Последняя дискотека

конхо выигрывает в карты в четвертый раз подряд и теперь требует с джухуна расплату. расплата — это пойти наконец пригласить мартина на медляк, потому что конхо задалбался смотреть, как лучший друг полсмены пялится на лидера соседнего отряда и нифига с этим не делает. джухун говорит, что конхо — идиот, что ему просто показалось, что на мартина никто не пялится, и вообще он идет за водой, и тут же сваливает из бунгало, потому что дышать становится сложно. воздух снаружи горячий и влажный, пахнет хвоей, костром и чем-то еще — чем-то таким, от чего внутри разливается тоскливое, тягучее чувство, будто вот-вот что-то закончится навсегда. потому что, ну, типа, реально закончится. завтра утром автобусы, и все разъедутся по своим городам, и джухун больше никогда не увидит, как мартин заправляет волосы за ухо, когда нервничает. не увидит, как тот смеется, запрокидывая голову, так, что становится видно кадык и линию челюсти, при виде которой у джухуна внутри все переворачивается. не увидит, как мартин смотрит на него иногда — так, будто хочет что-то сказать, но в последний момент отворачивается. и ладно. это же лагерь. здесь у всех такие глупые подростковые влюбленности, которые заканчиваются вместе со сменой. джухун трет переносицу и идет к сцене, потому что до дискотеки осталось полчаса и надо помочь с колонками. по дороге он проходит мимо их отряда — второго. мимо бунгало, где живет мартин. сейчас там никого нет, и это почти что облегчение, потому что если бы джухун увидел мартина в этот момент, он бы точно сделал что-нибудь идиотское. например, предложил бы ему потанцевать на дискотеке. дискотека начинается с какого-то трека, под который невозможно танцевать, но все идут плясать, потому что это последний раз. джухун стоит у стены с конхо, пьет газировку из пластикового стаканчика и лениво переругивается с сонхёном, который просит его перестать "стоять столбом и хотя бы раз в жизни оторвать задницу от стены". — отвали, — говорит джухун без злобы. — я танцую мысленно. — мысленно он танцует, — фыркает сонхён конхо. — как же вы меня задолбали оба. конхо ржет и поднимает бровь в сторону джухуна, когда из динамиков начинает играть что-то более-менее ритмичное. это уже не первый его намек за вечер, и джухун игнорирует его с видом королевской семьи, у которой случилось несварение желудка. потому что мартин где-то там. на другой стороне площадки. со своими. джеймс, который старше всех и поэтому чувствует себя обязанным вести себя как взрослый, но на самом деле такой же придурок, как и все. чан и конхо — но это вообще не его конхо, конхо мартина, какой-то другой парень, который тоже конхо, и это пиздец как запутывает. мартин сегодня в черном. черная футболка, черные джинсы. волосы падают на глаза. и он улыбается — просто стоит и улыбается кому-то из своих, и джухун чувствует эту улыбку где-то в районе солнечного сплетения. потому что джухун — идиот. — иди пригласи его, — конхо наклоняется к его уху, когда трек сменяется другим, и джухун вздрагивает. — нет. — блять, ты серьезно? — серьезно. потому что вот что он скажет? "привет, давай потанцуем"? звучит кринжово, и как то по бабски. как будто они не общались все эти недели, не смотрели друг на друга через костер, не сидели рядом в столовой, не находили поводов оказаться в одном месте. как будто ничего этого не было. как будто мартин просто какой-то рандомный парень с другого отряда, а не тот, из-за кого у джухуна утром болит шея от того, что он поворачивается в его сторону каждую гребаную секунду. нет, лучше он будет стоять здесь и делать вид, что ему плевать. он умеет делать вид. он хорош в этом. а вот тут то и начинаются медляки. джухун замирает. первая медленная песня — какая-то попса, под которую все равно все идут танцевать, потому что с кем попало, лишь бы с кем-то. джухун смотрит на мартина. мартин стоит у колонки и разговаривает с кем-то из вожатых, и джухун ждет. сам не знает чего. может, просто