Паук на Берсеркере

* * *

Астрид до последнего не верила, что это правда. До последнего ждала стрелы в своё сердце или самого Остервенелого ублюдка из-за угла, но ничего этого так и не случилось. Люди относились к ней и Громгильде вежливо и с большим трепетом, как с давним другом их племени. Комната, в которую её привели, должно быть была гостиной из-за обилия мебели, высоких окон и пространства. Но несмотря на весь свет, заливший её, Астрид почувствовала себя, как в клетке, когда увидела тень перед одним из окон. Тень развернулась к ней и кажется мир застыл. Когда Астрид увидела Иккинга, то очень остро и болезненно ощутила, как он изменился. Он больше не был тем самым милым мальчиком, в которого она влюбилась на Драконьем крае. Вместо него перед ней стоял теперь истерзанный и измученный дракон, облаченный в человеческую шкуру. Она, конечно, не ожидала увидеть прежнего Иккинга после всего, что случилось, но кажется, что вот сейчас, видя его облаченным в черное, тревожным и властным, она понимает, насколько сильно всё перевернулось. Война изменила каждого, но Иккинга она изменила больше всех. Дагур изменил его больше всех. Иккинг даже не здоровается с ней, а сразу спешно подходит и обнимает с мокрыми глазами. Его внешняя броня тут же трескается и он всхлипывает. У Астрид поджимается сердце. Сколько всего он пережил?.. — Боги, Иккинг… Астрид сама не замечает, как её собственные глаза намокают, а голос дрожит. Она касается его лица ладонью и всё-таки плачет. А они ведь сдались… Они ведь сдались и больше не искали его, пока он всё это время был здесь, мучимый в лапах чудовища. — Я очень скучал по вам. Иккинг бодает её лбом и спешно вытирает и её, и свои слёзы. На его лицо ложится улыбка, но она выглядит такой неестественной на нём, словно бы он разучился улыбаться уже давно. Астрид хочется плакать сильнее. — И мы тоже! Иккинг, ох! Мы искали тебя, правда искали! Прости, прости, пожалуйста!… Её речь прерывается от того, как сильно она рыдает и жмется лицом к шее Иккинга. Он, кажется, тоже роняет слёзы, приглаживая её волосы. Астрид не смотрит, но она чувствует, как сердце под его чёрным костюмом очень быстро колотится. А ведь они думали, что он умер!.. Если бы они искали лучше… Если бы она искала лучше! — Ты не виновата, Астрид. Только он. Это его вина. При упоминании Дагура у неё внутри всё сжимается от злости, а слёзы вмиг высыхают. Астрид отрывается от Иккинга, положив ладонь на рукоять топора. — Где он? Я убью его! — Нет нужды. — Иккинг не улыбается больше, но и не плачет. — Он получает своё сполна. — Получает? Он ещё жив? Ненависть, которая горит в ней, кажется может сжечь весь архипелаг вместо драконов. Астрид слышала вести, что ненавистный вождь берсерков прикован к кровати уже несколько месяцев, но не была уверена в этом. — Да, но он прикован к кровати и похож на труп больше, чем на мужчину. Его власть номинальна. Иначе я бы не смог даже отправить письмо тебе. — Ему лучше сдохнуть побыстрее самому, либо я отсеку его тупую башку, когда увижу! Астрид не может не оскалиться от одной только мысли об этом чудовище, которое отняло у них Иккинга. Тварь. Ублюдок. Монстр!.. Он это сделал с Иккингом! С ними! — Не беспокойся о нём. Моё слово здесь сильнее, чем его. И это, наверняка, правда, ведь будь Дагур силен, как раньше, то её бы здесь даже не было. Она бы даже не узнала об Иккинге. «За какой грех мы прокляты этим?» — Астрид хочется закричать, но она лишь сильнее обнимает своего друга. В её сердце ещё теплится страх, что это всё сон, а Иккинг вот-вот и растает в лучах солнца. Но влага на лице ощущается слишком живо, руки болят от того, с какой силой она