Somewhere We Belong

Часы на стене показывали четыре часа утра, когда я на весь подъезд хлопнула входной дверью своей скромной съёмной квартирки. Этот звук прозвучал как выстрел в сонной предрассветной тишине спального района, но тогда мне было вообще плевать на спящих соседей — думайте что хотите, но у меня на утреннюю зарю были планы поважнее. Я дрожащей рукой нажала на кнопку лифта и мигом заскочила в кабину. На мне были наспех натянутые мешковатые спортивные брюки, видавшие жизнь кеды, которые я, как казалось со стороны, украла у Курта Кобейна, и безразмерное чёрное худи с логотипом моей группы — Life & Death, сшитое на заказ специально для одного из наших концертов. С момента, как мы с парнями отыграли этот сет в душном рок-баре, прошло всего полтора часа — уши ещё слегка закладывало от грязного гитарного перегруза и громкого рёва толпы, но в голове уже не оставалось прежнего рокерского драйва, а лишь глухая, разрывающая грудную клетку паника. Я выскочила из подъезда в глухую и леденящую прохладу ночного города. В пору предрассветных сумерек городские фонари горели абсолютно бездушно, отражаясь в лужах, а свет включённого экрана телефона, лежавшего в моём боковом кармане выглядел как мощное, холодное белое пятно, и именно это пятно заменяло мне карманный фонарик, пока я бежала, не разбирая дороги. Всё время, пока я так летела и спотыкалась, я чётко представляла себе эту животрепещущую картину: израненный, истощённый мальчик, похожий скорее на призрака, чем на человека, скитался по углам бетонной коробки. Он был настолько слабый, что даже ходить нормально не мог, а только ползал. Биологические родители — судя по словам очевидцев, это были некие Ли и Сьюзан — просто вышвырнули его из своей жизни, как ненужную вещь, оставив его сиротой. «Я успею. Я должна успеть» — всю дорогу твердила себе я сорванным после концерта голосом. Я была одной из тех людей, которых называют гиперэмпатами — порой чужая боль ранила меня изнутри даже сильнее моей собственной, и поэтому я просто не могла оставить ребёнка в беде. Даже моя домашняя тёплая постель ощущалась как холодная и твёрдая каменная плита, потому что я знала, что пока я мирно отдыхаю после концерта, где-то на холодном бетонном полу замерзает, плачет и не может уснуть бедный мальчик, поэтому голос моей интуиции лишь твердил мне один простой указ: «Беги.» Я знала этот район как свои пять пальцев. Пробежав мимо закрытых дверей торгового центра, где мы когда-то дурачились нашей подростковой рокерской компанией, я свернула за угол вглубь серых недостроенных домов на окраине. По слухам, именно там видели этого мальчика. Здесь, вдали от центральных улиц, было очень темно и крайне жутко. Бетонные коробки недостроев зияли чёрными пустыми глазницами окон. Я остановилась, тяжело дыша, и мои серо-зелёные глаза судорожно вглядывались в темноту. — «Честер!» — робко, сорвавшимся на сип голосом позвала я. Моё уже ставшее знаменитым контральто, которое ещё пару часов назад заставляло толпу беситься в мошпите, сейчас дрожало от слёз. — «Честер, маленький мой, отзовись…». Тишина. Только ветер свистел между бетонными перекрытиями. Я сделала несколько шагов вперёд, переступая через битое стекло и строительный мусор, чтобы не порезаться и не повредить и так побитую обувь. И тут мой взгляд упал на крошечный, едва заметный силуэт в самом дальнем углу заброшенного плиточного навеса. Мальчик сидел на холодном полу, сжавшись в дрожащий комок. Он был настолько худым и слабым, что казался прозрачным в свете уличного фонаря. На нём была какая-то грязная, рваная кофта, а его маленькие ручки дрожали от пронизывающего ночного холода. Он боялся абсолютно всего: людей, резких звуков, проезжающих мимо машин и вообще всего этого городского шума. Когда я сделала шаг ближе, он сжался ещё сильнее, закрыв лицо маленькими ладошками в ожидании удара. У меня перехватило дыхание, а эта жгучая, невыносимая жалость встала в моём горле огромным комом. Стараясь не издавать ни одного резкого звука, я медленно опустилась прямо на этот грязный бетонный пол. «Тихо, тихо, маленький мой… Не бойся.» — полушёпотом сказала я, и мой резкий, хриплый голос впервые за последние годы превратился в нежный и бархатный. — «Я не обижу тебя. Пойдём.». Я медленно протянула к нему руки, и из-под рукава моего огромного худи показалось татуированное запястье. Контур нарисованного пламени мягко очертился в полумраке. Честер робко, через щёлочки между пальцами, посмотрел на эту татуировку. Он увидел мои серо-зелёные глаза, полные самых настоящих, искренних материнских слёз, услышал мой убаюкивающий голос и... впервые в жизни не попытался убежать. Я сделала последнее движение и бережно, как самое дорогое и хрупкое сокровище во вселенной, взяла его обеими руками. Я прижала его худенькое, ледяное тельце к своей груди как можно крепче, чтобы он смог согреться от тепла моей кожи. Честер на секунду замер, а потом доверчиво, с тихим сиплым вздохом, спрятал носик в моё огромное худи, жадно впитывая запах моего тела. Оторванный от всего мира и брошенный даже своими кровными родителями, он наконец-то почувствовал себя нужным кому-то. Домой мы шли уже вдвоём. Над городом медленно поднималось первое по-настоящему тёплое весеннее солнце, но с этого момента наша общая борьба и исцеление только начались. Демонов, сидящих внутри маленького Честера и буквально высасывающих все силы из его хрупкого тела, ещё предстояло побороть.