смотрит, как движутся его губы, как он поворачивает голову, как его пальцы барабанят по пластику. вторая медленная. и вот эта — та самая. джухун знает ее. он слышал ее в первый день смены, когда мартин включил что-то у себя в бунгало и дверь была открыта, и джухун шел мимо и остановился, потому что не мог не остановиться. мелодия мягкая, тягучая, с битом, от которого хочется закрыть глаза и просто плыть. мартин тогда выглянул и улыбнулся ему. "нравится?" "нормальная." "не ври, ты завис." "я не завис, я просто шел медленно." "конечно, джухун." это было три недели назад. и это было впервые, когда мартин назвал его по имени. и вообще, откуда он знал как его зовут? конхо пихает его локтем, подталкивает вперед, и джухун делает шаг. потом еще один. он почти что идет через всю площадку, туда, где мартин смеется над чем-то с джеймсом, и джухун уже открывает рот, чтобы сказать — он не знает что, но что-то, что прозвучит круто и непринужденно, типа "потанцуем? просто чтобы конхо от меня отвалил", или "эй эдвардс, когда ты меня уже пригласишь? я не собираюсь ждать весь вечер"(хотя с чего бы мартину вообще его приглашать?), или что-то еще не менее идиотское, но звучащее как нормальный разговор между двумя людьми. но он не успевает. потому что в этот самый момент к мартину подходит девушка. джухун ее знает — она из третьего отряда, высокая, с длинными волосами, и она весь лагерь смотрела на мартина так же, как джухун. может, даже больше. она берет его за руку и что-то говорит, и мартин сначала выглядит удивленным — он поворачивается к джеймсу, который пожимает плечами и показывает большой палец вверх, и что-то бормочет про "проспорил, так что давай, не будь ссыклом". и потом мартин кивает. он кладет руку ей на талию. и они начинают танцевать. джухун сглатывает. воздух внутри становится ватным, и он не может сделать вдох, потому что легкие отказываются слушаться. он смотрит на то, как ее пальцы лежат на плече мартина. как мартин улыбается ей — улыбается вежливо, чуть отстраненно, но все равно. все равно. джухун разворачивается и уходит обратно к стене. конхо открывает рот, чтобы что-то сказать, но джухун его останавливает взглядом — тяжелым, пустым, таким, от которого конхо закрывает рот и отворачивается. — не надо, — говорит джухун тихо. он допивает свою газировку и идет к выходу с площадки. ноги не слушаются. в голове пустота, только одна мысль бьется где-то на периферии: "ты идиот. ты такой идиот. зачем ты вообще пошел туда. зачем тебе это надо. он не твой. никогда не был твоим." и это больнее, чем джухун готов признать. почему он сказал «да». вот реально — почему? джеймс, конечно, хорош, но ставить на кон то, что мартин пойдет танцевать с рандомной девушкой, потому что у них вчера была игра, а мартин проиграл, потому что конхо бросает карты так, будто он чертов профессиональный шулер — это уже перебор. но чан заржал и сказал «слабо», и у мартина отказали мозги ровно на секунду, и он ляпнул «легко». а теперь он стоит, обнимает за талию какую-то девушку, которую почти не знает, и чувствует себя полным идиотом. потому что музыка медленная, и пахнет от нее чем-то сладким, но это не тот запах. запах джухуна — это что-то другое, какое-то дурацкое мыло из душа, которое мартин запомнил со второй недели, когда они случайно столкнулись в коридоре и джухун схватил его за запястье, чтобы не дать упасть. тогда мартин замер на целую секунду, потому что пульс у джухуна бился быстрее, чем должен был, и — о боже, мартин даже не должен это помнить, но он помнит. он помнит все. как джухун смотрит исподлобья на конхо, когда тот его подкалывает. как он сутулится, когда устает. как он говорит «нормально» в ответ на «как дела», хотя на самом деле у него все плохо, и мартин это видит по тому, как пальцы джухуна сжимаются на стакане с водой. мартин никогда не подходил. просто потому, что они в разных отрядах, и это было бы странно, и лагерь — это не то место, где такие вещи случаются, верно? такие