«Bad at love» или «Не ошибка, а попытка»

Я сидела на холодном полу ванной, прижимая к груди пустую бутылку виски. За окном мерцали огни Сеула, но мне казалось, что весь мир сжался до размеров моей разбитой души. Телефон молчал. В который раз. Я вытащила из кармана зажигалку и подожгла краешек старой фотографии — на ней мы с Вильямом смеялись в караоке за три дня до того, как он сказал: «Ты слишком много пьёшь, Бонни. Даже для меня». Я усмехнулась. Нет, дорогой, я не слишком много пью. Я просто пытаюсь заглушить голос, который шепчет: «Ты плохо умеешь любить». Это не было внезапным озарением. Это была медленная, вязкая правда, которую я собирала по кусочкам из четырёх неудачных историй. Вильям, Пхувин, Фим, Милк. Четыре разных языка, четыре разных поцелуя, один и тот же конец. И сегодня, когда я смотрела на пепел от фотографии, я наконец прошептала вслух то, что боялась признать годами: — Я не умею любить. Но, чёрт возьми, я пыталась. Познакомились мы в подвальном клубе в Хонгдэ. Он играл на синтезаторе в какой-то инди-группе, а я танцевала так, будто завтра конец света. Он подошёл первым. Улыбнулся, показав ямочки на щеках, и сказал: «Ты выглядишь как проблема, которую хочется решать». Я тогда подумала: вот он, тот самый. Вильям был идеален ровно три недели. Мы пили соджу до четырёх утра, он писал для меня песни и называл их «бонус-треки к моему настроению». Но когда я впервые осталась у него ночевать, я заметила на тумбочке два пустых блистера от снотворного. Он смеялся и говорил, что это от бессонницы. Я не поверила, но промолчала. Проблемы начались, когда я перестала быть «проблемой». Стала обычной девушкой, которая проверяет его телефон и ревнует к каждой фанатке в инстаграме. — Ты душишь меня, — сказал он однажды, убирая мою руку со своего плеча. Ссора случилась в его машине, когда мы ехали в Инчхон. Я орала, что он меня стесняется, он кричал, что я слишком эмоциональна. А потом он свернул на парковку, повернулся ко мне и сказал ледяным голосом: — Знаешь, Бонни, твоя ревность — это не любовь. Это контроль. Я думал, ты другая, но ты такая же, как все. Я вылетела из машины, хлопнув дверью так, что взвизгнули сигнализации соседних авто. Шла по пустынной трассе до ближайшего мотеля, сжимая в кармане его зажигалку. Плакала ровно до того момента, пока не поняла: он был прав. Но не в том, что я такая же. А в том, что я действительно не умею иначе. На вкус этот разрыв был как перепитое соджу — горько и с похмельем наутро. После Вильяма я зареклась влюбляться в музыкантов. Пхувин был полной противоположностью: спокойный, как озеро в Пхукете, работал инженером-строителем и носил рубашки пастельных тонов. Мы встретились в дождливый день на Чанкхат-роуд, где я покупала манго с клейким рисом, а он случайно задел меня локтем. Он извинился на трёх языках, а потом угостил коктейлем под пальмой. — Ты выглядишь уставшей от любви, — заметил он. — Давай я дам тебе отдохнуть. И я поверила. Потому что очень хотела верить. Месяц с Пхувином был как бесконечный массаж: нежно, тепло, предсказуемо. Он массировал мне плечи после работы, варил том-ям и говорил, что его мечта — купить домик на побережье, где я буду читать книги, а он — стройка неподалёку. Я кивала, но внутри росла тоска. Однажды я попросила его пропустить совместный ужин с его коллегами, чтобы мы вдвоём поехали на остров. Он долго смотрел на меня и мягко спросил: — Бонни, а ты вообще слышишь, что я говорю? Я сказал «коллеги». Это важно для моей карьеры. Но ты опять ревнуешь. — Я не ревную! — солгала я, хотя мы оба знали правду. Последней каплей стал разговор о будущем. Пхувин сидел на кухне, перебирал рис и с улыбкой мечтал: «А потом ты займёшься домом, будешь печь пироги, а я буду возвращаться к ужину». Я замерла с вилкой в руке. В его голосе не было злого умысла, но мне стало