Overdose

Джаббер уверен: люди, некогда употреблявшие сомнительные вещества-.. бывшие наркоманы, короче говоря. Так вот, Вонгар уверен: эти самые «бывшие», что теперь кричат направо и налево о своем счастливом существовании в завязке и искренне отмечают круглые даты собственной «чистоты» — либо лжецы, либо глупцы. С учётом поразительного сходства обоих понятий, есть огромная вероятность, что и то, и другое сразу. Человек, однажды почувствовавший сладкий кайф и абсолютное наслаждение от прихода, уже никогда не сможет вытравить это из памяти. Всю оставшуюся жизнь он обречен волочить существование с одной гнетущей мыслью: как всё легко и просто становится под веществами. О том, как пятнадцатиминутный кайф сполна окупает долгие часы безмерных страданий. В те моменты тебя не волнует абсолютно ничего — даже стремительно рушащийся под ногами мир, который ты бережно выкладывал по кирпичикам долгие годы. Это осознание капает на мозг медленно, вязко и мучительно, продолжая вечно мерцать на периферии угасающего зрения. Джаббер знает об этом не понаслышке. Его собственное тело — подробная, выжженная карта всех существующих токсинов, нейролептиков и психотропных средств. По его рваным ножевым шрамам, осунувшемуся тощему лицу и глубоким, гниющим колодцам уродливых дыр на запястьях можно было бы составлять наглядный инструктаж для будущих торчков, предварительно вписав поверх огромный кроваво-красный заголовок: «КАК ДЕЛАТЬ НЕ СТОИТ». И когда внутри в очередной раз разгорается неконтролируемый пожар, когда тёмная глубь зрачков полностью затмевает собой радужку, а реальность медленно, но верно плывёт по краям, затуманенный разум оставляет перед собой лишь одну четкую, внятную фигуру — Занку Ниджику. Джаббер наваливается на него тяжелым, неразборчивым комом, заставляя осесть вместе с собой на холодный пол и безвозвратно погрузиться в мутные, безумные краски чужого наркотрипа. Вонгар прекрасно знает: Занка никогда и ни за что в жизни добровольно не прикоснулся бы к той смертоносной дряни, которую на регулярной основе впитывает его собственное тело. Но теперь, бесцеремонно проникая горячим языком в чужой рот, лихорадочно вылизывая зубы и нёбо — так глубоко, что парень начинает задыхаться и давиться, — Джаббер искренне уверен: прямо сейчас он делится с ним каждой каплей выпитых ранее токсинов. По подбородку тонкой, липкой нитью стекает горьковатая слюна, а сам Ниджику отчаянно упирается ладонями в чужие плечи, еще не до конца осознавая: хочет ли он оттолкнуть этого психа или, поддавшись странному импульсу, притянуть еще ближе. Джаббер и в трезвом-то состоянии никогда не славился манерным поведением, но сейчас, явно переборщив с дозировкой, он становился больше похож на дикое, озабоченное животное, ведомое лишь инстинктами. — За-анка... — осипший, сорванный голос отчаянно пытается тянуть гласные, но это едва ли хорошо получается из-за нехватки воздуха. Обладатель имени судорожно жмурится, слишком ярко, до дрожи ощущая чужие руки, которые быстро и хаотично бегают по его телу. Джаббер кажется вездесущим: он везде и нигде одновременно. Его горячие, слишком большие ладони грубо проходятся по рёбрам, словно пересчитывая их сквозь одежду, ползут выше — к чувствительным ареолам сосков, и одновременно ниже — туда, где тугая резинка широких штанов отчего-то вдруг становится невыносимо неудобной, давящей. Его язык влажно и широко мажет по открытому участку шеи, именно там, где испуганно пульсирует тонкая жилка. Но это секундная ласка — уже в следующее мгновение Вонгар по-зверски вгрызается в светлую кожу, с легкостью пробивая её острыми передними клыками. Он начинает