последняя треть ночи

Но их узкая душа думает: «Виновно всякое великое существование» Ф. Ницше «Так говорил Заратустра» — Что ты видишь во сне? — спрашивает его Зандик. Его большие красные глаза смотрят с пристальным вниманием, непохожим на детское. — Не помню. А должен что-то видеть? — Всем снятся сны. — Зандик серьезен. Он держит в руках блокнот, в который периодически что-то зарисовывает в процессе разговора, а посмотреть, что именно, не дает. Ну и ладно. Панталоне считает, что у детей должно быть личное пространство. Даже у таких детей. — Если ты их не помнишь, то всё равно должно оставаться какое-то ощущение. Пустота на месте сна. — Я не чувствую. Наверное, сны мне давно не снятся. — Хорошо, — кивает головой и снова чиркает что-то в блокноте. — Нам тоже. Им тоже. Сегментам или вообще всем Дотторе, вот что интересно, вот что волнительно. Но спросить не у кого. Панталоне сидит в кресле в углу приемной перед лабораторией, а перед ним стоит Зандик восьми лет — и бесконечного числа лет — от роду. И фиксирует. Взглядом — Панталоне в кресле, ручкой — данные экспертного интервью. Экспертность Панталоне заключается в том, что он может сказать, мол, да, да, я не вижу снов, я разбираюсь в черноте и пустоте после закрытия век, там нет ничего, малыш, и это нормально. Или нет. Впрочем, когда жизнь так насыщена яркими красками, так полна целей и смыслов, что нам сны? Эрзац, симуляция, симулякр. Что нам сны? За что нам сны? — И никогда не снились? — спрашивает он. Зандик поднимает на него глаза, взгляд у него не по-детски тяжелый, красивые большие глаза смотрят так, будто сейчас просверлят Панталоне дыру во лбу. Таким они еще не занимались. Однако же не стоит отрицать возможность. — Никогда. — И в детстве? — вот такое у него сегодня настроение. У кого еще спрашивать о детстве Зандика, как у самого Зандика в возрасте восьми лет. Тот кладет ручку в блокнот, закрывает обложку, надевает резиночку и убирает блокнот в ящик стола. — Сны — это то, чем утешают себя глупые. Это тени богов, смотрящих сверху в каменный колодец, в котором сидит человек. — Банка с человеками? Панталоне очень любит беседовать с восьмилетним Зандиком. Тот всегда очень смешно злится на попытки вмешаться в его монологи. Старшие обычно просто не обращают внимания. Вот и сейчас он тут же отходит от Панталоне и начинает делать вид, что что-то ищет в шкафу. Двигает лесенку, подтягивает рукава, задумчиво водит пальцем по корешкам книг — в общем, изображает бурную деятельность. Этот этап их беседы нужен для того, чтобы Панталоне извинился, покаялся и попросил Зандика продолжать освещать его скорбный путь светом своей мудрости. Всё-таки смешно, что тот почти не изменился с детства. Почти. Стал выше, выучил много-много умных слов, научился смеяться над чужими словами, а не только над своими мыслями, но по сути — Зандик и Зандик. Видит это только Панталоне, и ему льстит подобная открытость Дотторе. Зандика. Всех их. — Стенки колодца, в общем и целом, дают возможность зацепиться за камни и попытаться выбраться. Воды в нем нет уже давно, но есть надежда на дождь. Иногда боги, смеющиеся сверху, стоящие против солнца, тени богов, черные пятна на голубом, иногда они спускают в колодец ведро воды. Сны о дожде. Да. Навсегда ребенок. Умный, гениальный, читавший множество книг, знающий множество вещей, недоступных простому человеку, но — ребенок. Панталоне улыбается. — Звучит не очень-то приятно. — Конечно, — говорит Зандик, понявший, что его снова слушают. — В колодце вообще не очень приятно. Темно и гулко. — И холодно, — предполагает Панталоне. — Наверняка, — говорит Зандик, и улыбка делает его лицо больше похожим на детское. — Очень может быть. Панталоне хочется разлохматить ему прическу и щелкнуть по носу. — Так что там со снами? — спрашивает он вместо этого. — О, — говорит Зандик и никак не может остановить себя от того, чтобы обиженно отклячить нижнюю губу. — Вы решили вернуться к конструктивной беседе, ваше высокопревосходительство? Какие длинные слова. — Конечно, конечно. Всегда