Бумага помнит, когда тела забыли

Офис компании «Америкэр Страхование», Акрон, штат Огайо Июль 1982 года, понедельник, 9:42 утра Кондиционер сдох ещё в пятницу, и к десяти утра воздух в отделе специальных расследований напоминал густой суп из сигаретного дыма, одеколона и нагретой бумаги. За окном, за пыльными жалюзи, плавился асфальт. Бев Коллинз сидела за столом, заваленным папками с надписью «ПОДОЗРЕНИЕ НА МОШЕННИЧЕСТВО». Перед ней стояла кружка с остывшим кофе, на поверхности которого плавала сигаретная крошка, и пепельница в виде стеклянной туфельки — подарок дочери на Рождество. Дочь уверяла, что это Золушка. Бев считала, что это похоже на медицинскую утку, но не выбрасывала. Она курила «Вирджинию Слимс» и перебирала кипу счетов от хиропрактика, который, судя по всему, лечил один и тот же позвоночник трём разным людям, жившим по одному адресу. Рутина. Скука смертная. — Коллинз, — раздался голос от двери. — Бросай свои кости. Есть кое-что посвежее. Начальник, Реджи Уоллес, стоял в проёме. Бывший коп, мужчина за пятьдесят с лицом, напоминавшим старую боксёрскую грушу, и с усами, в которых, казалось, застревали крошки от всех обедов за последние двадцать лет. Он держал в руке тонкую папку. Слишком тонкую для полноценного расследования. — Если это очередной симулянт с «хлыстовой травмой», Реджи, — Бев затушила сигарету и потянулась за новой, — клянусь, я уволюсь. Пойду работать в зоопарк. Там хоть животные честные. — Животные честные, а кормят их раз в день, — хмыкнул Уоллес и бросил папку ей на стол. — Полюбуйся. В пятницу прислали из отдела выплат по смерти. Парень был застрахован у нас по программе CHAMPVA. Ветеран, Вьетнам. Бев подавила инстинктивное желание закатить глаза. Ветеран, Вьетнам, ПТСР, самоубийство или случайная передозировка. Слишком часто. Слишком знакомо. Она открыла папку. Первый лист — стандартный страховой формуляр DOD-214, подтверждение статуса. Фотография. Молодой парень, стрижка ёжиком, улыбается в камеру так, будто ещё не знает, что будет дальше. — Майкл Тёрнер, тридцать четыре года, бывший морпех. Демобилизован в семьдесят первом. Лечился амбулаторно у психиатра, некоего доктора Алистера Уайта, — Уоллес постучал пальцем по папке. — Шестнадцатого июня мистер Тёрнер принял смертельную дозу трициклического антидепрессанта, запил виски и отправился на тот свет. Полиция закрыла дело как самоубийство на фоне посттравматического расстройства. Отказ в выплате, само собой, пункт о самоубийстве в полисе. — Тогда зачем это нам? — Бев откинулась на спинку кресла. — Если самоубийство, выплаты нет. Компания счастлива. Клиент мёртв, но компания счастлива. Дело закрыто. Уоллес улыбнулся своей фирменной улыбкой, которая означала «ты задала правильный вопрос, детка, а теперь держись». — Потому что за две недели до смерти этот самый доктор Уайт выставил нам серию счетов за «интенсивную психофармакологическую коррекцию». Стоимость лечения внезапно подскочила втрое. Наш бухгалтер говорит, что коды лечения не соответствуют диагнозу. А ещё, — он перевернул страницу в папке, — за три дня до смерти Тёрнер изменил бенефициара. Угадай, на кого? — На доктора Уайта? — Бев прищурилась. — На «Фонд реабилитации ветеранов „Новый горизонт“». Который зарегистрирован по тому же адресу, что и частная практика доктора. И доктор является его директором. Бев медленно выдохнула дым. В висках застучало. Это было уже не рутинное дело о симулянтах. Это пахло чем-то серьёзным. Чем-то, во что можно вонзить зубы и не отпускать. Уоллес, увидев её реакцию, кивнул. — Вот именно. Полиция, возможно, и закрыла глаза на смерть ветерана-психа. Но мы — страховая компания. И нам не нравится, когда кто-то пытается нажиться на мертвеце. Поезжай в Кливленд, поговори с этим доктором. Посмотри на него. Если он просто жадный сукин сын, мы прижмём его за мошенничество. Если нет... — Если нет? — Бев подняла бровь. — Если нет, просто выясни, что там произошло на самом деле. Бев закрыла папку и встала. Впервые за несколько недель ей не хотелось курить. Кливленд, штат Огайо. Кабинет доктора Алистера Уайта Июль 1982 года, среда, 14:15 Кабинет располагался в респектабельном кирпичном здании в пригороде Кливленда — не в центре, но и не на окраине. Ровно на той границе, где стоимость аренды говорит о солидном достатке, но не кричит о нём. Бев отметила это автоматически, как отмечала всё, что могло рассказать о человеке без его ведома. Стеклянная табличка на двери: «Алистер Уайт, доктор медицины. Психиатрия и психофармакология». Никаких партнёров. Частная практика. Секретарша проводила её в кабинет, не задавая лишних вопросов. Видимо, звонок из страховой компании её не удивил. Бев ожидала увидеть типичный кабинет психиатра из кино: кожаную кушетку, книжные шкафы до потолка, приглушённый свет. Вместо этого она попала в пространство, больше напоминавшее кабинет физика-теоретика. Стерильная чистота. На стенах — дипломы в одинаковых чёрных рамках и гравюры с изображением античных статуй: Асклепий, Гиппократ, какой-то безвестный греческий профиль. Ни одной личной фотографии. Ни пылинки. Воздух пах антисептиком и чем-то сладковатым — возможно, трубкой, хотя трубки нигде не было видно. Кондиционер работал бесшумно и эффективно. Доктор Алистер Уайт стоял у окна спиной к двери. Услышав шаги, он обернулся. Бев внутренне вздрогнула, хотя ничем этого не выдала. Он был моложе, чем она предполагала — где-то чуть за тридцать. Высокий, худой, в безупречно отглаженной белой рубашке и тёмно-сером галстуке. Острые скулы, бледная кожа, коротко стриженные тёмные волосы, уже тронутые сединой — на висках. И глаза. Светло-голубые, почти прозрачные, они смотрели не на неё, а словно сквозь, оценивая и препарируя за долю секунды. Он напоминал хирурга перед операцией, а не врача, который лечит душу. — Мисс Коллинз, — произнёс он голосом спокойным и глубоким. Не вопрос, констатация. — Присаживайтесь. Он указал на стул с прямой спинкой. Напротив его массивного письменного стола. Кушетки действительно не было. Только стул, стол и два шкафа с медицинскими картотеками в идеальном порядке. Бев села, достала из сумки папку и блокнот. Уайт опустился в своё кресло. Двигался он плавно, экономно, как человек, который никогда не делает лишних