душно. — Я не буду стоять у плиты, пока ты строишь свои мосты, — выпалила я. — Я сама хочу быть на стройке. В переносном смысле. Пхувин не понял. Он пожал плечами, доел свой рис и тихо сказал: «Значит, тебе нужен не я. Тебе нужен кто-то, с кем можно бежать, а не кто-то, с кем можно остаться». Я собрала чемодан за пятнадцать минут. Уже в такси я рыдала, но не от обиды на него — от обиды на себя. Потому что он был прав. Я не умела просто «быть». Мне нужен был взрыв, адреналин, драма. А Пхувин хотел мира. И я ломала этот мир своим хаосом. С тех пор я ненавижу том-ям. После Пхувина я решила: никаких парней. Только женщины. Может быть, с ними проще? Фим была тайским сюрреализмом: длинные чёрные волосы, глаза такого яркого карего оттенка, что казалось, будто она смотрит насквозь солнечными лучами. Она работала визажистом и жила в Паттайе, но часто летала в Сеул на съёмки. Мы познакомились в баре, где она красила ресницы подружке невесты. Я попросила сделать мне стрелки. Она ответила: «На твоих глазах и без стрелок видно, что ты ищешь проблем на пятую точку. Но я всё равно нарисую». Мы начали встречаться. По ночам она рассказывала, как бежала из дома в шестнадцать, как хотела стать фотографом, но случайно полюбила кисти и тональные основы. Я впервые чувствовала, что могу быть собой — ревнивой, импульсивной, громкой. Фим это даже нравилось. Поначалу. — Ты настоящая, — говорила она. — Не пластиковая. Проблема пришла не с ревностью. Ревность была нашей прелюдией. Проблема пришла в виде маленьких белых линий на её столике. Я застала это утром, когда она думала, что я сплю. Фим сидела на балконе и аккуратно свернула купюру в трубочку. Я замерла. Она заметила мой взгляд и улыбнулась. «Это просто усталость, Бонни. Съёмки были тяжёлые». Я поверила. Снова. Через неделю я нашла зажигалку в её косметичке. Ещё через три дня — пустые пакетики с белым порошком в мусорном ведре. Я устроила сцену. Фим смотрела на меня почти с сожалением: — Ты думаешь, это я виновата? Ты просто не знаешь, как любить без надрыва. Ты пришла спасать меня, но даже себя спасти не можешь. Она ушла в тот же вечер. Оставила только тушь, которой накрасила меня в первый раз. Я поднесла её к глазам и разревелась. Не потому что она ушла. А потому что в её словах была моя самая страшная правда: я искала сломанных людей, чтобы на их фоне чувствовать себя целой. Но я тоже была сломана. Милк была моей последней попыткой. Мы встретились в аэропорту Суварнабхуми, когда я ждала рейс на Самуи, а она — на Бали. Наша пересадка задержалась на шесть часов, и мы проговорили всё это время. Милк была умной до дрожи. Она цитировала Вирджинию Вулф, водила мотоцикл по встречной и работала криптоаналитиком. У неё не было демонов в рукаве — только карьерные амбиции и лёгкая нарциссическая нотка. Она сказала мне: «Я не ищу любовь. Я ищу попутчика. Тебе подойдёт?» Я согласилась. Думая, что «попутчик» — это безопасно. Мы встречались урывками: перелёты, видеозвонки в три часа ночи, секс в отелях Хайнаня и Сингапура. Она никогда не ревновала, не проверяла мой телефон, не просила внимания. Сначала я была в восторге. Наконец-то никто не душит меня своей любовью. Но через два месяца я поняла, что меня душит отсутствие любви. Однажды в Лондоне я пришла к ней в квартиру с цветами. Милк сидела за ноутбуком, пила матчу и даже не подняла головы. — Ты пришла? — рассеянно спросила она. — О, да, у меня презентация через час, извини. Я поставила цветы на стол и села на диван. Через двадцать минут она нажала «отправить» и повернулась ко мне, как будто только что заметила: — Ты плачешь? — Нет, — соврала я. — Бонни, давай без драм. Ты знала, кто я. У нас обоих дела поважнее, чем ссоры из-за недозвоненных сообщений. Она сказала это так спокойно, что я почувствовала себя маленькой и никчёмной. В её глазах моя любовь