вещи случаются в кино. или в книгах. или в чьей-то чужой жизни, но не в его. потому что мартин не из тех, кто делает первый шаг. мартин из тех, кто стоит у колонки и делает вид, что слушает музыку, пока краем глаза следит, как джухун разговаривает с конхо, и думает «может, подойти? нет, блять, не подойду». и вот теперь он танцует с другой. и это совсем не помогает. — расслабься, ты как палка, — говорит девушка, закатывая глаза. — это танец, а не стояние в очереди. — извини, — бормочет мартин и пытается улыбнуться. у него получается кривая усмешка, которую обычно все принимают за обаяние, но сейчас она ощущается как фальшивка. — я просто не очень… — заметно. она явно не в восторге, но терпит, потому что мартин выглядит неплохо и все такое. но мартин не хочет, чтобы его видели с ней. он хочет, чтобы его видел джухун. и еще он хочет, чтобы джухун смотрел на него так, как смотрел вчера у костра — когда мартин рассказывал какую-то хрень про своего кота, а джухун просто смотрел на его губы и, кажется, вообще не слушал. мартин тогда сбился и замолчал на полуслове. а потом конхо сказал что-то про «бедный кот» и все засмеялись, и мартин опять уставился в землю, потому что иначе он бы точно сделал что-то непоправимое. но он не сделал. он вообще никогда ничего не делал. и вот теперь он танцует с какой-то девушкой и не может найти глазами джухуна в толпе, хотя обычно находит его сразу — его фигура выделяется даже в полутьме, и мартин всегда знает, где он. всегда. «где ты, блять?» джеймс толкает его в плечо, когда песня заканчивается, и мартин благодарно кивает девушке и отпускает ее с чувством неловкости, которое не проходит даже когда она уходит. — ты выглядишь так, будто у тебя умерла собака, — говорит джеймс, пожимая плечами. — она тебя покусала, что ли? — нет, все нормально, — мартин трет затылок. — просто… музыка была какая-то странная. — странная, — повторяет чан с выражением лица «ты реально несешь херню, но я сделаю вид, что поверил». — ладно, чувак, бывай. они отходят, оставляя мартина у колонки. и вот тут он его видит. джухун стоит у стены, почти в тени, сжимая в руке пластиковый стаканчик так сильно, что тот вот-вот скомкается. лицо у него каменное — то самое выражение, которое мартин за три недели научился распознавать как «все внутри меня сейчас выгорит нахрен, но я виду не подам». он смотрит на мартина — долго, тяжело, и в этом взгляде столько всего, что у мартина перехватывает дыхание. и джухун отворачивается. просто разворачивается и уходит. в сторону выхода с площадки. медленно, будто каждое движение стоит ему невероятных усилий. мартин не думает. он срывается с места, почти сбивая с ног какого-то парня и бежит следом. ноги несут его сами, и сердце колотится где-то в горле, и все эти недели, все эти взгляды, все эти почти-слова — всё это сейчас сжимается в одну точку, в один шанс, который нельзя упустить. потому что завтра автобусы. и если мартин не сделает это сейчас — он никогда этого не сделает. «джухун, постой, блять, я сейчас все объясню». догоняет он его уже за сценой, в тени, где почти никого нет. музыка гремит приглушенно, голоса смешиваются с ветром, и мартин хватает джухуна за локоть, разворачивая к себе. джухун смотрит на него исподлобья. зло. и в этой злости мартин видит то, чего тот так старательно прятал все эти дни — растерянность, боль, желание. желание? или ему кажется? — отпусти, — голос у джухуна ровный, но мартин чувствует, как тот дрожит. — нет, — мартин не узнает свой голос. хриплый, срывающийся. — я… это не то, что ты подумал. — я ничего не думал, — джухун дергает рукой, но мартин держит крепко. — и мне плевать. — врешь. джухун замирает. щеки у него краснеют — от холода? от злости? от того, что мартин стоит слишком близко и смотрит так, будто видит его насквозь? — ты всегда так делаешь? — спрашивает джухун, не глядя на него. — всегда ведешь себя как придурок, а потом бегаешь за людьми? — только за тобой, — мартин выпаливает