рад. — Тогда вот, — Зандик жестом фокусника вытаскивает из-за спины потрепанную тетрадочку. Обложка ее испачкана в траве и покрыта другими малоопределимыми пятнами. Деточкин дневник, вот ты какой. — Мне скучно, — говорит Зандик, когда Акида пытается выкрутиться из его рук и сбежать. — Это нечестно, Акиду! — Отстань, — сестра все-таки заламывает ему руку и отбивается. Платье у неё перекручивается, и она, вскочив на ноги, тут же начинает его судорожно поправлять, делая так, чтобы бахрома на подоле ровненько свисала. — Дура сопливая, — сообщает ей Зандик. — Я всё скажу родителям. Акида смеется. — Ты-то? Это я всё скажу. — Ну и что ты скажешь? — Зандик вел себя хорошо, а Акида дура, невыносимая дура, никому не досталось такой тупой старшей сестры, только ему. Будь он старшим, то не вел бы себя так. Если мама с папой родят еще кого-нибудь, то Зандик покажет Акиде, как нужно общаться с младшими братьями. Акида улыбается. Её веснушчатое лицо в отличии от бледного лица Зандика светится солнцем, радостью, светится самодовольством. — Всё. Про то, что ты ночью делаешь. Зандик кусает её за руку, и они снова валятся на пол. Акида выкручивает ему ухо, а он сам кусается. Как пёс, сказал отец. А какие животные крутят братьям уши, вот что интересно? Есть ли такая форма поведения у зверей? Зандик считает, что нет. — Я тогда скажу, — кричит он, задыхаясь от драки, — скажу маме! — Ну, ну? — Акида наконец-то докручивает ему ухо и отрывает от себя Зандика. — Договаривай. Что такого я тебе сделала? — Ты хочешь, чтоб я остался один дома. И соврал маме. Сестра поджимает губы. Это правда. Она не хочет брать Зандика с собой, потому что её тупые друзья его недолюбливают. Потому что Зандик умеет и любит читать, а они только стучат палкой по деревьям и кидаются камнями. Но мама сказала Акиде, чтоб та следила за младшим братом, и теперь она разрывается между тем, чтобы сбежать, заперев Зандика, и тем, чтобы остаться с ним выполнять материно задание. — Ты же сам не хочешь идти с нами! — говорит Акида, потирая место укуса. Конечно, он не хочет. С ними скучно и пусто, но дома еще скучнее, еще более пусто, тонкие стены, дерево, ткань, ветер за дверью, ветер внутри. Но он может остаться. Ему есть, что делать в одиночестве, и Акида это отлично знает. Она всё-таки его старшая сестра. Еще и поэтому она никак не может сбежать к друзьям. Боится, что без неё Зандик принципиально ничего не уберет, а она не успеет к возвращению родителей. Правильно боится. — Хочу, — говорит Зандик. Ухо у него горит и пульсирует, но ему это не очень интересно. Гораздо лучше сейчас додавить сестру, додавить до того, что она либо останется с ним, любо потащит брата к друзьям. Вообще-то, он хотел бы посидеть дома, но что-то внутри давит, что-то большее, чем он, не умещающееся в груди. Оно ворочается и размыкает за него его губы. — Не решай за меня. Дура. Акида смотрит на него, не скрывая злобу. Её коса растрепана, брови сведены к переносице, а платье снова перекошено, как кафтан на чучеле. Акида раздражена, Зандик отмечает это как факт. — Нет, — говорит она. Он тут же открывает рот, чтобы начать ныть снова, но Акида его перебивает. — Но, если ты не скажешь маме, я тебе покажу свой секрет. Секрет — это даже лучше, чем довести сестру до того, что она возьмет его на прогулку с друзьями. Если он знает секрет Акиды, то Акида не сможет ему ничего сделать. Не сможет на него нажаловаться. Родители, конечно, чаще верят ей, чем ему, но всё равно, всё равно. — Страшный секрет? — уточняет он. Акида кивает. — Ну ладно. Но если обманешь, то я скажу маме, что ты меня постоянно бросаешь. — Да даже если захочу.! — взвивается сестра, — …не избавлюсь от тебя. Ты же как репей. Это Зандика приводит в благодушное настроение. Хоть бы и репей. — Иди, — говорит он. — Да уж спасибо, — бросает ему Акида, тут же растворяющаяся в зелени за дверью. Он смотрит, как её коса хлопает по спине длинной веревкой, змеёй, лианой. Может быть, если бы он был похож на Акиду, ему бы больше сходило с рук. Сестру, конечно, ругали, но не так, как