жестов. — У вас ко мне вопросы по поводу бывшего пациента, — произнёс он. — Это стандартная процедура? — Стандартная, — Бев открыла блокнот, но ручку пока не доставала. Ей важно было видеть его лицо. — Благодарю, что согласились встретиться в такой короткий срок. Я понимаю, у вас плотный график. — График — это абстракция, — уголок его губ чуть дрогнул. — Пациенты имеют свойство опаздывать или не приходить вовсе. У меня есть время. Что именно интересует «Америкэр Страхование»? Бев отметила лёгкую, почти незаметную иронию в слове «интересует». Она выдержала паузу и раскрыла папку. — Майкл Тёрнер. Тридцать четыре года. Вы были его лечащим врачом в течение последних восьми месяцев его жизни. — Верно. — Согласно вашим же записям, поначалу вы лечили его от посттравматического стрессового расстройства, — Бев зачитала формальную фразу, но тут же подняла глаза. — Стандартный протокол. Препараты, сеансы терапии. А потом, примерно за месяц до смерти, стоимость лечения резко возросла. В три раза. Вы переквалифицировали диагноз. — Вы разбираетесь в психиатрических диагнозах, мисс Коллинз? — спросил он с оттенком любопытства, как учёный, обнаруживший неожиданный экземпляр. — Не больше, чем требуется для моей работы, — сухо ответила она. — Но цифры я понимаю хорошо. Счёт номер семьсот двенадцать: «интенсивная психофармакологическая коррекция». Счёт номер семьсот девятнадцать: «длительная внутривенная инфузия». Коды не соответствуют первоначальному диагнозу. Уайт откинулся в кресле. Его прозрачные глаза остановились на лице Бев, но во взгляде не было ни враждебности, ни беспокойства. Скорее, холодное, оценивающее внимание. Так, подумала Бев, смотрят на уравнение с любопытной переменной. — Мистер Тёрнер страдал не только посттравматическим расстройством, — произнёс он после паузы. — В процессе терапии выяснились... глубинные наслоения. Латентная психотическая симптоматика. Тяжёлая депрессия с психотическими чертами. Потребовалась смена протокола. Я действовал в соответствии с клинической картиной. — И именно в этот момент он изменил бенефициара по своей страховке? — Бев выложила на стол копию бланка. — На фонд, директором которого вы являетесь. Она ожидала вспышки гнева или хотя бы тени смущения. Вместо этого Уайт медленно, почти задумчиво кивнул. — Это была его инициатива, мисс Коллинз. Майкл Тёрнер был человеком, который совершил в своей жизни поступки, причинившие ему невыносимую душевную боль. Он искал... искупления. И когда я рассказал ему о своём фонде — организации, которая помогает ветеранам с аналогичными проблемами, — он настоял на том, чтобы внести свой вклад. Я пытался его отговорить. Спросите у секретарши. «Спрошу», — подумала Бев, но вслух ничего не сказала. Она что-то записала в блокноте, чтобы выиграть время. Что-то в этой комнате давило на неё. Идеальный порядок. Холод. Отсутствие человеческого тепла, которое она ожидала от психотерапевта. Она подняла глаза и заметила кое-что на полке за его спиной. Рядом с дипломами стоял небольшой серебряный кубок. Юношеский турнир по шахматам. Гравировка: «За выдающееся стратегическое мышление». — Вы играете в шахматы, доктор? Он даже не обернулся. — Играл когда-то. Это помогает развить способность просчитывать последствия на несколько ходов вперёд. Полезный навык в любой профессии. — А в вашей особенно? — Бев позволила себе лёгкую улыбку, но глаза её остались прищуренными. Он впервые посмотрел ей прямо в глаза. И улыбнулся в ответ — тонкой вежливой улыбкой, которая совершенно не затронула его прозрачных голубых глаз. — В моей, мисс Коллинз, иногда приходится принимать сложные решения на благо пациента. Даже если сам пациент не понимает этого блага. В комнате повисла тишина. Кондиционер тихо зажужжал. Бев захлопнула блокнот. — Полагаю, это всё на данный момент. Я свяжусь с вами, если возникнут дополнительные вопросы. — Я в вашем распоряжении, — ответил он, не вставая с места. — Надеюсь, мои ответы вас удовлетворили. «Нисколько», — подумала Бев. Она вышла из кабинета, чувствуя, как холод кондиционированного воздуха остаётся на коже липкой плёнкой. Только в коридоре она позволила себе глубоко вздохнуть. Этот человек не вспотел, не занервничал, не попросил адвоката. Он говорил так, словно каждая фраза была отрепетирована. И идеальный порядок в кабинете теперь казался не просто педантичностью. В машине она записала в блокнот ещё три слова: «Просчитывает ходы. Не человек — функция». И, помедлив, добавила: «Спросить про инфузию. Что именно он ему вводил?» Пригород Кливленда, квартира Маргарет Чен Июль 1982 года, четверг, 11:00 Дверь открылась после третьего стука — нерешительно, на цепочку. В щели показалось бледное лицо женщины лет сорока с тёмными, зачёсанными назад волосами. Глаза у неё были воспалённые, как после долгих ночей без сна. — Миссис Чен? — Бев подняла повыше своё удостоверение. — Я звонила вчера. Беверли Коллинз, страховая компания «Америкэр». Могу я войти? Цепочка звякнула. Маргарет Чен впустила её в тесную гостиную, пропахшую камфарой и старыми обоями. На журнальном столике лежала стопка медицинских журналов и недопитая чашка травяного чая. Телевизор работал без звука — дневное шоу. — Я не хочу проблем, — сказала Маргарет, садясь на самый край дивана и обхватывая руками колени. — Я просто хочу, чтобы всё это осталось позади. — Я понимаю, — Бев села напротив, стараясь занимать как можно меньше места. — Я не из полиции и не из лицензионной комиссии. Я просто проверяю счета, связанные с одним бывшим пациентом доктора Уайта. Майклом Тёрнером. При этом имени Маргарет слегка вздрогнула. — Вы знали мистера Тёрнера? — мягко спросила Бев. — Я... видела его. Несколько раз. Он приходил на приём, — Маргарет отвела глаза. — Я уволилась за две недели до его смерти. — Уволились сами? Или вас уволили? Маргарет сжала губы в тонкую линию. Бев заметила, как побелели костяшки её пальцев. — Доктор Уайт сказал, что я не справляюсь. Что я слишком эмоциональна для этой работы. Я проработала там четыре месяца, мисс Коллинз. Четыре месяца. И всё это время он... — она замолчала. — Он — что? Маргарет встала, подошла к окну и задёрнула занавеску поплотнее, хотя никто с улицы не мог их видеть. Это был жест, который Бев видела у свидетелей, которые