Ссоры без причины

Ругаются они уже минут двадцать, хотя Жене кажется, что прошло уже больше часа. Он уже даже не помнит, из-за чего началась эта дурацкая ссора. Голос Марка становится громче, он всё сильнее картавит, и Семененко перестаёт воспринимать, что тот говорит. Просто смотрит на то, как горят глаза его парня, как шевелятся губы, как прядка волос прилипла ко лбу. Женя любит его, честно. Но иногда так хочется придушить. Люди вообще удивительно часто хотят убить тех, кого целуют. Романтика, видимо. В квартире совсем не тихо: за стеной лает соседская собака, тикают часы, из колонки льётся фоновая музыка. И самым громким звуком, помимо голоса Кондратюка, остаётся собственное сердцебиение. Шум в голове становится всё сильнее. Женя замечает, что Марк уже перестал говорить и только бросает что-то язвительно-саркастичное. Что-то такое, чтобы обязательно оставить последнее слово за собой. Потом разворачивается, потому что знает: если сейчас не уйдёт, не даст себе хотя бы двухминутную передышку, то наговорит больше, чем уже было сказано за этот вечер. За спиной раздаётся сиплый, злой выдох. «Ему тоже нужно успокоиться», думает про себя Женя. На кухне стоит остывший чай. Именно отсюда и началась их ссора. Отсюда Жене прекрасно видно Марка, замершего в гостиной. Тот стоит, насупившись, сжимает и разжимает кулаки, глубоко дышит. И, возможно, Женя даже подошёл бы к нему сейчас, успокаивающе поцеловал, попросил прощения, и они бы сладко помирились. Но внутри всё ещё клокочет обида. Поэтому Семененко только отпивает едва тёплый чай и исподлобья смотрит на Марка. Кондратюк чувствует этот взгляд, дёргается, как от удара, и резко разворачивается. Видимо, хотел уйти в комнату. Но Женя забыл, что влюбился, кажется, в самого неловкого фигуриста на свете. И словно в замедленной съёмке он видит, как его любимый путается в собственных ногах и начинает падать. Ничего страшного, наверное, и не случилось бы, если бы квартира Жени не была заставлена бесконечными столиками, пуфиками и комодами с книгами. И именно кофейный столик оказывается у Марка на пути. Раздаётся глухой удар. У Жени сердце ухает куда-то вниз. Он резко ставит чашку на стол, расплёскивая остатки чая. — Маркуш?.. Зовёт негромко, почти осторожно, и прислушивается. В ответ тишина. Ни стона, ни ругательств. Только лай соседской собаки да мерное тиканье часов. По позвоночнику мгновенно пробегает ледяная волна. Женя в несколько быстрых шагов оказывается рядом и замирает от ужаса. Его любимый, смешной, до дрожи обожаемый Марк лежит на полу какой-то неестественно сломанной куклой. Под головой медленно расползается тёмно-красная лужа. В голове становится пусто. Ни одной мысли. Только оглушающий шум крови в ушах. Он падает рядом на колени, дрожащими руками осторожно укладывает Марка набок и наконец видит рану: подбородок рассечён, по шее течёт кровь. Женя судорожно ощупывает лицо, проверяя, не сломана ли челюсть, цепляется пальцами за чужую холодную кожу так, будто если отпустит, всё станет окончательно настоящим. Потом находит сонную артерию. Под длинными пальцами чувствуется слабая, но ровная пульсация. И только тогда Женя позволяет себе вдохнуть. Рвано, судорожно, так, словно всё это время сам не дышал. — Господи, Марк... Голос ломается где-то посередине. И вся их ссора, все обиды, все брошенные друг в друга слова в эту секунду кажутся такой ничтожной, отвратительной ерундой, что Жене почти хочется рассмеяться. Семененко осторожно оставляет Марка на полу и еле поднимается на негнущихся ногах. Почти ковыляет к комоду с медикаментами. Достаёт всё сразу: перекись, салфетки, бинты, пластыри, нашатырь. Учёба в меде всё-таки оставляет странные привычки. У нормальных людей дома лежат всякие безделушки. У Жени же запас перевязочного материала такой, будто он готов открыть подпольный травмпункт. Он быстро возвращается обратно, падает рядом на колени и аккуратно капает нашатырь на ватку. — Маркуш... давай, хороший мой... Едва подносит ватку к носу. Марк недовольно морщится, слабо дёргает головой и наконец