его. Например, на прошлой неделе, когда Акида разбила вазу, мать просто хлопнула её пару раз полотенцем, а за три дня до этого, между прочим, это Акида залезла в ящик с фруктами для лавки и выбрала себе персик помягче, перелапав половину продуктов. В сумме её прегрешения явно тянули на наказание серьезнее, но мать любила Акиду, это было ясно. Любила Акиду. Любила. Зандика она тоже любила. Родители были несправедливы, это он знал отлично. Поэтому половицу, слегка отходящую от остальных, он отодвигает только тогда, когда сестра отошла от дома подальше. Под половицей Зандик хранил тетрадку, в которую записывал всё, что считал важным. Ему нужно подумать, а делать он это предпочитает наедине с тетрадкой. Если он догадается, что за секрет хочет показать ему Акида, то тогда их договор станет недействительным. Он сможет пожаловаться маме на то, что сестра опять бросила его одного, а еще узнает этот самый секрет, что тоже даст ему преимущество в их взаимоотношениях. Он Акиду не любит. Как можно любить кого-то, кто дружит с дураками? Дружить нужно с хорошими, умными детьми, которые не верят в сказки, тем более что Акида сама не совсем дура. Ну, для старшей сестры. Старшие сестры вообще не отличаются большим умом или какими-то иными добродетелями, они, как показывает опыт Зандика, книги, а также наблюдение за другими семьями, обычно крайне скучные дуры. Надутые и занудные. Так что Акида еще ничего. Можно жить. Еще бы родители любили ее поменьше. Три недели назад она разлила воду, а протереть не протерла. На этом-то пятне Зандик и поскользнулся, а отец, сидевший тогда в кухне, вообще ничего Акиде не сказал. Почти месяц назад Акида оставляла Зандика одного, хотя мать сказала ей так не делать. И кто в таком случае виноват в том, что ему было мучительно скучно? Родители считали, что виноват он сам, но ведь это Акиде сказали следить за ним. Влетело им обоим, но совершенно несоразмерно. Ему ничего не приходило в голову. Если Акида скажет, что влюблена в какого-нибудь глупого своего друга, то Зандик ее укусит, потому что это не страшный секрет. Признаться в том, что она разбила или испортила что-то дома? Ну нет, за всеми прегрешениями сестры Зандик пристально следил и запоминал. Он даже какое-то время вел таблицу, в которой сравнивал свои промашки и ошибки сестры. По всему выходило, что родители просто его недолюбливали. Он не знал точно, но чувствовал, что отличается, что жизнь, которая так настойчиво облепляла его сестру, которая плясала в её глазах, которая оставляла на её щеках свои следы — веснушки, вся эта жизнь обходила его стороной. Холодная прозрачная стена разделяла его, как зеркальная гладь, сквозь которую не могло прорваться отражение. Он чувствовал, что может надавить посильнее, и граница треснет, лопнет, как кожица у переспелого граната, и жизнь хлынет ему в ладони сладкими своими, почти что гнилыми зернами. Он не хотел этого и хотел больше всего на свете, но жизнь пряталась от него. Она скрывалась в фруктах, гниющих у него в руках, в ящерицах и птицах, в детях и взрослых, в сестре, в её косе, в её карих глазах, точно таких же, как у родителей, совсем иных, отличных от его собственных красных глаз. Ему нужно было вести другую таблицу. Её волосы — его волосы, её глаза — его глаза, её мать — его мать, её отец — его отец, её друзья — его книги. Он вел бы эту таблицу до самого конца, пока им бы не исполнилось лет по сорок, до самой старости, до самой смерти, а потом сравнил бы. Её смерть — его смерть. Он обязательно нашел бы способ сравнить. Нет, он не знает, что за секрет может быть у Акиды. Зандик еще пару раз тыкает в бумагу пером, а потом вздыхает и суёт тетрадку обратно в тайник. Там, под половицами, влажно и темно, от земли веет прохладой, и он разрешает себе вслепую развернуть лежавшую там же тряпицу и потрогать то, что находится в ней. Ножик, который он нашел у соседей, ложится в его ладонь так, будто был сделан специально под его маленькие еще пальцы. Зандик сжимает рукоять, а потом отдергивает руку как от огня. Ему скучно. Ему