сжимает чужую чёрную броню, редкие лучи солнца слепят глаза. Сколько же легенд они наслушались, столько лжи о том, что принц Олуха погиб, что Дагур завёл себе нового супруга так похожего взамен умершему, что Иккинга больше нет и не может быть. Даже Беззубик улетел от горя. Теперь она понимает, что ублюдок просто подкупил торговцев, чтобы плести свою ложь. Чтобы никто никогда не нашёл Иккинга среди этой паутины, но теперь роли поменялись. Дагур больше не дергает за нити власти, он лежит в собственной паутине, как бабочка перед пауком, а паук — Иккинг, что завоевал сердца берсерков и власть в Совете. «Паук на Берсеркере. Там не правит Скрилл больше, там правит паук, что сожрал всех драконов.» — вот что говорили им другие торговцы, кто был посмелее. Она даже слышала, что у ублюдка появились дети. Кто-то говорил, что они бастарды, кто-то говорил, что он представил их совету, как официальных наследников, но Астрид не знала наверняка. Какая роль была в этом у Иккинга? Словно бы услышав её мысли Иккинг отодвигается и смотрит ей в глаза, пока его щекам медленно ползут слёзы. Он выглядит так, словно бы стыдится чего-то, и у Астрид подкатывает ком к горлу. Если кто и виноват в чём-то, так это она. Она не спасла, она не нашла его и не освободила от оков. Из-за её ошибок и слабости Иккингу пришлось стать чудовищем, которое спасло само себя. Отрастить ядовитые клыки и начать плести интриги за спиной у своего мужа…(его снова начало воротить) мучителя, просто чтобы выжить. — У нас с ним есть дети, ты слышала, да? — Голос у Иккинга дрожит и она слышит отголоски прежнего неуверенного, но доброго мальчишки (это даёт надежду). — Прошу тебя, не злись на них. Они не виноваты. Они не как он. Астрид спешно качает головой и берет его за руки. Слёзы снова накатывают на неё, пока она вытирает чужие с бледных щёк. — Никогда. Я никогда не пойду против них… Ты ведь выносил их, да? Или это очередная ложь от подкупленных торговцев? Или ты просто принял их, как своих? Иккинг качает головой. Астрид видит, как аккуратно он подбирает слова, как взвешивает их смысл и хмурится. Кажется, он и сам плохо понимает, что между ними произошло и как он смог родить вопреки всему. В конце концов, он просто гладит Астрид по щеке и улыбается. — Это магия старых обычаев. Ведьма помогла. Не важно. Просто не важно. В них течёт моя кровь, да. — Тогда это единственное, что имеет значение. Они от тебя. Они твои дети. И они не выбирали второго отца. Плевать, как это произошло. Плевать, что такое вообще оказалось возможным. Иккинг жив! Он не сгинул в море шесть лет назад, его украли, а их обманули (и она была недостаточно храбра, чтобы продолжить искать). Это единственное, что имеет значение.

* * *

Дети Иккинга оказались самыми прекрасными созданиями на земле, несмотря на то, каким чудовищем был человек, который зачал их в нём. Астрид тут же влюбилась в них, когда Иккинг представил ей каждого из своих детей. Всего их было пятеро, все погодки и все рыже-русые, зеленоглазые, и к своему счастью они унаследовали большую часть черт именно от Иккинга. Астрид нянчится с самой младшей девочкой — Гердой, рыженькой, миленькой, полностью вышедшей лицом в своего кровного отца, который и выносил её. Девочка с восторгом перебирала её волосы, сидя у неё на коленях, и напоминала собой больше живое солнышко, чем ребёнка. — У тебя красивые волосы. — Девочка смеётся и трогает её крупные серебряные серьги. — И серёжки. И глаза. И дракон. — Драконица. Её зовут Громгильда. — Мягко поправляет дочку Иккинг. — Я могу покататься на Громгильде? Для своего возраста девочка говорит очень хорошо и слаженно, и Астрид не может не