Загадка под звёздным небом

Лето 2017 года в России нахлынуло разом, словно кто-то перевернул выключатель, из мгновенной прохлады мая в обволакивающий зной июня. Воздух сгустился, превратившись в душное, тяжёлое одеяло, которое окутывало городские улицы и раскидистые поля за его пределами. Солнце, казалось, решило вознаградить за все холодные месяцы, обрушивая на землю потоки обжигающего света. Рассветы наступали рано, окрашивая небо в нежные персиковые и золотые оттенки ещё до пяти утра, а закаты не спешили уступать ночи, растекаясь по горизонту багровыми и фиолетовыми мазками, когда часы уже переваливали за десять вечера. Дни были бесконечно длинными, наполненными стрекотом цикад, запахом нагретого асфальта и влажной земли после коротких, но яростных летних гроз, которые, впрочем, лишь ненадолго дарили облегчение, чтобы затем уступить место еще более липкой духоте. Именно в такой день, когда воздух дрожал над раскаленными крышами, а листва на деревьях лениво покачивалась в отсутствии ветра, шестнадцатилетний Жан Моро и его пятнадцатилетний друг детства Нил Джостен направлялись в летний лагерь «Эхо надежды». Идея поездки изначально казалась Жану чем-то вроде чуда, отблеском свободы в его дотошно расписанной жизни. Родители, всегда строгие, всегда требующие идеального поведения и безупречных отметок в школе, неожиданно поддались на уговоры и согласились на лагерь. Моро поначалу даже не поверил. Это было первое самостоятельное приключение, пусть и под присмотром, но всё же без их постоянного давления и контролирующего взгляда. Он предвкушал недели без бесконечных занятий по французскому и игре на фортепиано, без репетиторов по математике и истории, без унылых семейных ужинов, на которых каждое его слово взвешивалось и анализировалось. Возможно, здесь, вдали от их влияния, он сможет хотя бы на мгновение выдохнуть. Жан был высоким для своих шестнадцати, его худощавое, но жилистое телосложение скрывало под собой неожиданный рельеф пресса, который он старательно развивал на тренировках, чтобы соответствовать высоким стандартам родителей в физическом развитии. Его бледная кожа плохо переносила солнце, но под ней чувствовалась сила. Самой выразительной чертой были роскошные серые глаза, обычно холодные и отстраненные, обрамленные густыми чёрными кудрями, которые то и дело спадали на высокий лоб. Он был тихим и спокойным, словно стараясь не привлекать к себе внимания, но за этой маской покорности иногда прорывалась резкость, слова, способные ранить, которые он, казалось, выплевывал, когда чувствовал, что его загнали в угол. Это был его единственный способ сопротивления, его маленький бунт против мира, который требовал от него быть идеальным. Рядом с ним, словно яркая вспышка на фоне серых будней, был Нил Джостен. Рыжий, с глазами цвета летнего неба, Нил был на год младше Жана, но по энергии и импульсивности превосходил его в разы. Он был из тех, кто сначала говорит, а потом думает, чьи эмоции всегда написаны на лице. Они были полной противоположностью друг другу, познакомившись когда-то в песочнице и став с тех пор неразлучными. Жан, замкнутый и осторожный, находил в Ниле, вечно куда-то несущемся и фонтанирующем идеями, странное успокоение. Нил, в свою очередь, видел за маской отстраненности Жана ранимую душу и преданного друга. Их дружба была странным, но прочным союзом, скрепленным общими детскими воспоминаниями и неизменным чувством поддержки. Мать Нила, Мэри, была для него всем. Отца у Нила никогда не было – он ушёл ещё до его рождения, испугавшись ответственности. Мэри же приняла свою судьбу с достоинством и вырастила сына в любви и заботе. Их отношения были тёплыми, полными взаимопонимания и доверия. На прощанье, перед отправлением автобуса в лагерь, Мэри крепко обняла сына, прижимая его к себе. — Веселись, милый, но будь осторожен, – прошептала она, целуя его в макушку, и ее глаза светились нежностью. — Буду, мам. И ты не скучай, — Нил ответил ей с искренней