так скучно, что он с удовольствием сделал бы хоть что-то, но мысль о страшном секрете Акиды давит на виски, мешая сдвинуться с места. Ему интересно, ему любопытно, его бесит то, что он чего-то о сестре не знает. Одновременно с этим он чувствует предвкушение, что-то вроде ожидания праздничного дня, подарка, да, вот оно что. Хотя какой это подарок, если Акида меняет секрет на то, что Зандик не будет жаловаться на неё матери? Это никакой не подарок. Никто не делает ему подарков, даже жизнь. Зандик обхватывает себя руками за колени и задумывается еще сильнее. В том году Акида не вернулась домой затемно, и отец ходил её искать в лес. За такое стоило бы наказать как можно серьезнее, Зандик думал так, но мать просто плакала, и Акида, увидев это, тоже начала плакать, и получила потому всего лишь домашний арест. Да, отец кричал на неё и дал пощечину, но, если честно, это разве наказание? Он дергает себя за волосы. Голова двигается будто сама. Как будто он кукла, пугало, чучело. Мертвец. Мертвецы и куклы его интересуют. Не то, чтобы он видел много мертвых тел, но хотел бы. В них прячется какой-то секрет. Например, когда умерла соседская девочка Ава, упавшая в колодец и сломавшая шею, она тут же потеряла всю свою знакомую суть, свою «ававость», и стала просто воском, стеклом, сеном, соломой. Кукла в гробу. Куда, куда уходит эта суть? Душа, когда и куда душа уходит? Ведь должна же быть в теле человека эта щель, через которую она должна испаряться? Зандик думает о куклах и мертвецах до тех пор, пока Акида снова не появляется у него перед глазами. — Эй, — говорит она неловко. Ей, видимо, стыдно, стыдно за то, что она ушла с друзьями, а Зандик остался сам с собой. Это она зря. — Ты что, весь день просидел на одном месте? — Нет, — отвечает он, иначе Акида опять начнет говорить, что ему надо найти друзей, копируя материну интонацию. То есть — оскорбляя. Зандик не хочет друзей, точнее, может и хочет, но не таких. Не идиотов. — Ну и ладно, — Акида моет руки от травы, но трава въелась под ногти и отмываться не желает. — А мы вот видели бабочек. Размером чуть меньше моей головы. Огромных бабочек видели. — Не бывает таких, — Зандик прищуривается на сестру. — Ты врёшь мне всё. Чтоб я завидовал. — Ты дурак просто, — Акида легко и быстро начинает злиться, когда кто-то не верит в её глупые враки. — ну может меньше были. Но красивые. И большие. — Так и говори, что большие! Сестра показывает ему язык и скрывается за занавеской, отделяющей общую комнату, в которой сидит Зандик, от жилых помещений. Дом у них небольшой, но в нем всегда можно спрятаться и выпрыгнуть из-за угла, когда Акида этого не ожидает. Она в таких случаях визжит и пытается вырвать Зандику уши, и непонятно, почему же всё время страдают уши? Если говорить честно, то иногда она хватает его за вихор и пытается вырвать его, но тут Акида проигрывает — её собственная коса слишком хорошо накручивается на кулак. Дура, думает Зандик, потому что плохо знает ругательства. Время секретов — ночь. И Зандик ждет, когда уснут вернувшиеся домой родители, ждет, когда крупные звезды рассыпятся по платку неба, чей край виднеется в окне. Ждет, когда Акида потрясет его за плечо и поманит с собой. Так и происходит. Они идут босиком, и холод влажной земли проникает через пятки в самое сердце Зандика. А может быть это холодное, липкое предвкушение? Тайна, секрет, загадка, Акида. Лес качается вокруг, дышит жизнью, и на пару мгновений ему становится страшно, но только на пару мгновений, потому что Акида сразу хватает его за руку и улыбается. В лесу она как будто становится еще более настоящей. Её темные глаза-вишни отражают лунный свет, он блестит в них как в воде на перекатах. Зандик сжимает руку сестры крепче, чем должен был. — Что за секрет? — говорит он, чтобы не было так тихо, хотя лес никогда не бывает тихим, в нем всегда кто-то не спит. Акида улыбается и прижимает палец к губам. Зандик не хочет молчать, ему неуютно здесь, в чужой вотчине, в лесной темноте, полной света, и тишине, полной звука. — Еще