DJAGER

Сознание возвращалось медленно и неохотно. Всё это время я бредила, увязая в липкой ностальгии по прошлому. Прохладный ветерок и хлопья снега, чудившиеся в беспамятстве, оказались лишь иллюзией, вызванной мощными потоками инфразвука и выступившим на лице холодным потом. Но видение окончательно развеялось, и я очнулась. Меня сильно мутило, тело била крупная дрожь. Пальцы до побелевших костяшек судорожно впились в края табурета. Поднялась высокая температура, рот иссушила невыносимая жажда, дыхание сбилось. Казалось, глухие стены камеры медленно сжимаются, а темнота вокруг таит в себе осязаемую опасность. В этом кошмаре только жесткое сиденье под согнутыми ногами оставалось моим единственным спасательным кругом. Я полностью потеряла счет времени. Блеклого свечения лампы катастрофически не хватало — в полумраке едва угадывался силуэт собственных ладоней. Я сидела, низко опустив голову и крепко обхватив руками прижатые к груди колени. Поза была крайне неудобной: легкие сдавило, дышать становилось всё труднее, но именно это неестественное положение парадоксальным образом приносило мысленное успокоение. Легкое удушье дарило резкий вброс адреналина, заставляя мозг цепляться за реальность. Некоторое время спустя меня накрыло новое осознание, от которого кровь стыла в жилах: я оглохла. Наступившая абсолютная тишина парализовала страхом. Я поняла это, когда попыталась сменить позу, но не услышала привычного шуршания одежды и скрипа дерева. В панике я закричала, срывая связки: — Хельвед! Это имя — первое, что вспыхнуло в затуманенном разуме. В глубине души я всё еще по-детски надеялась на волшебное спасение, но реальность оставалась глуха и жестока. — Мама, папа… Кто-нибудь! Помогите! Я не слышала собственного голоса. Виски и уши сдавило колоссальным давлением, голова налилась свинцовой тяжестью, словно меня швырнули под толщу воды на огромную глубину. Я точно знала, что говорю, ведь мои губы двигались, а челюсть послушно открывалась, но совершенно не осознавала, с какой громкостью и интонацией произношу слова. Я была заперта в беззвучном вакууме, где фразы формировались лишь внутри черепной коробки, и именно это угасающее подсознание оставалось моей последней нитью к рассудку. Я сидела, уткнувшись лицом в колени, и остро ощущала себя ничтожной, беспомощной куклой. Всю сознательную жизнь меня держали взаперти. Родители искусно создавали видимость того, что я свободна и принадлежу самой себе, но на самом деле это было лишь красивым синонимом вынужденного одиночества. Я росла в золотой клетке. Отец с матерью искренне не понимали моих жалоб и меланхолии, ведь у нас был роскошный дом, и я имела всё, что только могла пожелать, по крайней мере, в материальном плане. Но в этом и крылся мой личный ад. Меня окружали исключительно неодушевленные, холодные предметы. Мне катастрофически не хватало живого человеческого общения, я медленно разучивалась испытывать искренние эмоции, а позже некоторые важные качества личности и вовсе атрофировались за ненадобностью… Я так неистово молила небо, чтобы этот затянувшийся затворнический кошмар закончился! Мечтала оказаться среди сверстников, завести настоящих друзей, обрести первую любовь… И вот итог: я действительно заперта здесь, среди одногодок, как и хотела. Я даже успела познакомиться с Бети. Но какой, боже, какой чудовищной ценой… Приподняв тяжелую голову, я принялась всматриваться в густую темень. Холодный пот ледяными дорожками скатывался по спине и груди. Соображать становилось всё труднее, мысли путались и рассыпались на бессвязные фрагменты, а грудную клетку вновь тисками сдавил липкий ужас. Вдруг в беззвучном пространстве комнаты раздался отчетливый, резкий звук. «Я… Я снова слышу?!» Шум повторялся с пугающей, размеренной очередностью. Он до боли напоминал скрежет острых когтей по бетону — отвратительный, скребущий и совершенно нереальный для этого стерильного места. Глаза, давно привыкшие к полумраку, судорожно искали источник шороха. Я медленно опустила взгляд вниз и оцепенела… Прямо у моих ног находилось странное существо, сплошь покрытое грязной, свалявшейся шерстью. Размерами оно едва достигало десятилетнего ребенка. Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, тварь зашевелилась и сквозь прорехи в густом меху приоткрыла подобие глаз. Они были огромными, величиной с чайное блюдце, и зловеще светились в темноте тусклым фосфорическим светом. Эти бельма напоминали зрачки абсолютно слепого человека, затянутые плотной, мертвенно-белой пленкой. Сердце пустилось в безумный галоп, готовое пробить ребра. Мозг отказывался понимать, что происходит, конечности онемели. Я могла лишь завороженно смотреть на этот кошмар. Путей к отступлению не было: весь пол вокруг табурета по-прежнему находился под смертельно опасным высоким напряжением, вот только эту тварь электрические разряды почему-то совершенно не трогали. Из-за отсутствия зрачков было невозможно разобрать, куда именно направлен её мертвый взор, но шестое чувство подсказывало — она смотрит прямо мне в душу. Некоторое время чудовище не шевелилось, продолжая гипнотизировать меня своими жуткими блюдцами. Странно, но даже в кромешной тьме я отчетливо видела контуры его уродливого тела, словно от шерсти исходила слабая, едва уловимая неоновая аура, подсвечивающая силуэт. Оно не уходило, но и не делало попыток приблизиться. Постепенно, поддавшись этому оцепенению, я даже начала немного успокаиваться, и сковывающий страх уступил место больному профессиональному любопытству таксидермиста. Однако с каждой минутой удерживать фокус внимания становилось невыносимо трудно. Сказались дикая