Тесно!

      — Дышать нечем, — пожаловалась Вера. Она шумно вдохнула и выдохнула густой кухонный воздух. Ника вопросительно хмыкнула, подняв брови и хлебнув из чашки. Её серые глаза уставились на до этой секунды молчавшую Веру.       — Воздуха не хватает, говорю, — снова заскрипела отвыкшим от слов голосом девушка. На кухне было по-дурацки. Старый советский стол, приставленный узкой стороной к стене и доставшийся Нике от бабушки с дедом в скудное наследство, был накрыт нелепо выглядящей в этой обстановке миленькой бежево-зеленой скатертью, как из пинтереста, с небольшими кисточками по краям. Ника с глухим стуком поставила на нее такую же старую, как стол, советскую чашку с бледно-красным узором земляники. От чашки поднимался густой пар крепкого черного чая, в который Ника бросила крупный ломтик не очень ароматного лимона. Им на макушки падал оранжево-желтый, тяжёлый, как будто горячий свет с люстры, киселём заливающий крохотное пространство кухни. Из-за него приходилось щуриться, чтобы разглядеть черты лиц друг друга, хотя сидели они даже не через стол, а с разных сторон угла стола. Табуретки у Ники были новые, светленькие, купленные на Вайлдберриз за тысячу каждая. Они тоже выглядели странно на этой старой, закапанной застывшим маслом кухне. Кухонный гарнитур, родственник знаменитой чехословацкой стенке, разноразмерными гробиками заслонил параллельную столу стену. Окно, чудом, что в пластике, занавешено было тоже развевающимися на слабом ветерке миленькими полупрозрачными бежевыми шторками — Ника постаралась. Она вообще старалась, как могла, создавая в этой старой квартире с древним ремонтом хоть какое-то подобие уюта. Но эти бумажные обои, поклеенные хозяевами лет двадцать назад, эти скрипучие деревянные неровные полы с протёртым линолеумом, эти пожелтевшие пенопластовые потолочные плитки. Короче, у Ники не было шансов, но она старалась.       — Ну я не знаю, где тебе достать ещё воздуха, — притворно возмутилась Ника, пряча улыбку в уголках губ. — Окно мы уже открыли. Чего тебе ещё надо?       — Да ну я же… — неловко пожала плечами Вера, виновато улыбаясь. Договаривать она не стала. У нее, в такой же чашке с земляниками, был травяной сладкий чай. У Ники сахар дома только на такой случай и хранился.       — Ну, хочешь, пошли на балкон? Там точно воздуха больше, — Вера встала, Ника за ней. Они прошли темным длинным нелепым коридором в единственную комнату в этой съемной квартире. Ника резко дернула не поддающуюся нежности деревянную дверь и они вышли на открытый балкон. Тапочки шаркнули по бетонному полу, усыпанному налетевшими с ближайших деревьев сухими семенами-монетками и покрытому пылью, которую наметало с автомагистрали справа. На город наползала ночь, укрывая под своей шалью дома, машины, дороги, деревья, парки, реку, мельтешаших по своим делам прохожих, бродячих кошек и собак, пищащих и гаркающих птиц, детские площадки, футбольные корты, стадионы и магазины, киоски и остановки, трамвайные пути, фонтаны и бульвары. Ночь достанет всех.       Ника жила в доме, который граничил с началом другого района, уходящего как бы по склону вниз. И то ли город асфальтировали, не выравнивая, то ли он просто по-тихоньку проваливался куда-то к Вергилию и Гомеру, но с балкона квартиры, которую снимала Ника, открывался занятный вид. Практически у их ног теперь шумели кронами тополя, прямо на них смотрел другой такой же девятиэтажный дом, подмигивая желтыми и белыми глазами, справа виднелся кусок дороги, где беспрерывно бильярдными шарами, пущенными по верной траектории, с громким рокотом ездили машины. Левее девятиэтажки высилась такая же, макушкой серея над деревьями. Между домами виднелась та же автомагистраль, четырехполосно уходящая вниз. По бокам от нее исправно светили фонари. А в стороны от дороги расползались дома и домишки, тротуары и улочки, уходя вниз-вниз, дальше и дальше, туда, где горизонт сливался в единую линию.       — Ну? Дышится? — Ника ласково толкнула Веру локтем. Та улыбнулась в чашку с чаем и ничего не ответила. — Ну, Вера! Что ещё мне сделать, чтобы ты перестала быть такой фиолетовой? — Ника облокотилась на железные перила балкона, заглядывая Вере в глаза. Та пожала плечами.       — Я сама толком не знаю, что мне нужно. Знаю только, что мне душно. Душно и тесно, — Вера вздохнула, опуская взгляд вниз, где шумели глубоким зелёным кроны тополей. Выкрики детей со двора иногда приглушали автомобильный шум.       — Тесно… На улицу хочешь что ли? Ну так пошли! Можем до парка прогуляться, там посидеть на лавочке, — тут же предложила Ника. Добрая она такая, хорошая. Только Веру все равно не понимает. Поймет ли?       — Да не в улице дело, не в окне, не в квартире! — Вера поняла взгляд наверх, где в вечернем темном небе чернели точки голубиной стаи. — Эх, вот бы как они… — она неопределенно махнула чашкой в сторону птиц.       — Летать? — спросила Ника. Вера кивнула, закрыв глаза. — Ну, рожденные ползать, как говорится… — сказала бесцветно, шелестяще. Как выученное, а не самостоятельно осмысленное.       Вера, не открывая глаз, все ещё сжимая чашку в пальцах, раскинулась руки в стороны, ловя лицом, шеей, грудью и руками прохладный ночной ветер, тормошащий рукава ее рубашки. Он внезапным порывом налетел, вздымая полы рубашки, путая короткое светлое каре. Вера, как будто потеряв контроль над своими действиями, наклонилась вперёд, ребрами налегая на перила. Ника рассмеялась, но, на всякий случай, взяла Веру под локоть, возвращая её в реальность. Та с сожалением подняла веки и отпустила руки, тяжко вздыхая.       — Ты аккуратно давай, знаешь? А то сейчас и правда полетишь. Только недолго… — Ника предусмотрительно отошла на шаг вглубь балкона, утягивая Веру за собой.       — Смерти нет, есть просто новый отсчёт, вообще-то, — скосила глаза Вера на Нику. Та приподняла бровь.       — Это кто так сказал? — Ника невидяще уставилась перед собой, по направлению куда-то в небо над крышей девятиэтажки.       — Диана Арбенина, — ответила Вера, пожав плечами. Ника рассмеялась.       — Ну да, ей то точно можно верить! — когда она смотрела Вере в глаза, как сейчас, вынужденная, искусственная слепота пропадала, и что-то живое, настоящее плескалось на дне зрачков.       — Можно. Я верю. Я чувствую себя, как кошка в переноске. Тесно, тесно и страшно.       Вера осталась на балконе, пока Ника гремела чашками на кухне.       — Просто новый отсчёт… — повторила сама за собой Вера, перегибаясь через перила и глядя вниз. В груди со страшной силой закрутился такой страх, что Вера подавилась выдохом. Ничего, кроме черноты листвы, не было видно. — Просто новый отсчёт… Новый отсчёт… Просто… Тесно, как же мне тесно и душно. Воздуха нет совсем. Совсем нет. Нигде. Ни у кого. И я не дышу. И Ника не дышит, просто не понимает этого. Тесно. Давит. Давит…       Вера наклонилась вперёд сильнее, преодолевая желание откинуться назад, заставляющее ноги дрожать, а руки сильнее цепляться за перила. Она задыхалась от страха или ещё от чего, но только шире распахнула глаза.       — Тесно мне здесь… Душно… Места нет, никому места нет, все гибнут… — шептала Вера, как молитву, чувствуя слезы, обжегшие веки. — Тесно мне, тесно!