боялись, но хотели говорить. — Вы не понимаете, — произнесла она тихо. — Он молодой врач. Практически только начал. Я думала, ему нужна помощь, поддержка. Первые недели он был... идеальным. Понимаете? Вежливый, внимательный, пациенты его обожали. Он сидел с ними часами. Некоторые говорили, что никогда не встречали такого чуткого психиатра. — А потом? — А потом что-то изменилось. Примерно на третьем месяце его практики. Я не знаю, что именно. Может быть, один из пациентов сказал ему что-то, что... сломало его. Или открыло. Он стал другим. Холодным. Он больше не улыбался пациентам. Он смотрел на них как на... как на образцы под микроскопом. Бев медленно, стараясь не спугнуть, открыла блокнот. — Это касалось всех пациентов или кого-то конкретно? — Сначала я думала — всех. Но потом заметила, что с одними он ведёт себя по-прежнему, а с другими... — Маргарет обхватила себя руками за плечи. — С другими он вдруг становился тем, кого я не узнавала. — Майкл Тёрнер был из тех, «других»? Маргарет кивнула. Медленно, словно каждое движение причиняло ей боль. — За три недели до увольнения я задержалась в офисе позже обычного. У доктора Уайта был вечерний сеанс с мистером Тёрнером. Дверь была закрыта, но... — она набрала воздуха, — я услышала голоса. Точнее, голос доктора. Он говорил очень тихо, но очень... настойчиво. Я никогда не слышала, чтобы психиатр так разговаривал с пациентом. — Что он говорил? — Я не разобрала всего. Только обрывки. «Ты хочешь прощения? Его не будет». «Расскажи мне подробности. Всё, что ты сделал. Каждую деталь». «Какого цвета было её платье?» Это был не сеанс терапии, мисс Коллинз. Это был допрос. Бев перестала писать. Рука застыла над блокнотом. — Вы кому-нибудь об этом рассказывали? — На следующий день я попыталась поговорить с доктором Уайтом. Сказала, что беспокоюсь за мистера Тёрнера, что он выглядит хуже после сеансов, а не лучше. Он выслушал меня, поблагодарил за честность, а на следующее утро вручил мне уведомление об увольнении. С двухнедельным выходным пособием. И рекомендательным письмом. — Рекомендательным письмом? — Бев подняла брови. — Да. Очень хорошим, — горькая усмешка тронула губы Маргарет. — Он сказал: «Миссис Чен, вы прекрасный человек, но слишком впечатлительный для этой профессии. Найдите что-то более спокойное. Например, педиатрию». И улыбнулся. В комнате повисла тишина. Телевизор мерцал беззвучными картинками. — Миссис Чен, — Бев подалась вперёд, — а вы не помните, давал ли доктор Уайт мистеру Тёрнеру какие-то препараты внутривенно? В документах указана «длительная внутривенная инфузия». Маргарет подняла на неё глаза. В них стоял страх. — Амитал натрия, — произнесла она шёпотом. — Он использовал амитал натрия. «Сыворотку правды». Сказал, что это экспериментальный метод для лечения посттравматических расстройств. Что ветеранская администрация одобряет это для резистентных случаев. Я не знала, что это неправда. Я просто выполняла свою работу. — Вы присутствовали при этих инфузиях? — Один раз. Только один. Мистер Тёрнер лежал на кушетке, подключённый к капельнице. Доктор сидел рядом и задавал вопросы. О Вьетнаме. О деревне. О женщине и ребёнке, — голос Маргарет сорвался. — Я не могла это слушать. Я вышла. Бев закрыла блокнот. Этого было более чем достаточно. — Миссис Чен, вы очень помогли. Если дело дойдёт до формальных показаний... — Нет, — Маргарет резко встала. — Нет, никаких формальных показаний. Я ничего не видела и ничего не слышала. У меня нет доказательств. У меня ипотека и два года до пенсии. Он влиятельный человек, мисс Коллинз. Вы не знаете, на что он способен. — Уже начинаю догадываться, — тихо сказала Бев. Когда она вышла на залитую солнцем улицу, её слегка подташнивало. Не от жары. От картинки, которая начала складываться. Молодой врач, который хотел помогать людям, каким-то образом сломался. И начал применять свои знания иначе. Экспериментальный метод. Амитал натрия. Она записала в блокнот ещё три слова: «Проверить. Ветеранская администрация. Экспериментальный метод». И поехала в офис. Акрон, Огайо. Квартира Бев Коллинз Июль 1982 года, четверг, 20:45 Телевизор бормотал что-то про погоду на завтра. На маленьком кухонном столе, застеленном клеёнкой в цветочек, громоздилась крепость из бумаг. Бев сидела, подперев голову рукой, и в четвёртый раз перечитывала один и тот же абзац из истории болезни Майкла Тёрнера. Перед ней стояла тарелка с нетронутым сэндвичем и чашка с простывшим чаем. Она пыталась сопоставить факты. Показания медсестры Чен. Счета за «внутривенную инфузию». Даты сеансов. Дозировки. Всё это плавало перед глазами, отказываясь складываться в единую картину. — Мам, ты ешь вообще? Бев подняла глаза. Эмили стояла в дверях кухни, привалившись плечом к косяку. Четырнадцать лет, вытянулась за последнее лето на целый дюйм. Волосы ещё влажные после душа, на щеке — след от подушки. Видимо, задремала, пока Бев корпела над бумагами. На ней была выцветшая футболка с логотипом SeaWorld Ohio — два дельфина, выпрыгивающие из воды. — Я поем, — рассеянно ответила Бев. — Ты иди спать, Эм. — Ага, сейчас, — Эмили, игнорируя материнский приказ, прошла к столу и уселась напротив. Она подтянула колени к подбородку и с любопытством уставилась на разложенные бумаги. — Это тот самый случай? Про которого ты говорила? Врач-убийца? — Я не говорила «убийца». Я сказала «подозрительное дело о страховом мошенничестве». — Ну да, ну да. Эмили взяла со стола один из листков — не глядя, просто чтобы чем-то занять руки. Она покрутила его в пальцах, затем опустила глаза на текст. Бев не стала её останавливать. В конце концов, это были просто счета и выписки, ничего секретного. — Мам, а это точно больница? — вдруг спросила Эмили. — Что? — Ну, вот это, — Эмили развернула листок к матери и ткнула пальцем в строку. — Тут написано «курареподобный эффект». Это же... — Это медицинский термин, Эм. Я сама не очень понимаю, что... — Да знаю я, что это значит, — перебила её дочь с лёгким возмущением. — Это когда животное не может двигаться и дышать, но всё чувствует. Мы такое проходили. Бев замерла. Рука с ручкой повисла в воздухе. — В каком смысле «проходили»? — Ну, в SeaWorld, — Эмили оживилась, довольная, что может чему-то научить мать. — Наш