чуть-чуть, — говорит ему Акида, её голос почти умоляющий, она так хочет поделиться тайной, что Зандику становится слегка неловко. Что это за тайна такая, если ты хочешь её рассказать? Когда они выходят на полянку, он видит бесконечный ряд цветов, усеивающих эту пустоту между деревьями. Цветы рассыпаны вокруг как огромный ковер, как отражение неба, его звезд, свет их пляшет на влажных бутонах, которые и правда похожи на звезды. Он медленно моргает и оборачивается к Акиде. Сестра улыбается так, будто бы видит чудо. — Это цветы, — говорит он обижено. — Что такого в цветах? — Подожди ты, — говорит Акида и делает шаг на поляну. — Сейчас я им скажу. Подожди. Не будь как маленький, Зандик. Она шагает сквозь цветы, сквозь звезды, сквозь воду — капли росы оседают на её ночной рубашке и не перестают сверкать. Звезды, капли, цветы. Стёкла и воск. Ничего более. Она шагает к камню на краю поляны и, когда скрывается за ним, Зандик делает неожиданный для себя шаг вперед. Ему кажется на секунду, на мгновение, что сестра исчезла и не вернется, и теперь он один между цветами и звездами, и ни туда, ни туда нет ему дороги. Но это чувство быстро проходит, а ему на смену быстро приходит злость. Акида бросила его как маленького, а ему — как маленькому — страшно, и это глупо, потому что он должен быть уже взрослым, потому что ему восемь лет, потому что ничего страшнее смерти с ним случиться не может, а смерти в восемь лет нет и не может быть. Таков закон. Акида тут же высовывается из-за камня и машет ему рукой. Зандик идет, и цветы облепляют его со всех сторон. Акида стоит на площадке за камнем, площадка вытоптана чьими-то ногами, и Акида на ней как владелица, как правительница маленького клочка земли, принцесса травы и цветов. Она горда собой. — Это мои друзья, — говорит Акида. — И мой большой секрет. А это — мой младший брат Зандик. Он странный, но зато умный и очень много знает. — И там никого нет, да? — спрашивает Панталоне, рассматривая тетрадку, исписанную детским почерком. — Да, — отвечает ему Зандик. Ах, нет, это не Зандик. Дотторе, появившийся в дверях, стоит, скрестив на груди руки. Маски на нем нет и взгляд его красивых красных глаз будто бы пытается просверлить дыру. На этот раз ради разнообразия не в Панталоне, а в Зандике. — А тетрадку ты все эти годы носил на груди? Трепетно хранил, чтобы в случае чего продемонстрировать мне? — Нет, — О, вот это уже Зандик. — Все мы, после того как Зандик нас создал, должны были записать все свои воспоминания как можно подробнее. Чтобы свериться. — Я не вижу в этом смысла, — говорит Дотторе, — мы один человек с одной памятью. Зачем множить сущности? — Подозреваю, что ты — я имею в виду другого тебя… — Панталоне хлопает себя по карманам, но получает осуждающий взгляд восьмилетнего Зандика, и поднимает руки, сдаваясь. Он покурит потом. Сейчас у него детское время, — …ты себе не доверял. — Правильно делал, — говорит Зандик. Так странно видеть, как различаются отношения сегментов друг к другу в зависимости от их возраста. Дотторе, который разговаривает с ним сейчас, Дотторе тридцатипятилетнего возраста, видит младших сегментов как свои собственные ложноножки, а вот Зандик всех их воспринимает как приставучих, близких, но тем не менее посторонних взрослых. Учителей. Далеких родственников. В его глазах Панталоне заслуживает больше доверия, нежели остальные. Не зря говорят, что дети лучше всего чувствуют такое. Невербализируемое. Панталоне отлично знает, что из себя представляет Дотторе, знает и любит это в нем, но от этого ему не менее интересно узнать, что по версии Дотторе из себя представляет Дотторе. Ах, детства чудная пора. Леса Сумеру, влажная жара, фрукты, солнце, вечное лето. Чудо жизни. Феофан, рожденный от Снежной, от её плоти, мраморной, ледяной, не знает, каково это. Наверное, поэтому он так привязан к Зандику. Сколько лет, сколько зим. Зимой всегда хорошо сходится с ума. Дотторе подходит к нему ближе, берет тетрадку и вертит её в руках. — Забавно отслеживать то, в какие моменты заканчиваются воспоминания