была просто ещё одним проектом, который не укладывался в сроки. В ту ночь я ушла. Она не побежала за мной. На следующее утро пришло сообщение: «Ты классная, правда. Но мы не совпали по энергии. Удачи». Я удалила её номер и поклялась больше никого не искать. Потому что, если честно, я устала быть «плохой в любви». Я устала быть ошибкой для других и сожалением для себя. С тех пор прошло восемь месяцев. Я не встречалась ни с кем. Я ходила на терапию, завела кота, научилась готовить не только яичницу. Но по ночам всё равно прокручивала в голове фразы Вильяма, Пхувина, Фим и Милк. Они были разными, но все говорили одно и то же: ты не умеешь любить, Бонни. В ту субботу я пошла в парк — просто пофотографировать осенние листья. Небо было серым, но листья горели золотом. Я присела на скамейку и достала плёночный фотоаппарат, который купила на барахолке. — Осторожно, у тебя объектив запотел, — сказал кто-то рядом. Я подняла глаза. Девушка лет двадцати пяти, с короткими волосами, в огромном свитере и с двумя камерами на шее. Она улыбалась. Не снисходительно, как Пхувин. Не ледяной улыбкой Милк. А так, будто мы знакомы сто лет. — Я Эми, — представилась она. — Фотограф. Вижу, ты тоже мучаешься с плёнкой. Давай посмотрю? Она ловко взяла мой аппарат, протёрла линзу краем футболки, сделала шаг назад и щёлкнула меня. Уже. Вот так просто. — Зачем ты меня сфотографировала? — спросила я, чуть опешив. — Потому что ты выглядишь так, будто тебе нужно, чтобы кто-то тебя увидел. Настоящую. Без фильтров. — Она пожала плечами и протянула камеру обратно. — Не переживай, я делаю это со всеми, кто кажется интересным. Мы проговорили два часа. Я узнала, что Эми тоже была «плоха в любви»: её бросали, она бросала, у неё были токсичные отношения с девушкой, которая контролировала каждый её шаг. Но она не жаловалась. Она рассказывала это как историю, которую уже пережила и оставила в прошлом. — Знаешь, — сказала она, когда уже стемнело, — я перестала искать идеальную любовь. Я ищу ту, где можно быть неидеальной. Где можно ревновать, злиться, ошибаться — и при этом не бояться, что тебя выкинут как мусор. Я посмотрела на неё. В её глазах не было калифорнийского солнца, корейского холода или тайской мягкости. В них был просто вечерний парк и я, сидящая на скамейке. — А ты не боишься, что я — очередная ошибка? — спросила я тихо. Эми рассмеялась. Достала из рюкзака термос с чаем, налила мне и сказала: — Бонни, ошибка — это не человек. Ошибка — это когда ты выбираешь того, кто не готов расти вместе с тобой. А я готова. Ты как? Я взяла горячую кружку. Внутри что-то дрогнуло — не привычное «огонь драмы», а что-то новое. Тёплое. Медленное. — Я не знаю, умею ли я любить правильно, — призналась я. — Но я хочу попробовать. С тобой. Эми кивнула и протянула мне руку. Мы пошли к выходу из парка, и я впервые за долгое время не проверяла, не звонит ли кто-то другой. Не прокручивала сценарии расставания. Просто шла рядом и смотрела на её розово-синие волосы, колышущиеся на ветру. Через месяц мы встретились снова. На этот раз в её студии. Эми показала мне ту самую фотографию, которую сделала в парке. На ней я сидела на скамейке, ветер трепал волосы, глаза были немного красными, но в них было что-то, чего я раньше не замечала — надежда. — Это моя любимая, — сказала Эми. — Потому что здесь ты не притворяешься. — Я не умею притворяться, — усмехнулась я. — Знаю. Поэтому ты мне и нравишься. Она повесила фото на стену, между своими снимками с выставок. И в тот момент я поняла: может быть, я и правда была плоха в любви. Но только с теми, кто не заслуживал моих попыток. Эми не была ошибкой. И я не была ошибкой Эми. Мы просто две девочки, которые наконец решили перестать бояться, что любовь снова не получится. Она получилась. Не идеальной. Не безумной. Не такой, как в песнях. А настоящей.