улыбкой, его голос был полон предвкушения. Родители Жана, стоявшие чуть поодаль, попрощались со своим сыном совсем иначе. Ни объятий, ни теплых слов. Отец, высокий и подтянутый, с лицом, высеченным из камня, лишь слегка кивнул. Мать, элегантная и безупречная, холодно улыбнулась, поправив несуществующую складку на безукоризненной рубашке парня. — Веди себя достойно, Жан. Не позорь нашу семью, — её голос был низким и ровным, лишенным всяких эмоций, но каждое слово, словно ледяные иглы, проникало в сознание Жана. — И звони каждый вечер. Чтобы мы знали, что все в порядке. — Да, мама, — Моро ответил автоматически, его голос был безразличным, но внутри всё сжалось. Он чувствовал этот привычный ком в горле, тяжёлый груз ответственности, который давил на него с самого рождения. Они не ждали от него веселья или новых впечатлений. Они ждали от него дисциплины и соответствия их ожиданиям. Как только регистрация в отряде была закончена, родители, не проронив больше ни слова, повернулись и уехали на своем блестящем чёрном седане, оставив после себя лишь лёгкий шлейф дорогого парфюма и ощущение пустоты. С этого момента Жан ощутил, как тот тонкий лучик надежды, который он лелеял, начинает меркнуть, уступая место привычной серости. Лагерь, который должен был стать отдушиной, уже начинал казаться очередным контрольным пунктом на его жизненном пути. Лагерь «Эхо надежды» встретил их пыльной дорогой, ведущей к главному зданию, и запахом нагретой хвои, смешанным с лёгким ароматом свежей краски. Он не был похож на те глянцевые рекламные буклеты, которые родители Жана так тщательно изучали, прежде чем принять решение. Обстановка была… простой. Деревянные домики, выкрашенные в весёлые, но уже выцветшие на солнце цвета, теснились среди высоких сосен и берез. Повсюду сновали дети – младшие, сбившиеся в кучки, и старшие, уже с независимым видом осматривающие окрестности. Их смех и крики, поначалу казавшиеся Жану слишком громкими и пронзительными, постепенно слились в общий гул, от которого немного болела голова. Солнце здесь, среди деревьев, все равно проникало сквозь густую крону, бросая пятнистые тени на землю и заставляя воздух вибрировать от жары. Нил, казалось, тут же влился в атмосферу. Его глаза горели любопытством, он то и дело отпускал комментарии, указывая на что-то, что ему казалось интересным: — Смотри, Жан, там волейбольная площадка. А вон, кажется, озеро. Представляешь, как круто было бы поплавать? — Жан лишь коротко кивал, пропуская большинство его слов мимо ушей. Он ощущал себя чужим на этом празднике жизни, словно через его глаза мир видел себя в тусклых, приглушенных тонах. Яркие краски казались слишком кричащими, смех – навязчивым, а беззаботность других – наивной. Их определили в отряд под номером 2, для ребят в возрасте от 15 до 16 лет. И что удивительно, они с Нилом оказались в одной комнате. Отряд жил в отдельном деревянном домике – длинном, одноэтажном строении из оцилиндрованного бревна, которое выглядело довольно старомодно, но крепко. Внутри домика было шесть небольших комнат, расположенных по обе стороны узкого коридора, ведущего от входной двери. Пол скрипел под ногами, когда они прошли по нему, направляясь к своей. Дверь, выкрашенная в бледно-зелёный цвет, была немного обшарпана по краям. Жан открыл дверь, и они вошли. Комната была небольшой, рассчитанной на пятерых человек, и в данный момент казалась немного тесной. Воздух внутри был тяжелым, застоявшимся, пахнущим старым деревом, пылью и чем-то неуловимо сладким, возможно, от какого-то спрея для освежения воздуха, который не справлялся со своей задачей. Стены были обшиты светлой вагонкой, потемневшей от времени и покрытой кое-где пятнами, происхождение которых брюнет даже не хотел выяснять. Окно, выходившее на густые заросли кустарника, было приоткрыто, но приносило лишь слабую иллюзию свежести. В комнате стояли две двухъярусные кровати и одна односпальная, расположенные вдоль стен, оставляя лишь узкий проход