нещадно, жадно высасывать кровь из двух образовавшихся ранок, упиваясь этой болью. Ниджику широко раскрывает глаза от неожиданной вспышки боли, а крик застревает поперек горла. Из груди выходит лишь сдавленный, хриплый выдох, и он слабо, чисто рефлекторно толкается ладонью во всё то же подрагивающее плечо. А вот сам Вонгар, казалось, уже окончательно перестал отдавать себе отчет в собственных действиях. Его ладони рваными, нетерпеливыми движениями пытались стянуть с парня широкие штаны на пару с боксерами, — и когда только этот сумасшедший успел избавиться от своего тряпья? — попутно он раздраженно пыхтел что-то себе под нос так, будто чёртова резинка была неподъемным стальным замком.Наконец расправившись с упрямой тканью и откинув ненужный элемент одежды куда-то в сторону, расхититель резко подтянул податливое тело ближе к себе. Закидывая чужие бедра к себе на талию, он прижался вплотную, склоняясь над распростертым Ниджику так, что тот отчётливо ощутил влажную горячую головку, мазнувшую по собственному напряженному прессу. — Занка, скажи... — Вонгар опустился совсем близко к лицу парня, опаляя его тяжелым, горячим дыханием, отчего Ниджику невольно поморщился от отвратного запаха из рта. — Ты слышишь их? Слышишь?.. — Слышу кого? Совсем рехнулся со своей дурью? — на лице блондина отразилась сложная смесь из недоумения, брезгливого отвращения и глухой злости. Однако где-то на самом дне его затуманенного сознания тонким, но ощутимым слоем оседало тягучее возбуждение. Виной тому было то, как неожиданно нежно и совсем невпопад расхититель вдруг принялся гладить его бедра, медленно ведя тонкими, длинными пальцами от коленей до самого таза, заставляя кожу покрываться роем колючих мурашек. — Странно... они такие громкие, — Вонгар комично, совершенно по-детски высунул язык, кривясь в безумной гримасе. — Бесят... И ты им, кстати, совсем не нравишься. И какое, к чёрту, дело было Ниджику до того, каким там очередным выдуманным голосам и галлюцинациям этого обалдуя он не нравится? Тем не менее, блондин лишь обреченно качнул головой. Он крепко обвил ладонями темные, подрагивающие плечи Джаббера и совсем слегка подался вперёд, инициативно соприкоснувшись губами с чужими в коротком, непривычно аккуратном и сладком поцелуе. Джаббер, кажется, на мгновение действительно был сбит с толку таким жестом. А может, в эту самую секунду он судорожно советовался со своими внутренними тараканами, раз ответил на ласку лишь спустя пару томительных секунд. Впрочем, секундное затишье быстро сменилось бурей: Вонгар тут же превратил поцелуй в очередное, привычное для него слюнявое и голодное месиво. В его руках можно было задохнуться. Ниджику никогда не пытался косить под самоотверженных героинь из слащавых мелодрам, которые отдают всю себя без остатка, лишь бы их зависимый кавалер осознал прелести трезвой жизни и навсегда завязал с токсичной дрянью. Он никогда не бежал сквозь толпу с пафосным криком: «Разошлись! Только я могу его успокоить!», никогда не закатывал бурных истерик со слезами и ни разу в жизни не предлагал Джабберу бросить его увлечение. Лишь изредка, в самые тихие моменты, блондин давал понять, что живым этот псих нравится ему в разы больше, чем мертвым. Как бы странно это ни звучало со стороны, но Занку устраивал именно такой, абсолютно отбитый на всю голову Вонгар. Он ведь был здесь, прямо сейчас, под ним. Спокойно лежал, целовал обкусанные, обветренные губы и глубоко впивался короткими ногтями в чужую кожу, заставляя вандала почувствовать ускользающую реальность хотя бы через эти резкие вспышки физической боли. Вонгар глухо зарычал прямо в