Закат, который остался.

Отель встречает тишиной. Не той, что бывает в студиях или перед камерами, а настоящей — густой, почти живой, разлитой по темно-серому ковру и бельгийскому вафельному халату, в который закутался Тэхен. Чонгук стоит у панорамного окна, а за ним — неоновая растяжка Сеула, но он смотрит не на город, а на отражение. На Тэхена, который сидит на краю кровати, сжимая в пальцах рукав пижамной рубахи. — Ноги болят, — говорит Тэхен не жалобно, а констатируя. Как врач, который уже все и так видит. — Сегодня был тяжелый день. Столько не отрабатывал, наверное, еще со времен до армии. Хотя все равно со службой это не сравнится. Чонгук поворачивается, делает три шага и опускается на колени прямо перед ним. — Давай. Он берет лодыжку Тэхена в ладони — горячие после душа, чуть шершавые от мозолей на подушечках пальцев, и начинает массировать молча, без музыки, без фонового телевизора. Тэхен закрывает глаза. Его грудная клетка поднимается слишком часто для человека, который просто отдыхает. — Я хочу сказать кое-что, — голос Чонгука тихий, как будто он боится расплескать слова. — Но если скажу — назад дороги не будет... Боюсь в этом признаться, если честно, хен. Тэхен открывает глаза. В них нет удивления, только долгое, выдержанное как хорошее вино, ожидание. — Мы уже давно на этой дорожке, Гук-и, — отвечает Тэхен. — Просто иди. Чонгук поднимается и замирает на секунду — проверяет, считывает разрешение. Тэхен кивает один раз. Этого достаточно. Они не целуются сразу. Сначала ладони: Чонгук проводит большими пальцами по скулам Тэхена, как будто учит лицо наизусть заново, потом лбы касаются, а их дыхание смешивается — мятная паста Чонгука и молочный крем из ночной маски Тэхена. — Включи свет, — шепчет Тэхен. — Зачем? — Хочу видеть тебя. Настоящего. Не того, кто постоянно на сцене. Чонгук хмыкает и следом слышится щелчок настольной лампы. Желтый свет ложится на ключицы, на родинку под глазом Тэхена, на тонкую полоску шрама на его запястье — случайность пятилетней давности. — Ты уверен, что нам стоит это делать? — спросил Чонгук, сглатывая. Вид Тэхена, даже одетого, будоражил каждую клеточку его тела. Тэхен улыбается, горячо. Слишком горячо. Сердце Чона заходит в бешеном ритме — так было каждый раз, когда они проявляли себя на публике, постоянно говоря стаффам, что это «для арми», ведь это действительно вызывает зависимость и эмоции у их фанатов. Но все уже давно догадались — особенно другие участники группы — что на самом деле происходит между ними. Но Тэхен и Чонгук были настолько правильными, что никогда не притрагивались друг к другу. Они желали постоянно быть на камерах лишь бы касаться и заигрывать друг с другом, потому что за ними не было ничего, только неловкость и страх, что все распадется из-за них, из-за их глупых ошибок. Все мемберы, включая Тэхена и Чонгука, знали, что у обоих это взаимно. И парни одновременно решили, что час настал, ведь на протяжении такого долгого времени они не отстают друг от друга, на протяжении долгого времени их все еще тянет друг к другу, они все еще влюблены. — Просто действуй. Если честно, я уже устал ждать тебя. Вечные запреты... Мы взрослые люди, нам уже по тридцать лет, Чонгук-и. Давай наконец-то отдадимся эмоциям. Чон втянул резко воздух носом, когда Тэхен схватил его за шею и притянул к себе. Не плавно. Не нежно. А так, будто между ними только что лопнула последняя резинка, которая держала дистанцию. Их губы встретились неаккуратно, Чонгук чуть промахнулся — в уголок, но Тэхен тут же поправил, сжав пальцы на затылке и перехватывая контроль. Поцелуй начался с того, что не бывает в кино: с легкого удара зубов, с короткого «м-м-м», которое вырвалось из горла Чонгука — то ли от неожиданности, то ли от того, что его же собственная рука уже вцепилась в ворот рубахи Тэхена. Тэхен целовал так, как танцевал на сцене: с напором, с прогибом, с полным отсутствием стеснения. Он прикусил нижнюю губу