открывает глаза. Несколько секунд смотрит мутно, расфокусировано, будто вообще не понимает, где находится. Потом взгляд цепляется за Женино лицо. — Маркуш, только не дёргайся. Полежи, хорошо? И Женя сам поражается тому, насколько спокойно звучит его голос. Хотя внутри всё дрожит так сильно, что хочется вывернуться наизнанку. Он прижимает салфетки к подбородку Марка, останавливая кровь, а второй рукой перебирает его волосы, осторожно убирая липкие от пота пряди со лба. Марк смотрит на него своими невозможными глазами, и в какой-то момент его брови ломаются грустными дугами. Сам он едва заметно вздрагивает в руках Семененко. — Тш-ш-ш. Без резких движений. Ты помнишь, где ты? Женя тут же мысленно ругает себя. «Имя не спросил, зрачки не проверил. Молодец, Семененко. Неуд тебе, а не диплом». Весь алгоритм осмотра летит к чёрту. Сначала надо нормально проверить сознание, реакцию, зрачки, а не гладить пострадавшего по волосам, как любимого кота. Но мозг упорно отказывается работать по протоколу. В голове только паника и мышечная память. — У тебя... в квартире... — Голос Марка звучит глухо и хрипло. — Помнишь, что случилось? — Женя продолжает осторожно гладить его по волосам. — Мы ругались. Ты сказал, что я дурак и дальше собственного носа не вижу... и ушёл пить чай. Женя сам не помнит, говорил ли это на самом деле. Но от этих слов внутри что-то неприятно скручивается. Семененко только коротко кивает, не отводя взгляда от лица Марка. Проверяет, как тот реагирует, насколько осмысленно говорит, не плывёт ли взгляд. И только сейчас замечает, как сильно у Марка дрожат руки. Не от боли даже. От страха. Потому что каким бы злым Кондратюк ни был пять минут назад, сейчас он — просто напуганный человек, очнувшийся в луже собственной крови и первым делом увидевший над собой бледного до синевы Женю. — Эй, эй... всё хорошо. Слышишь меня? Всё хорошо. Женя говорит это автоматически, хотя сам себе сейчас не верит ни на секунду. Он осторожно убирает окровавленную салфетку и морщится. Рана выглядит неприятно. Глубже, чем хотелось бы. Подбородок рассечен сильно, крови море, заживать долго будет, а размер раны такой, что одним пластырем не обойтись. — Вот же ты придурок неуклюжий... — Фраза выходит нежной, ласковой. Марк слабо фыркает и тут же болезненно жмурится. — Не смеши... больно... И от этого тихого, почти обиженного «больно» у Жени внутри что-то окончательно ломается. Потому что ещё полчаса назад он был готов хлопать дверьми и доказывать свою правоту до победного. А сейчас сидит на полу собственной гостиной в чужой крови и готов молиться всем существующим богам, лишь бы у Марка не оказалось сотрясения посерьёзнее. Женя осторожно касается пальцами его виска. — Тошнит? Голова кружится? В глазах двоится? Марк морщится, думает несколько секунд. — Голова... да, болит. И тебя два. Это, кстати, кошмар. У Семененко горло потихоньку отпускает, узел тревоги и страха рассыпается. Кондратюк шутит, значит, всё не так плохо. — Спасибо, очень вовремя для комплиментов. А теперь серьёзно: сколько пальцев показываю? Женя улыбается, показывая Марку средний палец. — Во-первых, это грубо. — Марк прикрывает глаза, но уголки губ всё равно ползут вверх. — Во-вторых, я вижу четыре. Но средний из них очень выразительный. — Ты видишь четыре, потому что я пятый убрал. — Женя убирает руку и проводит ладонью по лицу Марка, стирая воображаемую пыль. — Ничего не двоится? — Не-а. Один ты, совершенно офигевший. Женя выдыхает. — Надо ехать в травмпункт. — Не надо. — Марк. — Женя. — Ты ударился головой, отключился, у тебя рассечение, из которого текла кровь как из ведра. — Семененко перечисляет с каменным лицом, но голос срывается на полпути. — Мы едем. — Я не поеду. — Марк пытается приподняться, и Женя мгновенно прижимает его плечо к полу. Осторожно, но с силой. — Мне уже лучше. Видишь, уже шучу. — Это, конечно, хороший признак, но не значит, что тебя можно оставлять дома. — Жень. — Марк открывает глаза. Смотрит устало, но с какой-то бесконечной, упрямой нежностью. — Я не хочу в