губы, пробуждая где-то глубоко внутри свои первобытные, зверские повадки. Его широкие ладони со всей дури сжали бледные бедра. Сжали так сильно, что Ниджику был уверен: уже завтра утром на его коже распустятся уродливые фиолетовые цветы синяков, в точности повторяющие форму этих грубых пальцев. Они будут напоминать о произошедшем еще долго и болезненно. Занка нахмурился, попытался возмутиться вслух такой грубости, но его гневную тираду перебили слишком быстро. Вонгар потянул одну из рук выше, уперся локтем в жесткий, ободранный голый матрас и запутался шаловливыми пальцами в светлых прядях, окончательно растрепывая то, что еще оставалось от идеальной укладки парня. Расхититель влажно мазнул языком по губам, мазнул куда-то в подбородок и тут же спустился ниже. Натянув блондинистые волосы назад, он заставил парня беззащитно запрокинуть голову и с силой впился острыми клыками прямо под кадык, сладко и жадно посасывая нежную кожу. Ниджику болезненно вскрикнул. Он предпринял слабую попытку лягнуться свободной ногой, но все усилия оказались тщетными: Вонгар лишь сильнее навалился сверху всем своим костлявым весом, гортанно посмеиваясь и хрипя на рваных выдохах прямо в беззащитную шею. Ниджику и сам бы охотно поверил, что всё происходящее сейчас между ними — какой-то дурной, абсурдный анекдот. Занка отчетливо видит, как Джаббер опускает свой затуманенный взгляд гораздо ниже. Он прекрасно, до малейшего нервного окончания чувствует, как влажная, слегка прохладная головка чужого члена, увенчанная стальным кольцом на самом кончике, несколько раз безуспешно проезжается меж его плотно прижатых бедер прежде, чем наконец нащупать нужный вход. Вонгар входит рвано, резко и неоправданно грубо, беспокоясь в этот момент, кажется, исключительно о собственном удовольствии. Ниджику предвидел это заранее, а потому и растягивал себя самостоятельно, запершись в ванной в самой, как ему казалось, унизительной и постыдной позе. Но сколько пальцев внутрь ни пихай, а к столь внушительным размерам — очевидно, в силу уникальной анатомической предрасположенности этого безумца, — всё равно до конца не подготовишься. Занка судорожно давится воздухом, издает позорный, задушенный всхлип и судорожно прикрывает одной рукой глаза, тяжело и прерывисто вбирая кислород носом. — Невменяемый... — прерывисто вздыхает Ниджику, оставляя тщетные попытки хоть немного расслабиться. Дикая смесь из разрывающей боли, постыдного желания обделаться прямо сейчас и непреодолимого стимула застрелиться мгновенно надавили на мозг тяжелым прессом. Серьёзно, в таком состоянии у него самого едва ли вообще стоял. — Ублюдок ты, Джаббер... Невменяемый ублюдок. — Вонгар же, судя по всему, наоборот ловил мощнейший приход. И не только от своей самодельной химической бурды, но и от этого зубодробительного ощущения, будто чужие узкие мышцы вот-вот должны были просто раздавить его член. Иначе эти закатанные к потолку глаза и медленно стекающую с приоткрытых губ слюну Ниджику чёрт его знает как еще мог объяснить. Сам он в это время продолжал буквально сжиматься в комок от невыносимого, давящего чувства внутри. Однако при первой же попытке расхитителя грубо зашевелиться в чужом теле, он смачно получает ладонью прямо по лицу. Хлёсткий, звонкий шлепок влечет за собой резкую вспышку боли и мелкие звёздочки по краям обзора. Эта пощечина на долю секунды приводит Джаббера в некое подобие трезвого сознания, а заодно возвращает ему понимание реальности происходящего. — Убью, сука... — кратко, хрипло и исключительно по делу цедит Ниджику, несмотря на свой загнанный, срывающийся голос. — Обещаешь? — вандал блаженно потирает