нарадоваться, что дети Иккинга пошли в него в плане ума и любви к драконам. Она не хочет представлять мир, в котором всё наоборот и Иккинг смотрит, как его дети становятся чудовищами. Двое старших мальчиков и девочек играют на полу с игрушками в виде драконьих всадников. Астрид с нежностью замечает, что это фигурки всех всадников Иккинга, кроме него самого. Самый старший сын прильнул к ноге Иккинга и взял его за руку, отчего-то не заинтересованный в игрушках. Астрид видела по его умным глазам, что он понимал всё лучше и больше остальных и оттого, наверное, был грустнее братьев и сестёр. Никто из детей не спрашивал о Дагуре. Тот словно был призраком, о котором не принято говорить вслух. Герда поднесла к Астрид игрушку в виде белого скрилла и заговорила: — Это будет моя драконица. Я буду летать на скрилле. — Лучше летать на ночной фурии. — ответил кто-то из старших. Астрид не могла не заметить, как Иккинг вздрогнул. Слова, брошенные его ребёнком не со зла, задели его, как нож. Ведь Беззубик улетел. Беззубик не знает, что его всадник жив. Он так же обманут и так же скорбит. Иккинг не видел своего дракона уже шесть лет и даже не знал, где его искать. Это знание ранило хуже любого оружия. — Мы найдем его. — Она не говорит имени, но Иккинг кивает, потому что понимает. Они обязательно найдут Беззубика, но не сегодня. Сегодня Астрид нянчится с детьми своего лучшего друга после шести лет разлуки. Иккинг наконец отмирает и гладит сына по голове, словно бы ничего и не было. — Ах, если бы ночных фурий было больше, чем одна… — Есть больше. Охотник убил не всех. Они летают под морем. Это была Джемма. Третья дочь Иккинга по старшинству. Астрид уже заметила, что она отличалась, а сам Иккинг упомянул, что она всегда была мечтательной и со странным огнем в глазах, словно бы она видела то, чего не видят другие и знала вещи наперед. Кто-то из братьев усмехнулся и покрутил пальцем у виска за что получил подзатыльник от Иккинга. — Не издевайся над сестрой. Иккинг оскалил зубы и все дети тут же притихли, как напуганные котята. Даже Герда на руках у Астрид уткнулась в неё сильнее, а сама Астрид вздрогнула. Она не представляет, чтобы Иккинг, которого она знала шесть лет назад, так шикал на своих детей, но многое изменилось. Не ей его осуждать. Впрочем, Иккинг тут же меняется в лице и очень быстро успокаивается, словно бы злоба была показной, а не настоящей. Он берёт упавшую игрушку и протягивает её своей средней дочке. Дети снова начинают играть, а огонь уютно потрескивать в камине.

* * *

Астрид знала, что Дагур болен, но не представляла, что настолько. Войти в комнату было тяжело из-за удушливого запаха благовоний, которых было так много, что каждый вдох давался с усилием. И даже они не смогли полностью скрыть запах разложения. Дагур не просто болел. Он гнил на этой кровати. Слуги вытирали его тело, лекари пытались его обхаживать, но при всем старании он больше походил на труп, чем на человека. Иккинг сказал правду. Это была самая страшная смерть для любого человека, но особенно для викинга. Особенно для берсерка. И всё же, Астрид не могла не нарадоваться. Это тот конец, которого это чудовище заслуживает. Со стороны кровати послышался хрип. Иккинг машет рукой и все слуги и лекари тут же суетятся прочь из комнаты. Сам Иккинг берёт приготовленный отвар со стола и с каменным холодным лицом подходит к Дагуру. — Как я и сказал. Власть Дагура здесь номинальна. Ты можешь идти в свою комнату. Перед тем как уйти Астрид замечает, что заплывший от лекарств глаз Дагура смотрит на неё. Ей становится не по себе словно бы на нее глядит мертвец, и она торопится уйти из вонючей душной комнаты.