больницу. Честно. Больше всего на свете сейчас я хочу лечь в нашу кровать, чтобы ты меня обнял и перестал сверлить меня этим взглядом. Идёт? Женя сжимает челюсть. Он знает, что должен настоять. Что есть протокол, что есть правила оказания первой помощи, что сотрясение — штука коварная. Что Марк хоть и взрослый человек, но иногда ведёт себя как пятилетний ребёнок, который не хочет ставить прививку. Но Марк смотрит так, что у Жени внутри всё переворачивается. — Ты обещаешь, что если почувствуешь себя хуже сразу скажешь и не будешь скрывать ничего? — Обещаю. — И мы немедленно поедем. — Клянусь своими коньками. — Сдались мне твои детские коньки. — Фыркает Женя. — Ладно. Упрямец. Он помогает Марку медленно сесть. Голова у того, кажется, всё же кружится. Кондратюк хватается за Женино плечо, морщится. — Идти можешь? — Сейчас... да. Марк делает шаг, второй, его качает так, что он почти падает снова. Женя не думает. Он подхватывает Марка под спину и под колени, поднимает рывком, напрягается всем телом, потому что веса в Кондратюке больше, чем кажется, а сам Женя, хоть и выше, но тощий как вешалка. С усилием, но Кондратюк оказывается у него на руках. — Ты... — Марк даже забывает, что хотел сказать. Хватается за шею, прячет лицо в плече. В душе разливается незнакомое тепло. Это одновременно странно и приятно. — Ты меня таскаешь? — Таскаю. — У тебя руки трясутся. — Потому что ты тяжёлый, как мешок с картошкой. — А говорил, что любишь. — Я и люблю тебя, как мешок с картошкой. — Женя аккуратно несёт его в спальню. — Много, и таскать тяжело. Марк тихо смеётся и тут же хватается за голову. — Не смейся. — Сам дурак, не смеши. Они добираются до кровати. Женя опускает Марка на прохладную простыню, как хрупкую хрустальную вазу. Тут же начинает возиться: подтыкает одеяло, подкладывает вторую подушку, чтобы голова была чуть выше. — Ты надо мной воркуешь, как наседка. — Воркую. Подожди. Женя рывком несётся в гостиную за забытыми медикаментами. А по возвращении сердце пропускает удар. Его Марк — самый светлый человек, которого знает Женя, — лежит на кровати бледный, с подтёками крови на шее и одежде, с синяками под глазами, и сердце Жени сжимается от боли за него. Семененко садится на кровать аккуратно. Снова ведёт рукой по волосам и нежно целует в лоб. Покрывает осторожными быстрыми поцелуями лицо, останавливается напротив губ. — Прости, пожалуйста. Я был неправ. Я даже не помню, из-за чего мы ссорились. — Да я тоже уже забыл, в чём дело было. Женя целует его легко, осторожно. Марк отвечает так же — медленно, аккуратно, и тревога, которая бурлила в Жене, потихоньку отпускает. Он обрабатывает рану осторожно, салфетками стирает потеки крови, нежно касается раны, что бы не доставить лишней боли. Перекись шипит на рассечённой коже, Марк морщится, но не дёргается. — Тебе надо будет наложить швы, — тихо говорит Женя, не поднимая глаз. — В идеале. Но если ты такой упёртый... заклею пластырем. Не красиво будет, но сойдёт. — Мне всё красиво. — Заткнись. Женя наконец заканчивает, убирает руки, но продолжает сидеть. Проводит ладонью по волосам Марка, от лба к затылку, снова и снова. — Я испугался, — говорит очень тихо. — Я знаю, — Марк прикрывает глаза. — Я тоже испугался, когда очнулся. Ты был такой... белый. Как стена. — Я подумал, что... — Женя не договаривает. — Если ты меня после каждого падения так на руках таскать будешь, то я, наверное, буду чаще падать. — Марк, как всегда, отвлекает Женю от плохих мыслей. — Ещё раз так упадёшь, я тебя пупыркой обклею и дома запру. — Не угрожай. — Это обещание. Марк протягивает руку, нащупывает Женину ладонь, переплетает пальцы. — Сними наконец свою кофту, — бормочет он. — Ты в крови. Моей. Это странно и страшно. — Вся жизнь странная, — отвечает Женя, но кофту стягивает. А потом ложится рядом, притягивает Марка к себе, осторожно, бережно, чтобы не задеть и не потревожить больше нужного. Утыкается носом ему в макушку и перебирает волосы. — Я тебя убью, если ты ещё раз так сделаешь. — Договорились. Тикают часы. За стеной замолкает собака.