место удара, которое весьма быстро приняло яркий розоватый оттенок. Он безумно прикусывает губу и с силой надавливает пальцем изнутри на собственную щеку, стараясь выжать из этой мимолетной боли абсолютный максимум. Занка в ответ лишь мычит что-то нечленораздельное. Он делает глубокий, очищающий вдох и медленно расслабляет мышцы таза настолько, насколько вообще позволяет их дикая ситуация. Переборов первый шок, блондин с большей благосклонностью принимает первый, пока еще пробный и осторожный толчок. Его тело слегка едет по жесткой поверхности матраса. Ниджику судорожно ловит ртом воздух и возвращает руки на подрагивающие плечи вандала, обвивая его шею в неком подобии объятий — скорее ради физической поддержки, дабы не сойти с ума от этих ощущений. Он горячо дышит во вспотевшую кожу расхитителя, мягко касаясь губами испуганно выступающей на шее венки, и слизывает соленую, противную каплю пота чуть выше. Вонгар утробно рычит, утыкаясь лбом в плечо лежащего под ним парня. Он делает еще несколько пробующих, медленных движений, отчаянно стараясь удерживать баланс и не выскользнуть из тесного, влажного нутра. Джаббер глубоко, до боли в легких втягивает носом воздух, вновь закатывая глаза. Сейчас Занка Ниджику был для него личной, самой сильной и чистой дурью. Допингом, мгновенно туманящим разум, дезориентирующим, опьяняющим до плывущей перед глазами картинки. Одержимость этим парнем вгоняла в глухую зависимость похлеще любого самого тяжелого и грязного наркотика в этом чертовом мире. Джабберу окончательно сносит крышу. Его плавит от гремучей смеси химических веществ, от убогой обстановки вокруг, но больше всего — от самого Занки. Он резко срывается на бешеный, рваный темп. Вонгар входит глубокими, жесткими толчками, заставляя парня под собой громко вскрикнуть — не то от болезненной переполненности, не то от неожиданности. Расхититель грубо тянет Ниджику ближе к себе и тут же со шлепком вжимается собственными бедрами в чужие ягодицы. Его пальцы отчаянно, слишком сильно впиваются в блондина чуть ниже рёбер, буквально сдирая верхний слой нежной кожи длинными ногтями. Хриплые просьбы вразумиться, намертво перемешанные с отчаянными полустонами, Вонгар попросту не слышит. В какой-то момент Ниджику начинает всерьез казаться, что бешенство этого психопата передаётся воздушно-капельным путем. Иначе он попросту не может объяснить, почему уже спустя пару минут сам начинает ловить от этой безумной долбежки извращенное наслаждение. Он стонет чуть тише, чем сам Джаббер, который сейчас даже не задумывается о каких-либо рамках приличия. Блондин абсолютно уверен: если кто-нибудь застукает их в таком постыдном положении, он без колебаний убьёт каждого, кто стал свидетелем этого позора, а после застрелится сам, любезно одолжив револьвер у Риё. А вот Джаббера чужое мнение ни капли не волнует. Он окончательно теряет последнюю осязаемую нить с реальностью, безвозвратно проваливаясь куда-то в самую глубь своего кошмарного наркотрипа. Вандал искренне жалеет лишь об одном: за тысячей невидимых орущих над ухом голосов он едва способен улавливать надрывающийся, сладкий голос блондина. Движения Вонгара становятся хаотичными и едва ли осознанными. Теперь они скорее механические, ведомые лишь первобытными рефлексами тела. Он наваливается на распластанного Ниджику всем своим костлявым весом, буквально вдавливая его в пружины матраса, отчего дышать обоим становится еще тяжелее. Ниджику видит яркие звезды перед глазами от накатывающей, удушающей смеси боли, дикого удовольствия и легкого кислородного голодания. Его собственный член, зажатый между двумя горячими телами, чувствительной головкой мажет о чужой торс с каждым новым, резким движением вандала. Ловя себя на мысли о стремительно приближающемся оргазме, Ниджику в этот момент не может понять лишь двух вещей: 1. Почему он все еще находится здесь, с Джаббером? 