ветеринар, доктор Симмонс, нам объяснял. Есть такие препараты, которые парализуют мышцы. Их иногда используют при операциях на морских млекопитающих, но это очень опасно. Потому что животное не спит, оно всё слышит и чувствует, просто не может пошевелиться. Если не подключить аппарат искусственного дыхания, оно просто задохнётся в полном сознании. Доктор Симмонс говорит, это самый страшный кошмар для ветеринара. Бев медленно потянулась к листку, который держала дочь. Её пальцы слегка дрожали. — Дай-ка мне, — произнесла она тихо. Она перечитала строку. «Побочные эффекты: курареподобное действие, угнетение дыхательной функции, возможен летальный исход при отсутствии искусственной вентиляции лёгких». Это была инструкция к препарату, который Уайт вводил Тёрнеру внутривенно. Бев прокрутила в голове всё, что знала о деле. Пациенту вводили препарат. Препарат вызывает паралич при полном сознании. Аппарата ИВЛ в кабинете не было. Медсестра не упоминала никакого оборудования. Врач вводил препарат, задавал вопросы о военных преступлениях и смотрел, как пациент... — Мам? — Эмили заметила, как изменилось лицо матери. — Ты побледнела. Что-то не так? — Всё так, — сказала Бев, хотя голос её прозвучал глухо. — Эмили, ты говоришь, в SeaWorld вы обязаны держать аппарат вентиляции наготове? — Ну да. Это же стандартный протокол безопасности для таких препаратов. Даже у нас, в парке развлечений. А что? Бев посмотрела на дочь. Потом на стопку бумаг. Потом на телефон. — А то, — сказала она, поднимаясь, — что в кабинете частного психиатра такого аппарата не было. — Так это же... это же убийство, — прошептала Эмили. — Вот именно, — Бев притянула дочь к себе и крепко обняла, зарывшись лицом в её влажные волосы. — Вот именно. А теперь марш в кровать. Мне ещё нужно позвонить. Эмили послушно кивнула, но у двери обернулась. — Мам, я горжусь тобой, — сказала она тихо. — Ты как детектив. Бев осталась одна. Она стояла над столом, глядя на разбросанные бумаги. Теперь они складывались. Медленно, неумолимо, как пазл, который она собирала вслепую. Амитал натрия. Курареподобный эффект. Отсутствие ИВЛ. И доктор, который сидел напротив и задавал вопросы о мёртвой женщине и ребёнке. Он не просто доводил пациента до самоубийства. Он пытал его. Медленно. С полным осознанием того, что делает. Бев сняла телефонную трубку и набрала номер. — Реджи? Это Коллинз. Да, знаю, что поздно. У меня есть кое-что. Нет, не по телефону. Завтра утром первым делом. И... Реджи? Это больше не страховое мошенничество. Она повесила трубку и закурила. В темноте кухни огонёк сигареты дрожал в её пальцах. Офис компании «Америкэр Страхование», Акрон, Огайо Пятница, 8:15 утра Реджи Уоллес сидел за своим столом и, казалось, ещё не до конца проснулся. Перед ним стоял бумажный стаканчик с чёрным кофе и надкусанный пончик с джемом. Галстук был приспущен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Вид у начальника был такой, словно он рассчитывал начать пятницу спокойно, но уже понял, что не выйдет. Потому что Бев вошла без стука, с кипой папок под мышкой и выражением лица, которое он хорошо знал. Оно не предвещало ничего хорошего. — Коллинз, — простонал он, — ещё даже девяти нет. Дай срок до кофе. — Ты его уже пьёшь, — Бев положила папки на стол и села напротив, не спрашивая разрешения. — И я тоже не спала полночи. Так что мы в одной лодке. Уоллес вздохнул, отодвинул пончик и выпрямился. — Ладно. Выкладывай. Что такого ты нашла, что не могла дождаться рабочего дня? Бев открыла верхнюю папку. Вынула лист с инструкцией к препарату, подчеркнутой красным. — Внутривенная инфузия амитала натрия, — начала она. — Это «сыворотка правды». Использовалась в пятидесятых, сейчас не рекомендована, но не запрещена. Доктор Уайт вводил её Майклу Тёрнеру под видом экспериментальной терапии. — Неэтично, но пока не криминал, — заметил Реджи, но в голосе его уже звучало напряжение. — Подожди, — Бев подняла руку. — Дальше — больше. У этого препарата есть побочный эффект. Называется «курареподобное действие». Знаешь, что это? — Медицина — твоя епархия, Коллинз. Просвети. — Это паралич. Полный паралич мускулатуры, включая дыхательные мышцы. Человек лежит в сознании, всё слышит и чувствует, но не может пошевелить даже пальцем. И не может дышать. Если не подключить аппарат искусственной вентиляции лёгких, он умирает. От удушья. В полном сознании. Уоллес медленно поставил стаканчик. Джем с пончика капнул ему на палец, но он этого не заметил. — Ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что в кабинете частного психиатра, разумеется, не было никакого аппарата ИВЛ. Это не операционная. Это обычный кабинет. Более того, — Бев вынула второй лист, — медсестра, присутствовавшая при одной из таких инфузий, сообщила, что доктор Уайт задавал пациенту вопросы. О Вьетнаме. О конкретных деталях военных преступлений. Он допрашивал полностью парализованного человека. Она замолчала. В кабинете повисла звенящая тишина. — Иисусе Христе, — пробормотал Уоллес, проводя ладонью по лицу. — Это не мошенничество. — Нет, Реджи. Это пытка и предумышленное убийство. Уоллес встал, подошёл к окну, отдёрнул жалюзи. Яркое утреннее солнце резануло по глазам. — У тебя есть доказательства умысла? — Косвенные, — признала Бев. — Медсестра, которая слышала характер допроса и которую уволили на следующий день после того, как она задала вопросы. Резкое изменение поведения врача за месяц до смерти пациента. Смена бенефициара — он явно заметал следы под видом благотворительности. Инструкция к препарату, в которой чёрным по белому написано про риск летального исхода без ИВЛ. И тот факт, что врач — профессионал, он не мог этого не знать. — Этого хватит для отказа в страховой выплате, — кивнул Уоллес. — Но для окружного прокурора маловато. Психиатр скажет: «Я полагал, что дыхательная функция не пострадает». Или «Я рассчитывал на иные побочные эффекты». У него диплом, у тебя — показания запуганной медсестры. — Значит, нужно больше, — Бев наклонилась вперёд. — Реджи, у меня есть идея. Дай мне съездить к нему ещё раз. Теперь, когда я знаю про препарат, я смогу задать правильные вопросы. Он самоуверен. Он играет в шахматы и считает, что просчитал всё. Может быть, он проколется. Уоллес резко