это раньше, чем успевает подумать. и сам пугается собственной откровенности. джухун поднимает взгляд. темнота скрадывает пол-лица, но мартин видит, как расширяются его зрачки. — не надо, — говорит джухун тихо. почти беззвучно. — не надо, мартин. — чего не надо? — этого. всего этого. меня там не было, — джухун кивает в сторону площадки, — а ты уже танцевал с кем-то другим. неважно почему. как будто я… неважно. мартин отпускает его локоть, но не отходит. — я проспорил, — говорит он медленно, будто каждое слово ему стоит чего-то дорогого. — джеймс и чан подловили меня на картах. я должен был танцевать с первой, кто подойдет. и я… я не хотел. я… он замолкает, потому что слова кончаются. потому что нет таких слов, чтобы объяснить, как ему было погано стоять там и улыбаться кому-то, кто не джухун. джухун молчит. долго. ветер треплет его волосы, и мартину хочется заправить их за ухо, но он не двигается, потому что если он сейчас дотронется до него, то не сможет остановиться. — ты идиот, — наконец говорит джухун. — знаю. — конхо говорил мне — «пригласи его». сто раз говорил. я не пригласил. — он замолкает. — потому что я думал, что это слишком глупо. что ты не захочешь. что я просто… придурок какой-то. мартин усмехается. криво, нервно, но с облегчением. — тогда мы оба придурки. джухун поднимает на него глаза. и мартин видит то, что искал все эти три недели — разрешение. молчаливое «давай, если ты достаточно смелый». музыка где-то там, вдалеке, меняется на что-то медленное и тягучее. и мартин протягивает руку ладонью вверх. как приглашение. как обещанный шанс, который больше нельзя упускать. — потанцуем? — спрашивает он. джухун смотрит на его ладонь так, будто это что-то опасное. — здесь нет музыки, — говорит он хрипло. — плевать. джухун медленно, очень медленно вкладывает свою ладонь в его. и мартин наконец-то может вдохнуть. их ладони соединены, и джухун чувствует каждый миллиметр этой кожи, каждый гребаный миллиметр, будто они соединены не руками, а нервными окончаниями, и каждое прикосновение отдается где-то в позвоночнике. мартин ведет его за сцену, туда, где никого нет, где только темнота и бетонные ступеньки, ведущие куда-то вверх, отдаленная музыка, стрекот сверчков, и этот дурацкий запах хвои — но теперь к нему примешивается что-то еще. теплый, чуть сладковатый запах мартина. его шампуня или геля для душа, или просто его кожи, джухун не знает. но это то, от чего голова идет кругом. мартин останавливается. джухун оглядывается. маленькая площадка за сценой, залитая тусклым светом от фонаря, который мигает через раз. где-то рядом стоят какие-то коробки и свернутые кабели. обычный лагерный захламленный угол, который никто не видит, потому что все танцуют там, у сцены. но сейчас это их территория. мартин поворачивается к нему лицом и не отпускает его руку. музыка доносится откуда-то издалека, едва слышная, но этого достаточно. джухун чувствует ритм, чувствует, как мартин делает шаг ближе, и это слишком близко, пиздец как близко, потому что они не танцуют, они просто стоят, глядя друг на друга, и джухун не знает, куда девать глаза. — ты дрожишь, — замечает мартин. — холодно, — врет джухун. мартин усмехается, и это так по-дурацки, так обычно, так будто они стоят здесь в сотый раз, а не в первый, и джухун хочет пнуть его за эту усмешку, но вместо этого не делает ничего, потому что его рука все еще в ладони мартина, и это странно — быть в таком положении, когда кто-то держит его, а не наоборот. мартин кладет вторую руку ему на талию. джухун замирает. электрический ток пробегает от того места, где пальцы мартина касаются его сквозь тонкую ткань футболки, и джухун чувствует, как по спине бегут мурашки. он не помнит, чтобы кто-то когда-то прикасался к нему так. нежно. бережно. как будто он что-то хрупкое. — мартин, — говорит он, и голос срывается куда-то вниз. — м? — это… — знаю, — мартин перебивает его, и в его глазах отражается что-то такое, что заставляет джухуна