* * *

Иккингу почти было его жалко. Почти. За все годы ненависть, кажется, так и не собиралась уходить, но она стала более сдержанной с годами. Раньше он сгорал в ней, а сейчас же от неё остались только ровные языки пламени, пепел и непоколебимое желание уничтожить. Стереть в порошок, медленно и верно, чтобы наверняка. Люди шепчутся, что он паук. Что он лживый и хитрый и страшный паук который запустил в Дагура Остервенелого свои клыки и выжрал из него всю жизнь. Они правы, но только отчасти. Пускай шепчутся дальше. Он и вправду с большим удовольствием выпил из своего дражайшего мужа все соки и силы за все эти годы. Пятеро детей, которыми его наградили боги были рождены ещё когда Дагур был полон сил и энергии, и это единственное за что он ему почти благодарен (почти). — Астрид останется у меня на пару недель. Я очень по ней соскучился. И деткам она полюбилась. Мне кажется она им нравится больше тебя. Дагур зашевелился, но так вяло, как шевелится подбитый жук. Иккинг даже не повел глазом, отсчитывая сколько капель яда упало в гранёный стакан. Чужая ладонь ложится ему на бедро и скользит ниже, между них. Дагур смотрит на него, но ничего не говорит. Он не мог говорить уже несколько недель. — Нет. Больше нет. — Иккинг берет его руку за запястье и кладет в сторону. — Ты здесь больше не решаешь, когда будет близость. Если так можно назвать то, чему Дагур подвергал его многие годы назад. Уже давно срезанное и зажившее клеймо ноет, как призрак на его коже, но Иккинг только отмахивается от него. Всего лишь воспоминание. Он больше не принадлежит никому кроме себя и своих детей. Дагур разочарованно мычит, но Иккингу всё равно. Его сердце уже давным-давно стало холодным и бесчувственным. Те капли человечности, оставшиеся в нём, принадлежат его детям и семье, и именно поэтому он сейчас делает то, что делает. — Ты знаешь, почему я это сделал? Брови Дагура дёрнулись, как будто бы он был удивлен. Иккинг морщится от запаха разлагающейся плоти, но всё-таки наклоняется ближе, чтобы прошептать со злым удовольствием: — Да. Твое состояние это моих рук дело. Виснет ожидаемое молчание, но Иккинг ничего не чувствует от признания. Ему всё равно. Но вот Дагур дрожит несколько мгновений, а потом из его помутневших глаз катятся слёзы. — Я это сделал, потому что я ненавижу тебя. И я не уверен в том, что ты не ранишь моих детей. Одна только мысль уничтожала его. Его дети, особенно старшие, так похожи на него. Сам Дагур это постоянно замечал со странной любовью. Что было бы когда они бы подросли? Дагур — чудовище без каких-либо границ. У него нет стыда, нет моральных принципов, как у нормальных людей. И те инциденты с Хедер… Иккинг хватается за горло, содрогаясь от злости и страха, который накатывает на него. Он не сразу приходит в себя, а когда приходит, то сразу же тянется за стаканом. — Пей, мой нелюбимый муж. Он подносит стакан к чужим губам, но Дагур из последних сил отворачивается и пытается убрать его руку. Его слабые пальцы беспомощно скатываются по запястью Иккинга. — Чувствуешь себя беспомощным? Иккинг не узнавал ту жестокую тень, коей он стал. Но война меняет людей. Пытки и насилие меняют людей. Он уничтожит любого, кто будет угрозой для его семьи и самая главная угроза сейчас лежит перед ним. Дагур начинает всхлипывать громче и Иккинг силой разворачивает его лицо к себе и вливает в него яд. Он не убьёт его. Не сейчас. Но те лекарства, которыми Дагура поили лекари не помогали, а медленно убивали его. Если вождь умрет резко, у людей будут вопросы. Пусть он умрет от болезни. Тем более, что рассказать кому-либо он не сможет. Иккинг уже хочет встать, когда его берут за руку. Он приподнимает бровь от удивления. Дагур по-прежнему рыдает и его слезы кажется не хотели заканчиваться. Иккинг раздраженно хмурится. — Ну, что? Дагур зашевелил губами, задрожал, скривился, бегло