обернулся. — Проколется? Или решит, что ты подобралась слишком близко, и попытается что-то предпринять? Мы не полиция, Бев. У нас нет ни оружия, ни прикрытия. Ты — мать-одиночка из Акрона, а не детектив из убойного отдела. — Именно поэтому он не воспримет меня всерьёз, — спокойно парировала Бев. — Он смотрел на меня как на букашку. Страховой клерк, копающийся в бумажках. Ему в голову не придёт, что я способна его раскрутить. Это моё преимущество. Уоллес долго смотрел на неё. Потом вздохнул и вернулся в кресло. — Возьмёшь с собой диктофон. Маленький, который в карман помещается. И запись разговора мы нигде не сможем использовать в суде, но хотя бы будем знать, о чём он говорил, если с тобой что-то случится. — Реджи... — Бев, я серьёзно. Этот парень, судя по твоему рассказу, — хладнокровный социопат. Он убил человека, которого лечил, и считает, что сделал миру одолжение. С такими шутки плохи. Бев кивнула. Убрала папки в сумку и поднялась. — Я позвоню ему договориться о встрече на понедельник. Скажу, что возникли дополнительные вопросы по счетам. Чистая бюрократия. — И возьми выходные, — добавил Уоллес, неожиданно мягко. — Проведи время с дочерью. Отдохни. Ты выглядишь так, будто не спала неделю. — Всего лишь пару ночей, — усмехнулась Бев уже от двери. Она вышла в коридор и направилась к своему столу. Там её ждала фотография Эмили в рамке, пончик без джема, потому что джем дочь съела ещё вчера, и чувство, которое она не могла описать. Не радость, не страх. Скорее, холодная, собранная решимость. Впервые за много лет ей казалось, что её работа имеет значение. Не для страховой компании. Для чего-то большего. Она взяла телефон и набрала номер кабинета доктора Уайта. — Алло, это Беверли Коллинз из «Америкэр Страхование». Я бы хотела записаться на повторную встречу с доктором Уайтом. Да, в понедельник, если возможно. Спасибо. Повесив трубку, она посмотрела на дочкину фотографию. — Ну, Эм, кажется, твоя мама и правда детектив. Кливленд, Огайо. Кабинет доктора Алистера Уайта Понедельник, 26 июля 1982 года, 10:00 В этот раз Бев не пришлось ждать в приёмной. Секретарша — уже не та, прежняя, видимо тоже уволилась или была уволена, а новая, совсем молоденькая — проводила её в кабинет немедленно. Доктор Уайт сидел за столом. При её появлении он поднялся с безупречной вежливостью, указал на стул для посетителей. На нём был тёмно-синий костюм, серебристый галстук, и единственным диссонирующим пятном была медицинская карта, лежащая перед ним на столе. Карта Майкла Тёрнера. Бев узнала фамилию на корешке. Он подготовился, поняла она. — Мисс Коллинз, — произнёс Уайт, садясь обратно. — Признаться, я был заинтригован вашим звонком. Прошлая наша беседа, казалось, закрыла все вопросы. — Почти все, — Бев достала блокнот, но не раскрыла его. — Спасибо, что нашли время. — Я всегда нахожу время для интересных собеседников, — он улыбнулся уголком губ. Ледяные глаза остались неподвижны. — Чем могу помочь? Бев решила не ходить вокруг да около. Он всё равно просчитывает её ходы — так пусть просчитывает открытую атаку. — Я хотела бы подробнее поговорить о лечении, которое вы проводили мистеру Тёрнеру. Конкретно — о внутривенных инфузиях амитала натрия. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но Бев заметила, как пальцы его правой руки легко, почти неосознанно коснулись серебряной ручки на столе — и подвинули её на полдюйма левее. Единственный жест, выдавший напряжение. — Амитал натрия, — повторил он. — Да. Экспериментальный протокол для резистентных случаев посттравматического расстройства. — Экспериментальный протокол, одобренный ветеранской администрацией? — спросила Бев. Уайт помедлил. — Я действовал в соответствии с клинической необходимостью. — Это не ответ, доктор. — Это единственный ответ, который я могу вам дать, — его голос остался ровным. — Психиатрия — не бухгалтерия. Здесь не всё можно свести к галочкам в форме. Бев кивнула, будто соглашаясь. Затем раскрыла блокнот на странице, куда вложила инструкцию к препарату. — Вы знали, что амитал натрия обладает курареподобным эффектом? — Разумеется. Любой компетентный психиатр... — Что он вызывает полный паралич мускулатуры, включая дыхательные мышцы? — перебила она. — Что пациент остаётся в сознании, но не может ни пошевелиться, ни вдохнуть? Уайт положил руки на стол ладонями вниз. Спокойно, как хирург перед разрезом. — Мисс Коллинз, я понимаю, к чему вы клоните. И я вынужден вас разочаровать. Да, препарат имеет такие побочные действия. В редких случаях. Я внимательно следил за состоянием пациента. Дыхательная функция не была нарушена. — У вас в кабинете был аппарат искусственной вентиляции лёгких? Пауза. Долгая. Секунды три, не больше, но в тишине этого стерильного кабинета они растянулись в вечность. — В этом не было необходимости, — произнёс Уайт. — Как я уже сказал, дыхательная функция пациента не пострадала. — Странно, — Бев перевернула страницу блокнота, хотя ей не нужно было ничего читать. — Ваша бывшая медсестра утверждает иначе. Впервые она увидела, как его глаза изменились. Нет, в них не появился страх. Но что-то мелькнуло — быстрая тень, тут же исчезнувшая. Он не знал, что именно рассказала Маргарет Чен, и это дало Бев преимущество, которого она ждала. — Миссис Чен, — медленно произнёс Уайт. — Полагаю, вы в курсе, что она уволена за профессиональную некомпетентность. — Она уволена на следующий день после того, как задала вам вопрос о состоянии мистера Тёрнера. — И вы верите обиженной сотруднице больше, чем лицензированному врачу? — в его голосе прорезалась сталь, хотя лицо оставалось вежливым. Бев закрыла блокнот. — Я верю фактам, доктор. Факты таковы. Вы вводили препарат, который парализует дыхание. У вас не было оборудования для реанимации. Вы делали это неоднократно. И во время этих процедур вы задавали пациенту вопросы о его военных преступлениях. — Я пытался ему помочь, — голос Уайта стал тише, но жёстче. — Майкл Тёрнер носил в себе груз вины, который разрушал его психику. Он должен был проговорить это. Вы не понимаете природу травмы, мисс Коллинз. Иногда единственный путь к исцелению — пройти через боль до конца. — До конца? — Бев подалась вперёд. — Его конец наступил шестнадцатого июня. Смертельная доза трициклического