Чонгука — не больно, но ощутимо, так, что кончики пальцев Чонгука свело судорогой; а потом тут же зализал, прошелся языком медленно, настойчиво, заставляя Чонгука выдохнуть прямо ему в рот. Чонгук не умел проигрывать даже в поцелуях. Он ответил тем же — глубже, жестче, втянул воздух через нос, потому что дышать ртом уже не получалось. В какой-то момент он сам не понял, как оказался прижатым спиной к стене. Тэхен навис сверху — шире в плечах сейчас, после тура, — и Чонгук почувствовал, как его собственные пальцы дрожат на чужой пояснице. — Тэхен-и... — выдохнул он в губы, но это не было просьбой остановиться. Это было имя как пароль. Тэхен отстранился ровно на сантиметр. Их губы все еще касались. Тэхен тяжело дышал, и его зрачки расширились так, что карие радужки почти исчезли. — Еще, — сказал Тэхен. Не спросил. Приказал. И тогда Чонгук сам схватил его за подбородок — резко, почти грубо — и втянул в поцелуй заново. С языком, с влажным звуком, с тем самым мятным дыханием, которое смешивалось в одно на двоих. Один из них — уже не важно кто — тихо застонал в губы: коротко, сорванно, как будто сломался внутри. И Чонгук подумал на долю секунды, что целовать Тэхена — это все равно, что первый раз прыгнуть со сцены в толпу: страшно, мокро, громко и совершенно невозможно остановиться. Они оторвались друг от друга только когда у Чонгука заболела шея от неестественного угла, а у Тэхена — губы, потому что Чонгук их искусал. Оба тяжело дышали. Лбы мокрые. Пальцы все еще вцеплены в ткань, в кожу, в волосы. — Ты... — Тэхен не договорил. Уткнулся Чонгуку в плечо и замер. Весь горячий, напряженный, как струна. — Что я? — голос Чонгука сел на полтона. — Ты пахнешь домом, — хрипло сказал Тэхен. — Я без этого уже не смогу. Чонгук не ответил. Просто прижал его сильнее и закрыл глаза. — А еще я не побрился, потому что даже подумать о таком не смел... Парень усмехнулся, обнажая зубы и показывая свою кроличью улыбку. Тэхена она всегда сводила с ума. Они раздевают друг друга медленно. Не как в клипах, не как в фанфиках, где пуговицы летят в разные стороны. Здесь каждая застегнутая пуговица — вопрос, а каждый открытый сантиметр кожи — «да». Тэхен проводит ладонью по татуировкам на руке Чонгука — от запястья до сгиба локтя, потом выше, до плеча. — Ты красивее, чем любой закат, который я видел, — говорит Тэхен. — И это бесит. — Потому что я отвлекаю тебя от закатов? — Потому что ты сам стал моим закатом. Каждый день. Чонгук смеется — коротко, горлом, совсем как в 2015-м. Этот смех всегда выдает его с головой: не сценическая улыбка для камер, а тот самый, из подворотни танцевальной студии, когда они пили бабл-ти в три ночи и Чонгук подавился жемчугом. Сейчас он стоит в полуметре от кровати, опираясь пятками о железную ножку. Футболка уже на полу — где-то между мини-холодильником и своим левым кроссовком. Тэхен сидит перед ним на краю матраса, смотрит снизу вверх, и в его взгляде нет ничего шутливого. Чонгук все еще улыбается, когда Тэхен протягивает руку. Неспешно. Даже лениво. Так, будто у них впереди вечность, а не двадцать минут до того, как менеджер постучит в дверь. Теплые пальцы ложатся на пряжку ремня — холодного металла на фоне нагретой кожи живота. Чонгук смотрит вниз, на свою грудь, на чужую руку, и смех застревает у него в горле, как тот самый жемчуг восемь лет назад. Тишина становится плотной. Даже кондиционер под потолком, кажется, выключается сам. Тэхен не торопится. Он расстегивает ремень медленно — щелчок, металлический язычок выходит из дырочки, еще щелчок. Каждый звук отдельно. Чонгук чувствует, как вибрация от этих щелчков уходит куда-то в позвоночник, в самую нижнюю его точку. — Перестань улыбаться, — голос Тэхена низкий, спокойный, но с ноткой того, что Чонгук научился читать за десять лет. Не команда. Предвкушение. — А если не перестану? — Чонгук пробует вернуть смех, но получается сипло, потому что Тэхен уже тянет ремень из шлевок. Этот