посередине. Железные каркасы кроватей, выкрашенные в белый цвет, были слегка поцарапаны, а на матрасах уже лежало казенное белье – тонкие простыни и клетчатые пододеяльники, которые едва прикрывали серые подушки. У каждой кровати стояла маленькая тумбочка из светлого дерева, а в углу комнаты располагался небольшой шкаф, который, судя по его размерам, был рассчитан скорее на одного человека, чем на пятерых. Никаких изысков, никакой индивидуальности – просто функциональное пространство, созданное для временного пребывания. Для Жана это было ожидаемо, но все равно оставляло ощущение уныния. На одной из нижних кроватей уже сидел парень. Он был блондином с волнистыми, чуть спутанными волосами, которые падали на высокий лоб. Карие глаза, большие и выразительные, тут же уставились на вошедших. Он выглядел дружелюбно, словно само воплощение солнечного летнего дня, что резко контрастировало с серым настроением Моро. Увидев их, парень тут же вскочил, на его лице расцвела широкая, искренняя улыбка. — Привет! О, вы, наверное, из нашей комнаты? Я Джереми, — он протянул руку сначала Нилу, а потом Жану, его ладонь была тёплой и чуть влажной. Он говорил быстро, с легким энтузиазмом, от которого Жану стало немного не по себе. Рыжий тут же откликнулся, его лицо просияло. — Привет, Джереми! Я Нил, а это Жан, — он пожал руку Джереми с такой силой, словно они были старыми приятелями. Жан лишь слегка кивнул, его рукопожатие было коротким и формальным. Он не любил излишнюю фамильярность, особенно от незнакомых людей. Его родители всегда учили его соблюдать дистанцию, быть вежливым, но не слишком откровенным. — Жан Моро, — произнёс он, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально. — Очень приятно! – блондин, казалось, не заметил или проигнорировал сдержанность Жана. — Я тут уже минут пятнадцать, мне повезло, я первый приехал. Лагерь, кажется, огромный. Я видел озеро по дороге, представляете? И там, кажется, есть что-то типа спортплощадки! Мы могли бы играть в футбол или волейбол! — его глаза горели от возбуждения, и он жестикулировал, словно пытаясь нарисовать картину своих впечатлений в воздухе. Он был одет в светлые шорты и яркую футболку, которые только подчеркивали его беззаботный вид. Нил тут же подхватил: — Ого, спортплощадка? Классно! А озеро прямо здесь? Мы должны сходить туда завтра же! — Я тоже так думаю! – Джереми рассмеялся, его смех был лёгким и звонким. — Я уже успел оглядеться немного. Тут, кажется, есть какая-то общая комната для отряда, и даже небольшой клуб, где можно играть в настольные игры. А вы из какого города? — Я из Воронежа, – быстро ответил рыжий. Брюнет вздохнул про себя. Воронеж. Как будто это имеет хоть какое-то значение. В его внутреннем мире все города были одинаково серыми, если не брать в расчет роскошные европейские столицы, где его родители заключали свои сделки. — Мы… из разных городов, — уклончиво сказал Жан. Врёт, конечно. Они оба жили в одном городе, но его родители настаивали на некоторой «приватности», когда дело касалось их личной информации. Не дай бог, чтобы кто-то из «обычных» людей узнал слишком много. — Понятно, – Джереми кивнул, но без всякого любопытства. Он был слишком сосредоточен на своей радости. — Нам нужно занять кровати. Я уже занял нижнюю у окна. Там так хорошо, можно смотреть, как солнце встает. Жан бросил взгляд на кровать у окна. Ему всегда нравилось просыпаться с первыми лучами солнца, но он знал, что его выбор был ограничен. Верхние койки были неудобны, нижние могли быть пыльными. Для него не было идеального места. Он решил, что займет верхнюю койку на двухъярусной кровати, подальше от окна и от Джереми. Ему нужен был хотя бы какой-то уголок, где он мог бы почувствовать себя немного уединенно. Нил, не задумываясь, подошёл к двухъярусной кровати, сев на нижнюю. — Я тогда возьму эту. Джереми радостно хлопнул в ладоши. — Отлично! Мы будем соседями по кроватям! А ты, Жан? — Верхнюю, — коротко ответил Жан, указывая