антидепрессанта, которую вы ему выписали, и бутылка виски. Это и был ваш путь к исцелению? Уайт встал. Медленно, во весь свой высокий рост. Навис над столом, глядя на Бев сверху вниз. Кондиционер зажужжал громче, словно реагируя на напряжение в комнате. — Я выписывал стандартную терапевтическую дозу, — отчеканил он. — Если пациент принял больше — это его решение. Если он запил алкоголем — это его ответственность. Я не могу контролировать, что человек делает у себя дома. Я могу только лечить. — Или судить. Слова повисли в воздухе. Бев не отводила взгляда. Уайт смотрел на неё и молчал. Его лицо напоминало мраморную маску — прекрасную и совершенно пустую. — Прошу прощения? — наконец произнёс он. — Вы знаете, о чём я, доктор. Вы не лечили Майкла Тёрнера. Вы его допрашивали под препаратом, который лишал его способности защищаться. А когда услышали достаточно, чтобы счесть его чудовищем, — вы помогли ему уйти. Уайт медленно опустился обратно в кресло. Теперь он смотрел на Бев с новым выражением — не враждебным. Скорее, оценивающим. Как если бы он только что обнаружил, что букашка, ползающая по столу, оказалась осой с ядовитым жалом. — Вы очень умная женщина, мисс Коллинз, — произнёс он почти мягко. — Я недооценил вас. Это было ошибкой. — Не единственной. — Возможно, — уголок его губ дрогнул. — Но я хочу, чтобы вы понимали одну вещь. Даже если бы всё, что вы сказали, было правдой, — а я этого не подтверждаю, — вы не сможете это доказать. У вас есть показания уволенной медсестры и инструкция к препарату. Этого недостаточно. Мои записи безупречны. Моя репутация безупречна. Пациенты меня благодарят. Ветеранская администрация не имеет ко мне претензий. Что у вас есть? Бев медленно встала. Поправила сумку на плече. — У меня есть правда, доктор. И я не остановлюсь. — Правда, — он попробовал это слово на вкус, как незнакомое блюдо. — Вы верите в правду? Я тоже когда-то верил. Потом я узнал, что люди вроде Майкла Тёрнера годами живут с правдой о том, что они сделали, и ничего не происходит. Никакого возмездия. Никакой справедливости. Только они и их воспоминания. И знаете что? Это неправильно. — И вы решили стать правосудием? — Я решил помочь, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Иногда помощь выглядит не так, как вы ожидаете. Бев выдержала его взгляд. Ей вдруг стало холодно, хотя кондиционер работал в прежнем режиме. — Знаете, что я вам скажу, доктор? Тот факт, что вы говорите об этом так спокойно, доказывает одно. Вы не помогаете людям. Вы даже не судите их. Вы просто получаете удовольствие от власти над ними. Раньше вы этого не знали о себе. Теперь знаете. И это, — она кивнула на карту Тёрнера, — никогда не остановится на одном человеке. Вы продолжите. Потому что вы подсели на ощущение, что вы — бог. Уайт ничего не ответил. Он просто смотрел на неё. Бев повернулась и пошла к двери. — Я найду доказательства, доктор. Не знаю как, но найду. И когда это случится, ваша безупречная репутация вам не поможет. — Удачи, мисс Коллинз, — произнёс он ей в спину. Голос звучал почти дружелюбно. — Я буду ждать. Она вышла, не оборачиваясь. Только в машине, захлопнув дверцу и заблокировав замки, Бев позволила себе выдохнуть. У неё дрожали руки. Она достала диктофон из внутреннего кармана пиджака. Кассета ещё крутилась. Запись шла. Она перемотала немного назад и нажала «Play». «...Я не могу контролировать, что человек делает у себя дома. Я могу только лечить...» «...Или судить...» «...Вы не сможете это доказать...» «...Иногда помощь выглядит не так, как вы ожидаете...» Бев выключила запись. Для суда этого мало. Но для начала — достаточно. У неё есть признание. Не в убийстве. В философии. В мышлении. В мотиве. Она завела двигатель и поехала в Акрон. Пригород Кливленда, Огайо. Дом Фрэнка Тёрнера Среда, 28 июля 1982 года, 16:30 Фрэнк Тёрнер жил на тихой улице, застроенной одинаковыми послевоенными домами с подстриженными газонами и американскими флагами на крыльце. Его дом выделялся только тем, что флаг был приспущен — и явно не первый день. Краска на перилах облупилась. Почтовый ящик был переполнен. Бев дважды стучала, прежде чем дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, в клетчатой рубашке, заправленной в брюки на подтяжках, с военной выправкой, которая не ушла даже спустя десятилетия после демобилизации. Седые волосы коротко подстрижены. Глаза красные — то ли от усталости, то ли от слёз, а может, от того и другого. — Мистер Тёрнер? — Бев показала удостоверение, но на этот раз без обычной сухости. — Я Беверли Коллинз из «Америкэр Страхование». Я расследую обстоятельства смерти вашего сына. — Страховая, — повторил Фрэнк Тёрнер без выражения. — Вы третья за месяц. Первые две сказали, что самоубийство не покрывается. Деньги мне не нужны. Мне нужен сын. Он начал закрывать дверь. — Я не из тех, кто отказывает в выплатах, — быстро сказала Бев. — Я из отдела специальных расследований. Я считаю, что ваш сын умер не по своей воле. И мне нужна ваша помощь. Дверь остановилась. Фрэнк Тёрнер долго, изучающе смотрел на неё — на обычную уставшую женщину в дешёвом пиджаке. Что-то в её лице, видимо, убедило его. Он отступил в дом. — Кофе? — С удовольствием, — Бев переступила порог. Гостиная была погружена в полумрак. На стенах висели фотографии: Фрэнк в форме, молодая жена, которая, видимо, давно ушла — в доме не чувствовалось женской руки, — и Майкл. Много Майкла. Выпускной. Служба. Вьетнам. На одном из снимков он стоял с автоматом на фоне каких-то джунглей и улыбался — та самая улыбка, которую Бев видела в страховом деле. Когда он ещё не знал. Фрэнк вернулся с двумя кружками растворимого кофе. Сел в поскрипывающее кресло. Бев — напротив. — Почему вы думаете, что Майки убили? — спросил он прямо. — Он был болен. После Вьетнама. Кошмары, приступы, крики во сне. Я думал, может, оно само... — он осёкся и сжал кружку так, что побелели пальцы. — Расскажите мне о нём, — мягко попросила Бев. — Не о том, что написано в медицинской карте. О нём настоящем. Фрэнк долго молчал, глядя в кружку. — Он пришёл с войны другим. Я не знал, что с ним случилось — Майки не рассказывал. Говорил только, что видел такое, чего нельзя забыть. Но он старался. Ходил в колледж ветеринарный. Хотел лечить