2. Будет ли это считаться позорным оргазмом без стимуляции? Но никаких ответов на вполне очевидные вопросы в его затуманенной голове так и не нашлось. С каждым новым, неприлично глубоким толчком из сознания вылетало все больше здравых мыслей, а пульсирующий жар внизу живота стягивался в тугой, невыносимый узел, кричаще напоминающий о себе. Сдержанные до этого стоны блондина стали чуть более громкими, но теперь они скорее напоминали отчаянные, беспомощные всхлипывания. Ниджику словно стоял на самом краю высокой скалы, хаотично размахивая руками в разные стороны и отчаянно стараясь удержать ускользающее равновесие. Он жадно хватал ртом воздух, судорожно вздрагивал, выгибался навстречу каждому движению. И в момент, когда тугая, сладкая судорога накрыла его с головой, парень все же рухнул в эту пропасть, окончательно теряя способность видеть или хотя бы здраво рассуждать о происходящем. А после — все поплыло, как в густом тумане. Одновременно с угасающим удовольствием он внезапно ощутил странное, колющее и неестественное чувство в теле. Поначалу Ниджику вовсе не понял, что произошло. Но стоило лишь почувствовать резкий металлический привкус на кончике языка, как его голубые глаза распахнулись. Шок мгновенно отогнал все мысли об экстазе на второй план. Вонгар нависал над ним: потный, растрепанный, с пугающей чернотой вместо зрачков и абсолютно нечитаемым выражением лица. Он тяжело, рвано дышал, шумно вбирая воздух ртом и чуть ли не высовывая язык наружу, словно самая настоящая, бешеная псина. Он смотрел. Смотрел жадно и завороженно на то, как десять его острых, покрытых тонким слоем смертоносных токсинов когтей со всей дури впились в бледную кожу чужого живота. На то, как их бритвенно-острые кончики с легкостью вспороли податливую брюшную полость, проходя насквозь и пуская горячие брызги алой крови во все стороны. — Т-...ты... — только и может беспомощно прохрипеть Ниджику, широко распахнув глаза от дикого шока и мгновенно подступающей паники.Да, они сражались друг с другом бесчисленное множество раз. Да, они наносили друг другу тяжелейшие травмы, порой едва сочетающиеся с жизнью. Но никогда и ни за что в жизни Ниджику не мог даже помыслить, что его... вот так... Он делает судорожную попытку отпихнуть от себя окончательно поехавшего расхитителя, слабо хватается за его запястья, в панике не понимая, что именно сейчас должен сделать. Вытащить эти чертовы когти из себя? В любом случае, из этого едва ли хоть что-то получается — пальцы не слушаются. Уже слишком поздно. Джаббер буквально стал его частью... — Эй... нет... я не хочу. Помогите... помогите кто-нибудь...! — Ниджику искренне уверен, что кричит во весь голос. Кричит, до боли срывая связки, да так громко, что его, вероятно, должно быть слышно даже там, в далеком Верхнем мире. Но на деле из груди вырывается лишь сдавленный, едва различимый хрип, и парень начинает задыхаться, захлебываясь собственной едкой, теплой кровью. И когда веки становятся невыносимо тяжелыми, а голова беспомощно падает обратно на жесткую подушку, последнее, что успевает увидеть Занка — это бездонные темные глаза своей безумной любви. Там, в самой глубине расширенных зрачков, пляшут дикие бесы, разгорается яростный огонь и гремят бесконечные взрывы. А затем тысячи голосов зовут его за собой. Зовут наконец сдаться и стать их неотъемлемой частью. Стать частью самого Джаббера.