на ту, что была над Нилом. Он чувствовал, как усталость от дороги, от бесконечных инструкций родителей, от всей этой навязанной ему жизни наваливается на него. Джереми посмотрел на него с лёгким недоумением, но тут же улыбнулся снова. — Хорошо. Тогда мы втроем будем тут. Интересно, кто ещё двое приедут? Пока Нил с Джереми уже что-то обсуждали, активно жестикулируя, Жан подошёл к своей кровати. Она скрипнула под его весом, когда он попытался закинуть рюкзак наверх. Матрас был тонким, покрытым тусклым полосатым одеялом, которое явно видело лучшие времена. На наволочке подушки виднелось небольшое пятно, которое он постарался не замечать. Он открыл свой рюкзак, достал сменную одежду и аккуратно сложил её на тумбочку. Родители всегда учили его порядку, даже если все вокруг него было хаотично и не соответствовало их стандартам. Для них каждая вещь должна была быть на своем месте, каждый предмет – функциональным. Никаких излишеств, никакой грязи. И это правило он усвоил назубок. Он чувствовал, как липкий пот стекает по его спине, а волосы неприятно прилипают к шее. Но он не мог позволить себе расслабиться. Здесь, в этом лагере, он всё ещё был под невидимым надзором. Каждый его поступок, каждое слово могли быть расценены как «недостойные». Даже если его родители были за сотни километров, их взгляд, их ожидания были встроены в его сознание, словно невидимый чип. Он был их проектом, их произведением искусства, и любой дефект был недопустим. Нил и Джереми продолжали болтать, смеяться, их голоса сливались в один поток. Жан слушал их вполуха. Он слышал, как рыжий рассказывает о своей школе, о своих любимых предметах, о планах на летние каникулы. Блондин отвечал ему с таким же энтузиазмом, делясь своими историями. Они были такими открытыми, такими искренними. А Жан? Он был заперт в своей собственной клетке, выкованной из ожиданий и страхов. Страхов не оправдать, не соответствовать, не быть идеальным. В его мире не было места для такой беззаботной радости, для такого лёгкого общения. Ему всегда приходилось тщательно обдумывать каждое слово, каждый жест, чтобы не сделать ошибку, не дать повода для осуждения. Воздух в комнате стал ещё тяжелее, наполненный предчувствием надвигающейся ночи, которая, для Жана, всегда была временем для размышлений, для подведения итогов дня, для оценки своих ошибок. Он медленно вытащил из рюкзака небольшую книгу в кожаном переплете – учебник по истории искусств. Это было одно из немногих его увлечений, которые его родители одобряли. Красота и гармония, порядок и симметрия – это было то, что он находил в искусстве, то, что так отличалось от хаоса его собственной жизни. Он открыл её на случайной странице, вглядываясь в репродукцию какой-то классической скульптуры. Холодный мрамор, чёткие линии, идеальные пропорции. Именно таким он должен был быть. Таким, каким его хотели видеть. В лагере день только начинался для других, но для Жана он уже казался долгим и монотонным. Он знал, что впереди его ждут недели, наполненные шумными играми, неизбежным общением и постоянным давлением – давлением быть не собой, а тем, кем его хотят видеть. И хотя Нил был рядом, его присутствие, казалось, лишь подчеркивало эту разницу, этот глубокий разрыв между их мирами. Жан прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Впереди был лагерь. Впереди была новая порция «жизни», которую ему предстояло прожить, следуя чужим правилам. А пока… пока ему оставалось лишь смотреть, как солнце окончательно исчезает за горизонтом, унося с собой последние отблески надежды. Мысли Жана, медленные, как тягучая смола, и тяжёлые, как свинец, текли по привычному руслу тревоги, окрашивая все вокруг в оттенки серого. Он почти не замечал Джостена, который уже вовсю болтал с Ноксом, их голоса сливались в неразборчивый, но жизнерадостный гул. Окружающая действительность казалась ему размытой плёнкой, сквозь которую проступали лишь контуры его собственных страхов. И вдруг, сквозь этот густой