задышал и наконец, спустя несколько мучительных мгновений он произносит: — П-прости… Это даже не было привычным словом, скорее выдох смешавшийся со странным звуком. Но Иккинг понял. И его сердце впервые сжимается. Всё его лицо разглаживается, а сам он застывает в смятении. Подушка становится всё мокрее и мокрее от слез Дагура. — Останься. Последний раз… Иккингу пришлось наклониться, чтобы услышать. Сам он замолчал, отвернулся к стене и задумался. Наконец, он встает с кровати и открывает окно ведь в комнате нечем дышать. После этого методично зажигает ещё несколько благовоний. Иккинг не стал раздеваться. Лежать в кровати нагим с больным и умирающим трупом ему совсем не хочется. В своей черной железной чешуйчатой броне и когтях он чувствует себя более защищённым, словно бы железо и когти делают из него тёмного зверя, а не человека, которого похитили и пытали много лет назад. — Я не прощу тебя. — Иккинг замечает слёзы на своих щеках только тогда, когда они капают на руки и текут по шее. На удивление их было так много. — Такое невозможно простить. — Иккинг прикрывает глаза, во рту горько и солоно. — Ты ведь почти меня уничтожил. Почти… Надави Дагур чуть сильнее годы назад, он бы сломался? Или наоборот стал бы лить больше яда в вино? К своему ужасу, Иккинг не был уверен в ответе. — Как жаль, что тебе так тяжело говорить. Я бы, может, послушал твои жалобы и мольбы. Дагур его изменил, это правда. Шесть лет назад Иккинг бы не узнал этой злости в собственном голосе. Шесть лет назад она была ему чужда, но многое изменилось. Он изменился в чужих жестоких руках. Дагур перемолол, смял, расплавил его, а потом слепил заново из пепла, но в руках чудовища получилось только другое чудовище. Как у них могли родиться такие замечательные дети? Иккинг молится, чтобы они были чисты, как и он шесть лет назад, чтобы не унаследовали дурную кровь от своего монстра-отца (монстров-отцов, ведь и он уже давным-давно перестал быть хорошим человеком). — Я так рад видеть тебя таким. Я так тебя ненавижу. И всё же Иккинг ложится на кровать, сам не зная зачем. Неужели в его сердце есть жалость для чудовища под боком? К его руке медленно, словно бы раненый паук, подползает чужая и пытается сжать. Иккинг позволяет, хоть и его душа уже была мертвенно-холодной внутри. — Л-люблю… Иккинг не поворачивает головы к Дагуру и ничего не говорит в ответ. Наверное, да. Несмотря на всех демонов и безумие, но в своём извращенном понимании Дагур любил и его, и их детей, как может любить человек столь кровожадный и жестокий. Остервенелый. Только вот на Иккинге эта любовь висела, как проклятье, как стрела в горле, как чума для города. Самый страшный сон. Любовь, которая вместо того, чтобы согреть выжгла из него всё прежнее человеческое. Как бы он хотел вернуться на шесть лет назад и не лететь в одиночку к Олуху. Не нападать на проклятый вражеский флот. Хотя если Дагур уже плыл к Олуху за ним, это значит, что он уже решил его поймать. Неужели он был обречен с самого начала? Был ли у него шанс хоть на одно мгновение, хоть как-нибудь, но изменить свою судьбу? А если это нужно было делать раньше? Что если бы он не солгал Дагуру на Острове драконов? Что если бы он не солгал тогда на Олухе, когда вместо Освальда они увидели Дагура? — Скажи, ненавистный муж. Если бы я не солгал тогда. — Иккинг садится на кровати и поворачивается к Дагуру, чтобы видеть его лицо (ведь есть риск, что заговорить снова тот не сможет). — Если бы я признался тебе и сказал правду, ты бы принял наш образ жизни? Ты бы подписал мир с нами? Дагур издевательски молчит и Иккингу хочется его ударить, но избивать умирающего — слишком жестоко даже для него. Он не такой человек. (ведь так?) Молчание течёт медленно и липко, как горящие благовония вокруг них. Иккинг пытается увидеть ответ в чужом лице, но оно безжизненное, как восковая маска. Когда