забыть, что он хотел сказать. вместо этого он кладет свою свободную руку на плечо мартина. неуклюже, потому что он никогда не делал этого раньше, потому что все его танцы на дискотеках были с девушками, с которыми ему было все равно, и это было легко и бездумно, и он просто двигался под музыку, не чувствуя ничего, кроме ритма. сейчас он чувствует слишком много. сердце стучит где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. они раскачиваются в такт музыке, которую почти не слышно, и джухун пытается смотреть куда-то в сторону, но каждый раз взгляд возвращается к лицу мартина — к его губам, к тому, как они чуть приоткрыты, к тому, как он смотрит на джухуна. будто тот — единственный человек на всей гребаной земле. — джухун, — шепчет мартин, и это так тихо, что джухун почти не слышит. — что? — я хочу… мартин замолкает. он кусает губу и отводит взгляд, и джухун видит, как тот колеблется. впервые за все время — потому что обычно мартин такой спокойный, такой уверенный в себе, и все эти три недели джухун думал, что он не подходит, потому что боится услышать «нет». а может, они оба боялись. музыка затихает и сменяется другой песней — быстрой, не для них. медляк кончился. но мартин не отпускает его. он стоит, уткнувшись лбом в плечо джухуна, и джухун чувствует его дыхание на своей шее, и от этого у него подкашиваются колени. — я должен был сказать тебе раньше, — бормочет мартин куда-то в его ключицу. — что сказать? мартин поднимает голову. его глаза блестят в темноте, и джухун не понимает, то ли это слезы, то ли просто свет от фонаря. но это не важно. важно то, что мартин смотрит на него так, будто собирается сказать что-то важное. и джухун не готов. он не готов слышать это сейчас, когда все внутри перевернуто, когда он не может думать, потому что мартин стоит слишком близко и пахнет слишком хорошо, и его губы так близко, что джухун может представить, каково это — прикоснуться к ним. — не надо, — вырывается у него раньше, чем он успевает подумать. — что? — не надо, мартин. я… не сейчас. джухун делает шаг назад, выпутываясь из его рук, и чувствует, как холодный воздух врывается между ними, заполняя пустоту, которую только что согревал мартин. и это почти что больно — потерять это тепло. мартин выглядит растерянным. он делает шаг следом, но джухун отступает еще на один, упираясь спиной в стену. между ними теперь почти метр, но джухуну кажется, что он не может дышать. — ты уходишь? — голос у мартина хриплый, срывающийся. — опять? — я не… — джухун не знает, что сказать. он проводит рукой по лицу, вытирает что-то — слезы? он не уверен. он просто чувствует себя так, будто сейчас рассыплется на мелкие кусочки, и все, что он может сделать, — это уйти, прежде чем это произойдет. — я не могу, — наконец выдавливает он. — я просто… это слишком. — что слишком? — мартин не понимает. он смотрит на джухуна так, будто тот говорит на другом языке. — мы танцуем, джухун. это просто танец. — нет, — джухун мотает головой. — это не просто танец. и ты знаешь это. мартин замолкает. он смотрит на свои руки, потом на джухуна, и в его глазах появляется что-то новое — понимание. — тогда не уходи, — говорит он тихо. — останься. давай просто… я не знаю. давай просто побудем здесь. джухун сглатывает. он хочет сказать «да». он хочет остаться, хочет почувствовать ладонь мартина на своей талии снова, хочет узнать, что будет дальше. но внутри него что-то сопротивляется — страх, неуверенность, эта чертова привычка убегать, когда становится слишком хорошо. потому что хорошее всегда заканчивается. джухун знает это. поэтому он разворачивается и делает шаг к выходу с площадки. один шаг. второй. третий. — джухун! — мартин кричит ему вслед, но джухун не оборачивается, потому что если он обернется, то не сможет уйти. он идет прочь, и каждый шаг дается ему с трудом, будто он идет по вязкому песку. музыка гремит где-то рядом, голоса смешиваются в один гул, и джухун почти бежит к бунгало, чтобы никто