туман, донесся резкий, пронзительный скрип – дверь снова открылась. Этот звук был похож на скрежет несмазанных петель в его собственной душе. Моро инстинктивно вздрогнул, его бледная кожа покрылась мурашками, хотя в комнате по-прежнему стояла духота. Он поднял глаза. На пороге стояли еще двое. Новые лица. Новые потенциальные угрозы. Один из них, с первого взгляда, подтвердил самые худшие опасения Жана. Он был крупнее остальных, с широкими плечами и несколько небрежной позой. На нем был спортивный костюм, который Жан безошибочно узнал – три полоски на рукавах, характерный крой, который в 2017 году в России ассоциировался у него с определенным, не самым приятным типом людей. Гопник. Это слово, холодное и презрительное, тут же сформировалось в его голове. Его выражение лица было таким же неприветливым, как и его одежда – скучающий взгляд, чуть опущенные уголки губ, легкая надменность. Сет, как он, должно быть, представится. Жан уже заранее знал, что этот парень не будет ему нравиться. И он, вероятно, не будет нравиться Сету. Такие люди, как Гордон, всегда находили повод для агрессии, для насмешек, для того, чтобы показать свою власть. Он уже видел, как Сет, возможно, толкнет его в коридоре, или скажет что-нибудь унизительное, глядя прямо ему в глаза. Его родители научили его, что подобные индивиды – отбросы общества, с которыми не стоит иметь ничего общего, иначе их грязь прилипнет и к тебе. Второй парень рядом с Сетом выглядел совершенно иначе. Он был выше, но не так грузен, его фигура казалась более спортивной. На нём были лёгкие, летние шорты и футболка с каким-то веселым принтом, подчеркивающие его беззаботный вид. Его волосы были темными, а глаза светились чем-то вроде… добродушия. Он улыбался, когда вошёл, и эта улыбка казалась искренней, что удивило Жана. Мэтт Бойд. Он выглядел дружелюбно, даже слишком дружелюбно. И это было почти так же тревожно для Жана, как и откровенная враждебность Сета. Фальшивая приветливость всегда была хуже открытой злобы, потому что под ней мог скрываться удар, который Жан не ожидал. Его родители часто говорили о «лицемерии общества», о «фальшивых улыбках», за которыми скрываются зависть и желание навредить. Жан верил им. — О, ещё двое! — воскликнул Джереми, его голос был полон неподдельного восторга. Он тут же вскочил с кровати, словно его кто-то подбросил. — Привет! Я Джереми! Вы из нашей комнаты, да? Он протянул руки новым прибывшим, его улыбка была такой широкой, что, казалось, вот-вот лопнет. Сет лишь лениво пожал протянутую руку, его взгляд скользнул по Джереми, потом по Нилу, и задержался на Жане. В этом взгляде не было ничего хорошего. Он был оценивающим, отстраненным, словно Сет взвешивал его, определяя его место в своей невидимой иерархии. И Жан знал, что он, скорее всего, оказался на самом дне. Его бледность, его худоба, его тихий нрав – все это было признаком слабости в глазах таких, как Гордон. Мэтт, напротив, дружелюбно улыбнулся и крепко пожал руку Джереми. — Я Мэтт, а это Сет. Да, мы, кажется, соседи, — его голос был низким и приятным, без той излишней энергии, которая присуща Джереми, но с теплотой, которая, по идее, должна была бы успокоить. Но для Жана это лишь усиливало тревогу. Приятный голос, открытая улыбка – все это могло быть маской. Мысли Жана завертелись в бешеном водовороте. А что, если они его не примут? Эта мысль была как ледяной укол прямо в сердце. Не примут. Изобьют. Скажут, что он недостоин жить с ними. В одной комнате. В его голове уже рисовались картины: насмешки, толчки, возможно, даже физическое насилие, от которого он не сможет защититься. Он был высоким, но не сильным в драках. Его родители строго запрещали ему ввязываться в любые конфликты, потому что «порядочные люди не опускаются до такого». Но как быть, если тебя втягивают помимо твоей воли? Он не мог опозорить их, ответив насилием. Но и смириться с унижением было бы ужасно. Его учили быть выше этого, но сейчас, глядя на Гордона, Моро