одного сегмента и начинаются у другого. — Отдай, — говорит Зандик. — Бедной детке не показали аранар? Отбирают тетрадочку? — Дотторе, — Панталоне поднимает бровь. — Это очень по-взрослому, конечно. Дотторе его игнорирует. — Что произошло дальше? — Зандик убежал в лес, — говорит Зандик. — Он убил сестру, — говорит Дотторе. — И кто же из вас говорит правду? — Панталоне улыбается обоим. Глаза у Зандика большие и круглые. В них — пустота. Видимо, когда на момент создания сегмента какие-то воспоминания были вытеснены, то они такими и остаются. — Она сама виновата! — говорит Зандик. — Я никого не убивал. — Ну мне-то не рассказывай. Кто из нас испортил нам жизнь: ты, мелкий дурак, или я — Второй предвестник фатуи? Панталоне в целом все равно кого, кто и когда убил. Все фрагменты Зандика важны для него одинаково. Пестрый паззл, сложив который получаешь то, чего даже и не ожидал. Получаешь…. Ну, наверное это можно назвать любовью. — Вообще-то вы один человек, — замечает он. — Я не верю, что мог вырасти в такое! — Зандик злится. Обычно такие сцены у него происходят с восемнадцатилетней версией, но и Дотторе постарше не отстают. Панталоне думает, что ему должно быть жаль: все версии Зандика сами себя не считают за людей. Это грустно и всё такое, но таким его Панталоне и знает: жестоким к себе и другим, но особенно — к миру в общем. — А что там с аранарами? — переводит он тему. — Акидина шутка, — Зандик тоже скрещивает руки на груди. Получается очаровательно комично. Чудовищная детка. А ведь для него, застрявшего во времени, сестра всегда жива еще вчера. Всё это — еще вчера. — Злая насмешка богов, — Дотторе морщит губы. Без маски ему явственно неуютно. Его лицо кажется слишком открытым, почти что нежным. Светлые ресницы подчеркивают глаза, светлые, будто седые волосы падают на высокий открытый лоб. В каждом возрасте Дотторе красив. Интересно, что думали его родители, когда Зандик только родился? Очаровательный младенец, альбинос, странное существо, выросшее потом в то, во что выросло. За годы знакомства Панталоне так и не пришел к выводу, был ли Зандик таким всегда, или что-то произошло с ним, с его сердцем, душой, разумом. Звезды, бездны, стёкла, воск, цветы. Понятия одного ряда, то есть — Панталоне всё равно. Это не та загадка, над которой он хотел бы биться. Пусть Дотторе сам с собой разбирается. — И всё же? — Это духи, — объясняет Дотторе, закатив глаза, — лесные духи. Они связаны со снами и памятью, вот мелкий тебя и терроризирует. Он крайне озабочен тем, что сестричке показали чудо, а ему нет. Это мешает ему жить. Ощущение собственной неполноценности мешает развиваться маленькому мозгу. Забавно, как Дотторе использует собственные воспоминания. Он будто всеведущий автор, который всё видел, но при этом в событиях участия не принимал. Ну-ну. — Я еще не нашел доказательств их существования! — Зандик злится. Он вырывает свою тетрадку, суёт её обратно в шкаф и обиженно уходит из комнаты, кивнув Панталоне. Как взрослый. Панталоне ему улыбается. Он любит проводить время с Зандиком. Это расширяет его горизонты. — Зато я нашел, — бросает ему в спину Дотторе, а потом подходит к Панталоне, присаживается на стол рядом с ним и улыбается. — Дети — цветы жизни, ага? — Только те дети, которые ты. Дотторе щурится, как кот, шелестит бумажками и осматривает Панталоне сугубо диагностическим взглядом. — Мелкий столкнул её в колодец и предложил позвать аранар. Она сломала шею. Какие уж тут аранары. После этого мелкий с родителями переехали из деревни в город. Конец истории. — Слишком много переломов шеи на один рассказ, — замечает Панталоне. — Детская психика, — вздыхает Дотторе. — Заменяет одни воспоминания другими. — И как родители? — Да что они понимали? Зандик всё равно никогда им особенно не нравился. Панталоне встает со своего места, подходит к Дотторе и кладет ладони ему на бедра. — Даже странно, почему бы это? — Сам не знаю, — Дотторе смеется, и глаза его, красивые глаза, отражающие только бесконечную пустыню, смеются вместе со всем остальным лицом.