встретило дом номер двенадцать на Стейт стрит теплым ветерком и веселыми, любопытными солнечными лучами, пробивавшимися в окна сквозь легкие занавески. Темный, красновато-коричневый кирпич дома уже порядком нагрелся за последние погожие весенние деньки, и теперь источал теплый пар, вьющийся на воздухе. Из окон только два были закрыты, остальные же были распахнуты настежь, впуская в комнаты аромат цветущих деревьев. Этот чудный запах ловко смешивался с ароматом свежего кофе, исходившем с первого этажа, и нещадно щекотал ноздри. На лестнице послышались шаги. Маленькие ножки тридцать шестого размера, обутые в лакированные синие лодочки, на небольшой танкетке, быстро поднимались наверх. - Дорогой, ты у себя? Ответа не последовало и тогда аккуратная белая рука постучала по деревяной двери. - Я принесла тебе кофе. Но только тишина густо подхватила новую фразу. Не дожидаясь полного истощения заряда собственной благодетели, рука поспешила отворить дверь, пропуская в комнату очаровательную свою владелицу. В кабинет вошла немолодая женщина, в простом голубом платье. Белые волосы ее были опрятно уложены по моде и закреплены у ушей длинными заколками. Больше украшений, исключая блестящую змейку на безымянном пальце, на ней не было вовсе. Но из-за этого она не выглядела просто или безвкусно. Наоборот, с ее большими, хоть и немного подслеповатыми глазами, маленьким носом, и отнюдь не чувственным, но вполне симпатичным ансамблем верхней и нижней губ, с ее угловатой, нездоровой худобой, делавшей ее похожей на голодного лондонского воришку, но аристократичной бледность и осанкой, она выглядела весьма утонченно, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединяются вместе. Обильное использование косметических средств и украшений, только пагубно бы повлияли на ее желторотую женственность и привлекательность. Словом, леди можно было назвать красивой и отстать от нее насовсем. В комнате пусто. Ничто не наводит даже на мысль о том, что ещё вчера в ней был человек. Все те же нетронутые книги в стилажах и на тумбе, теже аккуратно сложенные вещи на зелёной атоманке в углу, теже лампа и лакированное бюро для писем. Все на своих местах. Только окно настежь распахнуто. Впускает внутрь любопытные белые ветви. Чашка с горячим, дымящимся американо опускается на письменный стол. Пора бы закрыть окно, иначе ветер изорорвет тонкие страницы книги - единственного предмета, напоминающего, что человек был здесь недавно. Взгляд женщины останавливается на ней. Педантичный, идеально коллиграфичный почерк. Он не изменяет себе. Буква цепляет изящным крючком другую, сливаются в слово, одно, другое, третье. Женщина обеспокоенно берет в руки записную книжку. Ее взгляд темнеет с каждым прочитанным предложением. Какая череда благородныйх слов и неблагородных поступков. Губы ее начинают дрожать, но она не отрываясь продолжает. Очаровательный анекдот. Не может быть. Нет. Он не мог так с ней поступить. Несколько крупных, соленых капель приземляются на страницу и размывают чернила. Она быстро вытирает слезы, размазывает их по напудренным щекам. Из потертого корешка выпадают несколько лепестков миндаля. Это даже не предательство. Придать можно только очень близкого человека. Это гадость. Очаровательный анекдот.