чувствовал себя ничтожным. Его дыхание стало прерывистым, сердце забилось где-то в горле, а легкие, казалось, сжались, не давая набрать воздуха. Он опустил взгляд на свои руки, сжатые в кулаки, пытаясь сосредоточиться на том, как костяшки побелели. Земля под ногами казалась зыбкой, а стены комнаты – давящими. Это был тот самый момент, когда мир сужался до одной единственной точки – его собственной беспомощности и страха. Вдруг он почувствовал лёгкое прикосновение. Нежный, но настойчивый толчок в бедро. Он вздрогнул, поднял голову и встретился взглядом с Нилом. Рыжий, который сидел рядом с ним на его месте, на кровати, и дотронулся до него локтем, насколько мог дотянуться, не привлекая лишнего внимания. В его голубых глазах не было ни удивления, ни осуждения, только глубокое понимание. Нил знал. Он всегда знал. Он видел эти приступы паники, эту невидимую стену, которую Жан возводил вокруг себя, когда тревога брала верх. Во взгляде Абрама был немой вопрос: «Все в порядке?» Он не произнес ни слова, но Моро прочитал это в его глазах, в легком наклоне головы, в едва заметном, обеспокоенном выражении его лица. Жан не смог соврать. Он никогда не мог врать Нилу. Не мог. Слова застревали в горле, а язык казался приклеенным к нёбу. Единственное, что он смог сделать – это почти незаметно, еле уловимо для постороннего глаза, мотнуть головой. Нет. Не в порядке. Он не мог сформулировать, что именно не в порядке, но Нил, казалось, всё понял без слов. Джостен мгновенно повернулся к вновь прибывшим. Его движения были плавными, но решительными. Он не был таким жизнерадостным и экспрессивным, как Джереми, но его спокойствие и уверенность были не менее эффективны. — Это Жан, — сказал Нил, его голос был ровным, без излишнего энтузиазма, но с такой твердостью, что это звучало как предупреждение. Он не добавил никаких деталей, не стал расписывать брюнета, как обычно делают в таких ситуациях. Просто «это Жан». Как будто этого было достаточно. И для Нила это действительно было достаточно. Джереми, к счастью, перехватил инициативу, не дав повиснуть неловкой паузе. — Мы тут уже немного освоились. Комната, конечно, не дворец, но зато своя! Вы уже успели посмотреть, где что? Мэтт рассмеялся. — Пока нет, только до сюда дошли. Ну что, Сет, где будем располагаться? Пока Сет, с вечно недовольным видом, осматривал оставшиеся кровати, а Мэтт начал что-то обсуждать с Джереми, Нил снова слегка подтолкнул Жана. На этот раз это был успокаивающий жест, обещание поддержки. Парень, благодаря этому, почувствовал, как напряжение в его груди немного отпускает, позволяя ему сделать более глубокий вдох. Нил был его единственной точкой опоры в этом вечно штормящем море чужих ожиданий и собственных страхов. Наконец, Сет выбрал одну из нижних коек, ближайшую к двери, словно стремясь к максимально быстрому выходу из этой обстановки. Мэтт, улыбнувшись, занял оставшуюся верхнюю койку над Гордоном. Комната теперь казалась еще теснее, наполненная запахами новых людей – дезодорантов, пота, какой-то непривычной одежды. Началась рутина распаковки. Каждый приступил к обустройству своего маленького пространства. В углу комнаты стоял небольшой шкаф, разделенный на несколько полок. Жан подошёл к нему, его сердцебиение всё ещё было учащенным, но уже не таким хаотичным. Его рост, который часто был для него источником неудобств, например, когда приходилось нагибаться, чтобы поговорить с родителями, или когда он чувствовал себя слишком заметным. На этот раз оказался преимуществом. Ему досталась одна из самых высоких полок. Он легко дотянулся до неё, аккуратно складывая свои вещи – идеально выглаженные футболки, аккуратно свернутые шорты, полотенца, словно только что из магазина. Каждая вещь была уложена с педантичностью, граничащей с обсессией. Это был его способ навести порядок в хаосе, создать хоть какую-то зону контроля в своей жизни. Родители всегда хвалили его за эту аккуратность, называя её «признаком хорошего воспитания» и «дисциплинированности». Для Жана это было скорее проявлением внутренней необходимости. Нил, в свою очередь, был значительно ниже Жана, и ему досталась самая низкая полка в шкафу. Он слегка присел, чтобы дотянуться до неё, его рыжие волосы разметались. Он не был таким педантичным, как Жан, его вещи были сложены более небрежно, но все же без откровенного беспорядка. Джереми, увидев это, тут же рассмеялся. Его смех был добродушным, без тени ехидства. — Ха! Нил, ты прям мини-Нил рядом со шкафом! Полка, видимо, специально для тебя! Нил, к удивлению Жана, не обиделся. На его лице расцвела легкая улыбка. — Да, похоже на то. Я всегда был самым низким среди друзей. Он даже слегка пожал плечами, как будто это было что-то само собой разумеющееся и совершенно не беспокоящее его. Действительно, среди всех соседей по комнате он был самым низким. Для Жана это было очередным напоминанием о его собственной неполноценности – он был слишком высоким, слишком бледным, слишком… каким-то не таким. Рыжий же, казалось, принимал себя таким, какой он есть, без лишних рефлексий. Как только Жан закончил с вещами, он почувствовал легкое головокружение. Ему не хотелось снова карабкаться на свою верхнюю койку, тем более что ему предстояло еще спуститься оттуда. Нил, который, кажется, уловил его состояние или просто предвидел его нежелание лазать, ещё раньше, когда они только заходили в комнату, предложил: — Можешь сидеть у меня на кровати, пока мы все не разложимся. Чтобы туда-сюда не бегать. Это было ещё одно из тех маленьких проявлений заботы Нила, которые всегда находили отклик в Жане. Он ценил это. Он всегда ценил то, что Нил понимал его без слов. Моро опустился на край кровати Джостена. Матрас был немного мягче, чем его собственный, и от него пахло чем-то свежим, возможно, каким-то средством для стирки. Он прислонился спиной к деревянному изголовью, наблюдая за остальными. Мэтт и Сет тоже закончили с вещами. Гордон просто бросил свой рюкзак на пол и, кажется, даже не стал утруждать себя складыванием одежды, что вызвало легкое неодобрение у Жана. Мэтт же аккуратно расставил свои вещи, хотя и не с такой маниакальной точностью, как Моро. Как только все закончили, они начали рассаживаться. Нил и Жан сидели вместе на нижней койке рыжего, занимая её по обе стороны. Нокс удобно устроился на своей кровати у окна, а Гордон, скрестив руки на груди, откинулся на своей койке, его взгляд по-прежнему был скучающим. Бойд сидел на краю своей верхней койки, свесив ноги вниз. Комната наполнилась непривычным шумом – не просто голосами, а смесью шорохов, скрипов кроватей, легкого перезвона каких-то предметов. Но этот шум был другим, не таким навязчивым, как тот, что был снаружи. Он был… человеческим. — Ну что, ребята, откуда вы? — начал Мэтт, его голос был приятным и располагающим. Сет, не дожидаясь, ответил: — Из Нижнего. Только мы с Мэттом. — Ага, мы с одного двора, — добавил Мэтт, улыбаясь. Давно дружим. — Круто! – воскликнул Джереми. — Я из Рязани. Нил повернулся к ним. — Я из Воронежа. Жан тоже. Он специально акцентировал это, словно отменяя прошлый уклончивый ответ Жана. Парень был благодарен ему за это. Ему не хотелось начинать знакомство с какой-то мелкой ложью, пусть и навязанной родителями. — А, понятно. Воронеж. Слышал, там красиво,– сказал Гордон. — А вы чем увлекаетесь? Я вот обожаю футбол, и плавать очень люблю. — спросил Нокс. — Я тоже люблю плавать, — отозвался Мэтт. — И на велике кататься. Вообще, спорт – это моё всё. Сет хмыкнул. « — А я компьютерные игры люблю. И музыку слушать. Его тон был пренебрежительным, словно он говорил о чем-то банальном, но Жан отметил, что он всё же участвовал в разговоре. Нил начал рассказывать о своих интересах. Он говорил о беге, о том, как любит исследовать новые места, о книгах, которые ему нравятся. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась искренняя увлеченность. Жан слушал его, немного расслабившись. Рядом с Джостеном он всегда чувствовал себя немного спокойнее, словно часть его тревоги рассеивалась. Потом Джереми рассказывал о своих увлечениях – настольные игры, походы, летние фестивали. Он был полон энтузиазма, и его энергия, кажется, заражала всех, кроме, возможно, Сета. Диалог перескакивал с темы на тему — школа, любимые фильмы, планы на будущее, первые впечатления от лагеря. Это был обычный разговор подростков, наполненный юношеским максимализмом, легким хвастовством, общими интересами и немного неуклюжими попытками найти точки соприкосновения. Для Моро это было одновременно утомительно и странно ново. Он никогда не участвовал в таких разговорах. Его общение с ровесниками всегда было регламентировано, ограничено темами учебы или формальными мероприятиями. Родители не одобряли «пустых разговоров», считая их пустой тратой времени. Он слушал, как Мэтт рассказывает о своих любимых блогерах, как Джереми делится забавными историями из своей школы, как Нил с лёгкой улыбкой вспоминает какую-то детскую шалость. Они все были такими разными, но при этом находили общий язык, обменивались шутками, смеялись. Этот смех не был таким громким и пронзительным, как тот, что он слышал по дороге. Это был более мягкий, дружелюбный смех. В какой-то момент, когда наступила небольшая пауза, Жан почувствовал легкий толчок от Нила. Это был немой призыв – «скажи что-нибудь». Жан глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Он не знал, о чем говорить, что будет интересно этим людям. Его мир был слишком далек от их. Он не играл в футбол, не смотрел блогеров, не участвовал в фестивалях. Его жизнь была наполнена другими вещами – искусством, книгами, изучением языков, тренировками, которые были скорее обязанностью, чем удовольствием. — Я… я люблю читать,— наконец выдавил он, его голос был немного хриплым, он не привык говорить так много. — Исторические книги, про искусство. Он ожидал, что его перебьют, как это часто бывало. Что кто-то скажет, что это скучно, или что он слишком заумный. Он уже был готов к этому, его тело напряглось в ожидании удара. Но никто не перебил его. Все, даже Сет, посмотрели на него, словно выжидая продолжения. Джереми слегка кивнул. Мэтт выглядел заинтересованным. А Нил… Нил просто смотрел на него с легкой, поддерживающей улыбкой. — Ого, про искусство? Это интересно — первым отреагировал Джереми. — Я вот не очень в этом разбираюсь, но видел красивые картины в музеях. Тебе нравится такое? Жан был ошарашен. Он ожидал всего, кроме такой реакции. Его не перебили. Его выслушали. И даже задали уточняющий вопрос. Впервые. Впервые за всю его жизнь. — Да, — Моро почувствовал, как что-то внутри него чуть-чуть оттаивает. Это было незнакомое, но удивительно приятное ощущение. — Мне нравится. Особенно архитектура. Как строили раньше, как продумывали каждую деталь… Это… это красиво. Он говорил медленно, подбирая слова, но каждое слово, кажется, обретало вес. Мэтт задумчиво произнёс: — Ну да, старые здания часто выглядят круче, чем современные коробки. В них есть какая-то история. Даже Сет, к удивлению Жана, кивнул, хотя и не произнес ни слова. Это был маленький, почти незаметный момент, но для Жана он стал целой эпохой. Его выслушали. Его не осудили. Его слова имели значение. Это было так непривычно, так неожиданно. Он почувствовал легкий, почти невидимый укол тепла, который распространился по его груди. Он был рад. По-настоящему, искренне рад. Это было то маленькое, крошечное зернышко надежды, которое он лелеял, отправляясь в лагерь. И оно, кажется, проклюнулось. Наконец-то. Разговор продолжился, но Жан уже не чувствовал себя таким отстраненным. Он слушал, как ребята продолжают болтать о своих увлечениях, о смешных случаях, о том, что они хотели бы попробовать в лагере. Теперь он не просто слушал – он слышал их. Он различал интонации, улавливал оттенки эмоций. И каждый раз, когда кто-то из них смеялся, Жан чувствовал, как этот смех нежно касается его души, не раня, а даря легкое, почти неуловимое тепло.