он уже хочет отвернуться, Дагур еле-еле качает головой и что-то шепчет. Иккинг наклоняется, задержав дыхание от гнилого запаха, исходящего от простыней. — Не драконы… Шёпот настолько тихий, что услышанное можно спутать с шелестом гардин у окна или неловким движением воздуха. — Ты. Всегда только ты… Иккингу становится и легче, и тяжелее от услышанного, ведь с одной стороны это не его ложь о драконах стала причиной войны, но с другой — он не мог изменить судьбу. Война случилась бы в любом случае. Дагур схватил бы его в любом случае, даже если бы Иккинг не дал тогда бой. Он сглатывает ком в горле и смаргивает слёзы. Они не приносят облегчения. — Мне убить тебя сегодня? — Он шепчет сам для себя, не надеясь на ответ, но чужие пальцы сами гладят его по когтистой ладони. Иккинг смотрит на Дагура, а тот смотрит в ответ. В его блёклых глазах Иккинг может различить что-то похожее на мольбу. Вождь не умрёт резко в глазах людей. Он уже достаточно долго болеет для внезапной кончины. Иккинг зажигает ещё больше благовоний так, что почти тошнит. Дышит пару минут у окна, чтобы освежить голову, а затем закрывает все ставни, проверяет все двери. Закрыто. Они одни и никто ничего не увидит. Иккинг берёт понравившуюся подушку и не спеша залезает на кровать. Дагур не смотрит на подушку в его руках, а смотрит на его бёдра, тугие, стройные и сильные в чёрной чешуйчатой коже. Смотрит на талию, которая, на удивление, быстро снова стала тонкой даже после пятых родов. Иккинг красив, он знает это. На него смотрят так, как смотрит жаждущий на стакан воды без возможности протянуть руку. Иккинг был бы польщен, если бы этот голод в чужих глазах не был отголоском одержимости, которая и погнала Дагура к нему с войной. И всё же он бросает взгляд на нижнюю часть тела мужчины под собой. Мольбы в чужих глазах становится больше. Дагур умрёт сегодня. Он умрёт самой страшной смертью для бравого берсерка — задохнётся во сне после месяцев гниения на кровати. Его найдут слуги утром, а потом побегут в покои Иккинга, чтобы сообщить горестную новость. Затем эту новость представят совету, Агнара (их первого сына) коронуют, как нового вождя, а Иккинга, как регента до тех пор, пока Агнар не достигнет самостоятельного возраста. Они сожгут ладью с гнилым телом Дагура, но Иккинг не войдёт в огонь и даже не пожертвует никого из своих берсерков, чтобы те проводили их бывшего вождя в Вальхаллу (Иккинг не верит, что тот попадёт туда, но не скажет об этом вслух на Совете). Его имя забудут и ничего не останется от прежнего человека, что внушал ужас в сердца собственного народа. Это жалкая участь. Ужасная жалкая участь, которую Дагур заслужил. И всё же… Может проявить эту каплю милосердия, раз он закончит так худо? Иккинг шевелит когтями и аккуратно ведёт ими по чужому впалому животу. Со стороны Дагура слышится хрип (это он глубже и чаще втягивает носом тяжёлый для себя воздух). Иккинг касается чужого паха острием когтя, а затем смотрит в глаза напротив. Прошли те дни, когда Дагур был сильнее его. Когда он мог просто прижать его к кровати, стене, столу, где и когда угодно, чтобы взять желаемое силой. И каждый раз, когда это происходило, Иккинг мечтал о том дне, когда даст отпор. Поэтому нет. Он не окажет последней милости. Он убирает руку и злобно ухмыляется, когда Дагур разочарованно стонет и хнычет. Забравшись на него, Иккинг в последний раз смотрит на ненавистное лицо перед собой, а потом накрывает его подушкой и зажимает. — Я всегда тебя ненавидел. Помни об этом в свои последние минуты, мой недорогой и нелюбимый муж. Иккинг ждёт пока прекратятся последние вздрагивания, примерно несколько минут. Затем он поправляет меха и тяжёлые шерстяные одеяла, расправляет подушки и гардины. Зажигает больше благовоний и уходит. На утром к нему бегут испуганные слуги и говорят, что его муж и их вождь больше не дышит.