не видел его лица. чтобы никто не видел, как он разваливается на части. он забивается в угол своей кровати и смотрит в потолок. конхо еще на дискотеке, бунгало пустое, и это хорошо, потому что джухун не знает, что бы он сказал конхо. «я облажался»? «я испугался»? «я почти дотронулся до него, но сбежал»? конхо бы просто закатил глаза и сказал «я же говорил, придурок». и был бы прав. джухун трет лицо ладонями и думает о том, что завтра утром все закончится. автобусы, прощания, и больше никаких шансов. он упустил свой. потому что он трус. потому что вместо того чтобы остаться, он сбежал. потому что ему было страшно услышать то, что он хотел услышать больше всего на свете. «какой же ты идиот, ким джухун», — говорит он себе в пустоту. и тишина не спорит с ним. она просто сжимается вокруг него холодным коконом, напоминая, что он остался один. совсем один. в дверь стучат. джухун поднимает голову и смотрит на входную дверь, не понимая, кто это мог быть. все на дискотеке. конхо вернется не раньше, чем через час. может, вожатые проверяют, никто ли не сбежал с дискотеки? стук повторяется. — открой, — голос снаружи знакомый до боли. мартин. джухун замирает. он не двигается, не дышит, надеясь, что мартин уйдет, подумает, что никого нет, и оставит его в покое. но мартин не уходит. он стучит снова, настойчивее, и джухун слышит, как тот ругается под нос на английском — что-то, что не разобрать — джухун, я знаю, что ты там. открывай. джухун закрывает глаза. он может притвориться спящим. может просто не отвечать, и тогда мартин уйдет. это было бы проще. это было бы правильнее. но вместо этого джухун встает, подходит к двери. он открывает. и всё, что было внутри — вся эта выстроенная за три минуты броня — летит к чертям, потому что мартин стоит на пороге, и он не злой. не расстроенный даже. он выглядит так, будто пробежал всю дискотеку и ещё пару кругов вокруг лагеря. волосы растрепаны, на футболке пятно от газировки, дышит тяжело. и смотрит так, будто джухун — это какая-то очень сложная математическая задача, которую он никак не может решить, но уже час сидит и тупо пялится в условие. — ты чего? — джухун выдыхает это скорее, чем говорит, и голос предательски хрипит. мартин молчит. просто стоит, упираясь рукой в косяк, и дышит. грудь поднимается и опускается, на шее бьётся жилка — быстро-быстро. джухун залипает на эту жилку на секунду дольше, чем надо, и тут же переводит взгляд в сторону. — я закрываю, — говорит он, потому что не знает, что ещё сделать. — не закрывай. мартин не двигается с места, но джухун чувствует, как тот перетекает через порог — не физически, а каким-то давлением, которое заставляет отступить на шаг. потом ещё на один. джухун упирается спиной в стену прихожей — бунгало маленькое, и от двери до кроватей всего пять шагов, но сейчас это расстояние кажется бесконечным. мартин закрывает дверь за собой. щелчок замка звучит как приговор. — ты убежал, — говорит мартин. и в его голосе нет обвинения — скорее недоумение, как будто он не может понять механизм этого поступка. — я стою там, мы танцуем, и ты просто… уходишь. — я не убежал, — джухун чувствует, как загораются уши. — я пошёл. — пошёл, — повторяет мартин, и в этом повторении слышится что-то опасное. — пошёл, значит. как на прогулку. в половине двенадцатого ночи. с дискотеки. где мы танцевали. и я хотел тебе кое-что сказать. — ну так скажи. джухун говорит это на выдохе, почти вызывающе, но сам не знает, зачем. потому что он не хочет это слышать. потому что он боится, что мартин скажет что-то такое, от чего станет только хуже. или лучше. или — и это самое страшное — ничего не скажет, а просто посмотрит и уйдёт. мартин смотрит на него долго. так долго, что джухун начинает считать вдохи — один, два, три — чтобы не сойти с ума от этой тишины. — теперь не скажу, — наконец выдаёт мартин и отворачивается к окну. он проводит рукой по волосам — нервный жест, который джухун раньше не замечал. или не хотел замечать. сейчас