животных. Говорил, у них глаз честный, не то что у людей. А потом начались панические атаки. Он не мог выходить из дома. Потерял работу. Потерял друзей. — И тогда он обратился к доктору Уайту? — Не сразу. Сначала были другие. Он менял врачей, говорил, что они не понимают. А про этого Уайта сказал — «Пап, он настоящий». Я сначала обрадовался. Думал, наконец-то повезло. А потом... — Что «потом»? Фрэнк поднял на Бев покрасневшие глаза. — Я не видел его в последний месяц. Он перестал приезжать. Перестал звонить. Я сам к нему приехал в начале июня, до того как... ну, вы знаете. Он сидел в квартире, даже свет не включал. И знаете, что он мне сказал? «Пап, я должен умереть. Доктор говорит, я должен пройти через это до конца. Я должен вспомнить всё. Это единственный способ». — Доктор говорил ему, что он должен умереть? — переспросила Бев, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Он сказал «пройти через ад до конца». А потом выписал ему какие-то новые таблетки. Сказал, они помогут. Я видел рецепт. У Бев перехватило дыхание. — Рецепт? Вы его сохранили? Фрэнк нахмурился. — Где-то был. Он мне сунул его в руки и сказал: «Пап, сходи в аптеку, мне самому нельзя, я боюсь». Я сходил. А рецепт... — он встал, порылся в ящике комода, вынул старую жестяную коробку из-под печенья. — Вот. Он протянул Бев сложенный пополам листок. Рецептурный бланк. Стандартный, с водяными знаками, с подписью доктора Уайта внизу. — Можно я возьму это? — спросила Бев, уже понимая, что держит в руках. — Берите. Только что это доказывает? Бев внимательно изучала бланк, и по мере того как она читала, сердце её начинало колотиться быстрее. Она увидела нестыковку. — Мистер Тёрнер, ваш сын говорил вам, что доктор Уайт изменил лечение? Что стал давать ему другие препараты? — Да, говорил. Сказал, старые не помогали, а новые сильнее. А что? — А то, — произнесла Бев, всё ещё глядя на бланк, — что этот рецепт выписан на бланке из «экстренной пачки». Такие используются, когда врач выезжает на дом или когда основные бланки закончились. По правилам, каждый такой бланк должен быть зарегистрирован в журнале и сдан по окончании месяца. А на этом бланке, — она поднесла его к свету, — номер партии и дата. Пятница, одиннадцатое июня 1982 года. — И что? — А то, что доктор Уайт в тот же день, одиннадцатого июня, выписал рецепт ещё одному пациенту — в журнале записи сделаны синей ручкой. А ваш рецепт, — Бев показала на бланк, — заполнен чёрной. И другой ручкой. И запись об этом рецепте в журнале регистрации бланков «экстренной пачки» отсутствует. Я проверяла. Она замолчала, переваривая собственное открытие. Фрэнк нахмурился, пытаясь понять суть. — То есть он... — Он вписал этот рецепт задним числом, — медленно произнесла Бев. — После того, как Майкл уже был мёртв. Чтобы создать легенду. В гостиной повисла долгая, мёртвая тишина. Фрэнк Тёрнер положил кружку на стол с такой осторожностью, будто она была из хрусталя. — Я не знал, что Майки был чудовищем, — тихо сказал он. — Но я знаю одно: он был моим сыном. И он страдал. А этот врач... — его голос сорвался. — Он заставил его страдать ещё больше. И убил. — Да, — сказала Бев. — И я надеюсь, что вот это, — она подняла рецепт, — поможет мне это доказать. Фрэнк молча кивнул и отвернулся к стене, где висели фотографии. Плечи его вздрагивали. Бев убрала рецепт в блокнот и тихо поднялась. У двери она на мгновение задержалась. — Я найду его, мистер Тёрнер. Обещаю. И ушла, пока он не увидел её собственных слёз. В машине Бев ещё раз проверила рецептурный бланк и переписала в блокнот номера. «Экстренная пачка, бланк номер 04712, дата 11 июня 1982 г. Заполнен чёрной ручкой, в журнале отсутствует. Обычные записи — синей». Теперь у неё было три вещи: показания медсестры Чен, показания Фрэнка Тёрнера о том, что врач подталкивал сына к смерти, и рецептурный бланк, доказывающий сокрытие. Три ниточки, из которых можно сплести верёвку. Ей оставался последний шаг. Получить копию журнала учёта бланков и официально подтвердить нестыковку. Тогда у окружного прокурора будет достаточно для начала уголовного расследования. Она завела машину и поехала в офис. В зеркале заднего вида дом Фрэнка Тёрнера становился всё меньше, но приспущенный флаг был виден ещё долго — маленькое тёмное пятно на фоне закатного неба. Офис окружного прокурора, Кливленд, Огайо Пятница, 10 сентября 1982 года, 14:00 Прошло шесть недель с тех пор, как Бев держала в руках рецептурный бланк из «экстренной пачки». Шесть недель — целая вечность, наполненная бесконечными встречами, телефонными звонками, передачей документов и ожиданием. Окружной прокурор оказался человеком осторожным. Сначала он не верил. Потом — колебался. Потом — запросил копию журнала учёта бланков доктора Уайта. Они получили её с ордером. Бумажным, постановленным судьёй. И тогда всё встало на свои места. Рецепт отсутствовал в журнале. Дата не совпадала с записями. Почерк на бланке был идентифицирован как принадлежащий Уайту, но нажим пера говорил о том, что писал он в спешке. Показания Фрэнка Тёрнера были запротоколированы под присягой. Маргарет Чен согласилась дать показания после того, как узнала, что она не одна. Этого хватило. В пятницу, десятого сентября, в 14:00, окружной прокурор выдал ордер на арест доктора Алистера Уайта по обвинению в убийстве второй степени — предумышленном, с особой жестокостью. Бев позвонили из прокуратуры и попросили быть на месте. Она стояла на тротуаре напротив его офиса, когда две полицейские машины остановились у входа, не включив сирен — тихо, буднично, почти будто банковские клерки приехали на проверку. Она видела, как Уайта выводили из здания. Он был без пиджака, в той же белой рубашке, которую она запомнила. Руки — в наручниках за спиной. Лицо — всё та же маска спокойствия. Только проходя мимо, он заметил Бев на другой стороне улицы. Остановился. Полицейский потянул его за руку, но Уайт продолжал смотреть. Их глаза встретились через дорогу. Он не выглядел побеждённым. Он выглядел заинтересованным. Как игрок, который только что понял, что партия была сложнее, чем он предполагал, и что противник заслуживает уважения. Затем он слегка наклонил голову — почти поклон — и позволил усадить себя в машину. Бев закурила. Вдруг поняла, что