момент запомнится Чонгуку надолго, он был слишком возбуждающим. Кожа скользит по джинсам с глухим шорохом. Тэхен вытягивает ремень до конца, держит в руке — Чонгук на секунду забывает, как дышать, потому что этот жест мог бы быть чем угодно. Угрозой. Игрой. Обещанием. Но Тэхен просто отбрасывает ремень в сторону. Падает тот на ковер почти бесшумно. А потом ладонь Тэхена ложится прямо на ширинку — через джинсы, через ткань, но Чонгука все равно простреливает от пупка до колен. — Дыши, — тихо говорит Тэхен, и это не издевательство. Это констатация: ты забыл, как это делается. Чонгук выдыхает — резко, с хрипом, хватает ртом воздух. Его пальцы сами находят плечи Тэхена, сжимают, впиваются. — Ты... — Чонгук не узнает свой голос. Слишком низкий, слишком быстрый. — Я? — Тэхен поднимает взгляд. В нем нет победы, есть только абсолютное, голодное сейчас. Чонгук проигрывает. Сдается — и этот чертенок был единственным, кому он готов был сдаться, — и падает на колени перед Тэхеном, между его разведенных бедер, и сам тянется к пуговице на своих джинсах, потому что ждать больше нет сил. Рука Тэхена накрывает его ладонь — сверху, останавливая. — Не торопись, — шепчет Тэхен. — Я хочу тебя раздеть сам. Чонгук закрывает глаза, его дыхание уже не просто сбито — оно ломается на каждом выдохе, как пластинка на поврежденной дорожке. За закрытыми дверями остается звук расстегиваемой молнии. И полное, абсолютное доверие. За дверью слышно только: — Чонгук-а... не останавливайся... — Куда я денусь, Тэхен-и. Никуда от тебя. И долгий, сорванный выдох, похожий на «я люблю тебя», произнесенное в губы так плотно, что между ними не проскочило бы даже слово. Намджун за дверью, проходящий мимо вместе с Сокджином, вскинул брови, посмотрев на приятеля. Ким только приложил палец к губам и приказал молчать, ничего не говорить. — Но... — Они ждали этого момента долго, ты же знаешь. — Улыбнулся Джин, проговорив шепотом. Он схватил парня за руку и потащил их по коридору. — Пойдем лучше попросим менеджеров сегодня нас всех не донимать, мы хотим отдохнуть. И Намджун сдается, тяжко выдыхая. Нет, он был рад, что его друзья наконец открылись друг другу. Утро, 7:22. Будильник не звонил — отключился сам, потому что Чонгук за ночь задел телефон локтем и он упал между стеной и кроватью. Тэхен первый идет в душ и возвращается с мокрыми волосами, пахнущий шампунем «вишневый цветок» из мини-набора отеля. Чонгук лежит на животе, одеяло сбилось к пояснице. Тэхен садится на край кровати, проводит кончиками пальцев по позвоночнику друга — сверху вниз. — Завтрак принесут через двадцать минут, — говорит Тэхен. — Я заказал тебе тот странный омлет с грибами, который ты любишь. И кофе с корицей. Чонгук не открывая глаз тянет руку, находит лодыжку Тэхена и сжимает. — Останься здесь, пока не принесут. — Я и так никуда не ухожу, дурак. Это и мой номер тоже. — Нет, — Чонгук переворачивается, смотрит снизу вверх, и его взгляд — это целый контракт, подписанный кровью сцены и потом танцев. — Я про другое. Останься со мной. Насовсем. Тэхен смотрит на него долго. Потом наклоняется и целует в уголок губ — коротко, почти целомудренно. — Я уже остался. Ты просто не замечал этого все эти годы. Чонгук притягивает его обратно в постель, и омлет остывает. В коридоре отеля в 8:15 раздается стук в дверь — менеджер: «Ребята, вы на интервью опаздываете». Чонгук кричит «Одну минуту!» голосом, который слегка охрип. Тэхен, натягивая джинсы, смеется так, что смех утыкается в шкаф. И никто никогда не узнает, почему в тот день на интервью Чонгук сидел чуть ближе обычного, а Тэхен смотрел в камеру так, будто знал какой-то очень личный и очень теплый секрет. Ах да, он специально выговорил «teasing me», которое больше походило на «kissing me». У Чонгука тогда чуть не выпрыгнуло сердце, но он смог сдержаться и не показать истинных эмоций. А возможно, он просто не успел среагировать, когда ситуация уже прояснилась.