он видит, как дрожат пальцы, и это странно — видеть мартина таким. мартин всегда был спокойным. мартин улыбался. мартин никогда не выглядел так, будто его сейчас вывернет наизнанку. — почему? — джухун не узнаёт свой голос. тихий, почти жалкий. — потому что теперь это будет выглядеть, будто я тебя догоняю, умоляю и всё такое. — мартин усмехается, но усмешка получается кривой. — а я не хочу так. я хотел по-нормальному. там, при музыке. не в какой-то халупе, где пахнет носками и старым хлебом. джухун оглядывает бунгало. действительно, пахнет. конхо вчера рассыпал чипсы, и запах до сих пор въелся в деревянный пол. где-то под кроватью завалялась чья-то грязная футболка. свет от лампочки на улице пробивается сквозь щели в ставнях, расчерчивая полосками пол. это не место для признаний. но джухун всё равно хочет услышать. — тогда зачем пришёл? — спрашивает он, и в голосе проскальзывает что-то похожее на мольбу. мартин поворачивается. глаза у него тёмные, почти чёрные в этом свете, и джухун чувствует, как внутри всё сжимается — до размеров вишнёвой косточки, до точки, до нуля. — не знаю, — честно отвечает мартин. — чтобы ты не думал, что я какой-то придурок, который танцует с кем попало, а потом забывает. — я так и не думал. — ага. конечно. твоё лицо говорило обратное. джухун замолкает. потому что нечего сказать. потому что мартин прав — он смотрел так, будто мир рушится. и сейчас он стоит здесь, в пяти шагах от мартина, и чувствует, как мир не рушится, а наоборот — застывает. как будто время взяло паузу, чтобы они наконец разобрались в этом бардаке. мартин делает шаг вперёд. потом ещё один. джухун упирается спиной в стену — он уже у стены, отступать некуда, но он всё равно пытается вжаться в деревянные доски, будто может сквозь них провалиться. — перестань, — говорит мартин, останавливаясь в полуметре. — что? — сжиматься. я не кусаюсь. — я знаю. — тогда расслабься. джухун пытается. правда пытается. но мышцы не слушаются, плечи застыли где-то у ушей, и он чувствует, как предательски краснеет — не щёки, нет, щёки как раз бледные, а вот шея и ключицы. он ненавидит это. ненавидит, когда его тело выдаёт его раньше, чем он успевает придумать, как сделать вид, что ему всё равно. мартин замечает. конечно, замечает. — у тебя шея красная, — говорит он и не улыбается. он говорит это серьёзно, будто констатирует погоду. — тебе жарко? — нет. — тогда почему? джухун ненавидит его в этот момент. так сильно и отчаянно, что у него пальцы сжимаются в кулаки. — потому что ты стоишь слишком близко, — выплёвывает он. — я на расстоянии вытянутой руки. — это слишком близко. мартин смотрит на расстояние между ними. потом на джухуна. и, кажется, что-то понимает — потому что его лицо меняется. не улыбка, нет, что-то другое. что-то мягкое и опасное одновременно. — джу, — говорит он, и имя в его исполнении звучит как нечто неуместно интимное для этой обстановки. — мы танцевали пару минут назад. и ты не жаловался, что я близко. — там было темно. — здесь тоже темно. — там была музыка. — здесь тоже есть музыка, если прислушаться. джухун прислушивается. где-то далеко, сквозь шум ветра и стрекот сверчков, действительно доносятся обрывки мелодии — быстрой, бестолковой, но всё же. — это не считается, — говорит он. — считается, — мартин делает ещё полшага. джухун закрывает глаза. потому что если он будет смотреть на мартина ещё секунду, он сделает что-то непоправимое. например, дотронется до его лица. или скажет что-то такое, от чего не открутишь назад. — открой глаза, — просит мартин. — нет. — почему? — потому что ты смотришь на меня. — я всегда смотрю на тебя, джухун. это не новость. джухун открывает глаза. потому что это слишком — слышать такое и прятаться. потому что если уж тонуть, то с головой и насовсем. мартин смотрит. правда смотрит — так, будто читает что-то написанное у него на лице мелким шрифтом. его взгляд скользит по бровям, по переносице, задерживается на губах — на секунду, не