её трясёт. Но это была не дрожь страха. Это было что-то другое. — Мэм? — к ней подошёл молодой полицейский. — Прокурор просил передать вам... мы нашли это в его кабинете. Подумали, вам будет важно. Он протянул ей запечатанный пластиковый пакет для улик. Внутри лежала тонкая картонная папка. Бев прочитала надпись на корешке: «Тёрнер М. — записи и наблюдения». — Мы сняли копии, — добавил полицейский. Бев кивнула и сунула пакет в сумку. Она прочитает это позже. Сейчас ей нужно было домой. Акрон, Огайо. Квартира Бев Коллинз Тот же вечер, 20:30 Они сидели на диване. Телевизор показывал вечерние новости, и на экране как раз мелькнул сюжет — короткий, секунд на тридцать — об аресте психиатра, подозреваемого в убийстве пациента. Фотография Уайта. Фотография Майкла Тёрнера. Титр: «Врач или убийца?». У Бев зазвонил телефон. Она потянулась к трубке, но Эмили опередила её. — Мам, это тебя. Какой-то мистер Уоллес. Бев взяла трубку. — Коллинз, — голос Реджи звучал непривычно торжественно. — Ты смотрела новости? — Смотрела. — Звонили из прокуратуры. Говорят, без тебя они бы это не раскрутили. А я звоню сказать... в общем, я подал рапорт начальству. Тебя повышают. Старший следователь SIU. И премия. Небольшая. Но премия. Бев молчала. — Эй, Коллинз? Ты там? — Я здесь, Реджи. Просто... спасибо. — Это тебе спасибо. И... кстати. Прокурор сказал, они нашли ещё кое-что в его записях. Имена. Другие пациенты. Похоже, твой доктор только начал. Если бы ты не остановила его сейчас... — Я знаю, — тихо сказала Бев. — Я знаю. Она повесила трубку и повернулась к дочери. Эмили сидела, скрестив ноги, и смотрела на неё широко раскрытыми глазами. — Мам, тебя повысили? Ты теперь детектив? — Старший следователь, — поправила Бев, хотя губы её сами растянулись в улыбке. — Но да. Почти детектив. — Это всё из-за того рецепта, да? Который я помогла найти? — Ну, технически, не ты его нашла... — МАМ! — Ладно-ладно, — Бев рассмеялась и притянула дочь к себе. — Да. Ты помогла его найти. И ещё ты объяснила мне про препарат. Я бы не справилась без тебя, Эм. Эмили просияла. Потом вдруг стала серьёзной. — Ты обещала мне кое-что, помнишь? Ты сказала — когда закончишь это дело, мы поедем в SeaWorld. В выходной. Бев тяжело вздохнула. Она ненавидела парки развлечений. Толпы, крики, запах жира, искусственные декорации. Она всегда находила отговорки. Но сегодня был особенный день. — Хорошо, — сказала она. — В субботу. Но только... — Никаких «но»! — Эмили вскочила с дивана. — Ты обещала! Я покажу тебе дельфинов! И ты увидишь, как мы их кормим! И доктора Симмонса! И... Бев слушала её и чувствовала, как усталость последних недель понемногу отпускает. Она смотрела на свою дочь — живую, увлечённую, полную света — и думала о том, что в этом мире есть не только мрак, несправедливость и люди, которые ломаются. Есть ещё дети, которые спасают дельфинов. И матери, которые пытаются спасти детей. И, может быть, иногда справедливость всё-таки работает. SeaWorld Ohio, Аврора, Огайо Суббота, 11 сентября 1982 года, 10:30 Утро было солнечным и по-осеннему прозрачным. Над парком разносился запах водорослей, хлорки и попкорна, смешиваясь с прохладным воздухом с озера. Бев стояла у стеклянного бассейна, сжимая в одной руке стакан с лимонадом, а в другой — брошюру с картой парка, и чувствовала себя чужой в этом царстве ярких футболок и смеющихся детей. Но ей было хорошо. Странно, неожиданно хорошо. — Мам! Мам, иди сюда! Эмили тащила её за руку к бассейну, где дрессировщица — молодая девушка в гидрокостюме — готовилась к шоу. Увидев Эмили, она помахала рукой. — Эмили! Ты сегодня не на смене, а всё равно пришла? — Это моя мама! — крикнула Эмили так громко, что несколько посетителей обернулись. — Она раскрыла убийство! Дрессировщица удивлённо подняла брови. Бев готова была провалиться сквозь землю, но при этом чувствовала укол гордости — не за себя, а за то, с каким восторгом дочь произнесла эти слова. — Она шутит, — сказала Бев. — Я просто страховой следователь. — Она СТАРШИЙ страховой следователь! — уточнила Эмили. Дрессировщица рассмеялась. — Ну, для нас вы теперь герой. Хотите покормить дельфинов? Для мамы волонтёра — специальное приглашение. Бев не успела отказаться, как дочь уже вложила ей в ладонь скользкую серебристую рыбку. — Давай, мам. Ты должна подойти поближе. Она подошла к краю бассейна. Из воды высунулась гладкая серая голова с улыбающейся мордой. Дельфин посмотрел на Бев умным, оценивающим глазом, и она вдруг поняла, что Эмили была права — у этих животных действительно честный взгляд. Не как у людей. Он не судит, не манипулирует, не скрывает чудовищных тайн. Он просто хочет рыбу. Бев бросила рыбку в воду. Дельфин поймал её на лету и, кажется, подмигнул. — Ну как? — спросила Эмили, подбегая ближе. — Нормально, — сказала Бев. И вдруг, сама от себя не ожидая, улыбнулась. — Нет. Хорошо. Очень хорошо. Эмили обняла её — крепко, порывисто, по-подростковому. Бев прижалась щекой к её макушке, чувствуя запах солнца, хлорки и юности. Она вдруг вспомнила кабинет Уайта. Стерильный воздух. Антисептик. Холод. Здесь пахло жизнью. — Пойдём, — сказала Бев, беря дочь за руку. — Что у вас там дальше по программе? Морские котики? Я хочу посмотреть на морских котиков. — Мам, ты серьёзно?! — Вполне. А потом расскажешь мне про аппарат искусственной вентиляции лёгких. Мне для работы нужно. — МАМ! Ты в парке развлечений! Забудь про работу! — Ладно, — Бев тихо рассмеялась. — Забуду. Пошли к твоим котикам. И они пошли — навстречу солнцу, смеху и брызгам воды, сверкающим в утреннем свете. Две фигуры в толпе. Мать и дочь. Уставшая женщина, которая раскрыла убийство, и её дочь, которая спасла больше, чем дельфинов, — саму свою мать. Где-то в Кливленде, в тот же день В одиночной камере предварительного заключения Алистер Уайт сидел на койке при полном свете и что-то записывал в блокноте. Его почерк был ровным и аккуратным. Конвоир, проходя мимо, заглянул в камеру. — Эй, доктор. Что ты там пишешь? Уайт не поднял головы. — Воспоминания, — сказал он. — О человеке, которого я недооценил. Конвоир хмыкнул и пошёл дальше. Алистер Уайт продолжал писать. Солнце за окном камеры было таким же ярким, как над SeaWorld. Но здесь, за решёткой, оно просто освещало стены.