больше, но джухун чувствует это почти физически. как если бы мартин провёл пальцем. — зачем ты пришёл, мартин? — спрашивает джухун, и голос садится на последнем слоге. мартин молчит. он поднимает руку и — джухун замирает, потому что это происходит в замедленной съёмке — касается его щеки. не ладонью, а кончиками пальцев, едва-едва, как будто пробует температуру. как будто проверяет, настоящий ли. — затем, — говорит мартин почти шёпотом, и джухун чувствует его дыхание на своей коже. это невыносимо. джухун перехватывает его запястье. не грубо, не больно — просто удерживает, останавливает движение. мартин замирает, глядя на их руки. — ты дрожишь, — замечает джухун и чувствует, как глупо это звучит — минуту назад мартин сказал ему то же самое. — нет, это ты дрожишь, — отвечает мартин, и джухун понимает, что не может определить, чья рука трясётся сильнее. они стоят так долго. слишком долго. время растягивается, превращаясь в что-то тягучее и липкое, как смола. джухун слышит, как кто-то, где-то вдалеке смеётся — идиотский заливистый смех, который разрывает тишину, но остаётся где-то на периферии, не касаясь их. здесь, за дверью бунгало, есть только они. и этот дурацкий запах хвои, который просачивается сквозь щели. и свет от фонаря, который падает на лицо мартина, высвечивая скулы и тень под нижней губой. — я хотел кое-что сделать там. — говорит мартин, и его голос звучит странно — будто он рассказывает секрет. — но ты ушёл. — что сделать? мартин не отвечает. вместо этого он поворачивает руку так, чтобы пальцы джухуна оказались у него на запястье, и сжимает их. не сильно. просто держит. джухун сглатывает. в горле пересохло, как будто он не пил весь день. мартин усмехается, но усмешка выходит нервной, дрожащей. он делает последний шаг — между ними теперь сантиметров десять, и джухун чувствует тепло его тела даже сквозь футболку. этот шаг — последний барьер, последнее "ещё можно отступить", и джухун знает, что если мартин сделает ещё хоть что-то, он не выдержит. и мартин делает. он наклоняется — медленно, будто давая возможность отодвинуться. но джухун не двигается. он смотрит, как приближаются ресницы мартина, как темнеют его глаза, и думает "это происходит. прямо сейчас" — и в следующую секунду губы мартина касаются его губ. это не поцелуй. это вопрос. прикосновение сухое, лёгкое, почти невесомое — губы на губах, но без давления, без движения. просто факт. просто "можно?" без слов. джухун замирает на целую вечность — или на секунду, он не разбирает. всё тело горит, и в голове звенит от напряжения, и он чувствует, как мартин почти не дышит, как его ресницы щекочут скулу. а потом джухун делает то, на что не решался три недели. он тянется навстречу. неловко, слишком резко, задевая носом щёку мартина, но губы находит — сжимает их своими, с силой, почти грубо, потому что если уж делать, то так, чтобы запомнить. мартин издаёт какой-то звук — удивлённый, приглушённый — и его рука ложится джухуну на затылок, пальцы запутываются в волосах. и вот это уже поцелуй. горячий, сбивчивый, с прикушенными губами и чужим дыханием, которое смешивается со своим — и не поймёшь, где чьё. мартин пахнет чем-то сладким — может, гелем для душа, может, просто кожей. джухун чувствует это каждой клеткой, каждой молекулой воздуха, которая попадает в лёгкие. мартин прижимает его к стене — аккуратно, но настойчиво, и джухун упирается лопатками в доски, и это немного больно, но ему плевать, потому что мартин целует его так, будто они не первый раз, будто практиковались всю смену, хотя джухун знает, что нет. у мартина губы сухие, чуть шершавые, и джухун хочет запомнить это ощущение навсегда. как шершавость. как лёгкий прикус нижней губы. как дрожь пальцев на затылке. они отрываются друг от друга, чтобы вдохнуть, и джухун видит, что мартин улыбается — по-дурацки, щербато. и это так не похоже на того мартина, который стоит у колонки и смотрит исподлобья, что джухун не выдерживает и улыбается в ответ.