усталость, стресс и многочасовая бессонница. В какой-то момент веки отяжелели, и я ненадолго прикрыла глаза. А открыла их вновь только от резкой, пронизывающей боли. Тварь была вплотную. Она яростно полосовала мои обнаженные ноги. Из-под густого подшерстка высунулись скрытые до этого момента маленькие, сморщенные ручки с четырьмя суставчатыми пальцами, увенчанными острыми загнутыми лезвиями. Я истошно, до хрипа закричала, но в ушах по-прежнему царила мертвая тишина — я снова не услышала себя. Чего нельзя было сказать об этом выродке. Совершенно не реагируя на мои крики и попытки отпихнуть его, существо лишь уродливо оскалилось. Шерсть на его продолговатом, вытянутом черепе плавно разошлась в стороны, точно театральные кулисы, обнажая пасть. Его зубы не имели ничего общего с челюстями известных науке хищников: это были идеально ровные, часто посаженные и остро выточенные треугольники из пожелтевшей кости. Зловещая, безумная улыбка растянулась во всю ширину морды, делая его похожим на инфернального Чеширского кота. Напоследок одарив меня этим оскалом, монстр резко отдернул лапы и с оглушительным, тяжелым грохотом бросился под табурет. Мне показалось, что намертво прикрученные к полу металлические ножки ходили ходуном под весом этого создания, невзирая на то, что сверху сидела я. И всё стихло. Вновь воцарился беззвучный покой. Пересилив тошнотворный страх, я низко согнулась, рискуя потерять равновесие, и заглянула под сиденье. Там было пусто. Я лихорадочно осмотрела каждый угол тесной камеры в поисках малейшего движения, но обстановка оставалась неподвижной и мертвой. Я пребывала в полном замешательстве, не понимая, что это было — изощренная галлюцинация воспаленного ума или осязаемая реальность. Приняв исходное положение, я надолго погрузилась в тяжелые думы. Нижняя губа мелко подрагивала, зрачки расширились от выброса гормонов. Я принялась судорожно переплетать забинтованные пальцы, намеренно надавливая на свежие ожоги. Острая, пульсирующая боль от этих прикосновений парадоксальным образом возвращала мне рассудок, даря спасительное чувство реальности. Я не находила логических объяснений происходящему. Включилась защитная стадия отрицания, которая заставила мой мозг поверить в самые худшие теории: что я нахожусь не просто в каком-то фильтрационном лагере, а в секретной экспериментальной лаборатории, в чьих застенках и появилось на свет это генетическое чудовище. Но интуиция подсказывала — что-то в этих рассуждениях в корне неверно… Между тем темнота вокруг продолжала стремительно сгущаться. Поначалу мне почудилось, что лампа под потолком просто барахлит, но реальность оказалась хуже — источник света с равными интервалами неумолимо терял свою мощность, погружая комнату в кромешный мрак. К горлу подступил удушливый, леденящий комок. Начиналась паническая атака. Я слишком хорошо помнила свой первый раз. Это случилось дома, глубокой ночью. Я допоздна читала книгу втайне от бдительных родителей — точнее, уже перелистывала последние страницы. Роман был в жанре суровой антиутопии, но финал оказался нетривиальным, оборванным на полуслове, словно требующим обязательного продолжения и раскрытия покалеченных судеб героев. Когда я закрыла переплет и собралась лечь спать, в густой темноте спальни, под влиянием роящихся в голове тревожных мыслей, меня внезапно настиг первобытный ужас. Он ворвался в сознание так стремительно и мощно, что я не успела выставить ментальный щит. Легкие сковало, я начала задыхаться, из глаз непроизвольно хлынули горячие слезы. Ломая ногти, я распахнула окно и долго сидела на подоконнике, жадно глотая прохладный ночной воздух, мочила кусок ткани ледяной водой и исступленно протирала лицо. В тот миг мне искренне казалось, что я умираю. Было невыносимо страшно. Поняв, что удушье не проходит, я принялась наощупь пробираться на кухню, где в одном из верхних шкафов пряталась семейная аптечка. В обычной жизни я всеми силами избегала приема любых медикаментов, свято веря, что молодой организм и сильный иммунитет обязаны самостоятельно справляться с любым недугом. Я не пила банальное обезболивающее, а уж тем более психотропные или успокоительные средства, но сейчас шла именно за ними. Холодный свет луны блекло освещал мой путь. Я бесшумно раздвинула тяжелые шторы на кухне. Заветный шкафчик примыкал к боковой стене прямо возле оконного проема. Лекарств внутри оказалось огромное количество: блистеры и коробки были разбросаны в хаотичном беспорядке, и скудного лунного сияния явно не хватало, чтобы разобрать мелкий шрифт показаний к применению или названий на упаковках. Стойко вынося эту внутреннюю агонию, я перерыла полки и отправилась к другому стеллажу, где хранился маленький ручной фонарик. Но удача отвернулась от меня: батарейки внутри почти полностью разрядились, и прибор светил тускло, с постоянными перебоями. Кое-как мне удалось идентифицировать два блистера с известными названиями сильных седативных средств. Однако профессиональная дотошность побудила меня досконально изучить аннотацию, и единственное, что я в панике не смогла разобрать в мерцающих лучах — это точную дозировку. Боясь сделать себе только хуже и вызвать опасную передозировку, я дрожащими руками извлекла и выпила всего одну капсулу. Мне никогда в жизни не было так плохо. Я едва сумела проглотить несчастную таблетку из-за вставшего поперек горла спасительного кома. Тот приступ длился долгие, мучительные тридцать минут. Всё это время я действовала в абсолютном одиночестве, отчаянно стараясь не разбудить родителей и не показаться слабой. Так прошла моя первая паническая атака. На моей памяти за всю жизнь я пережила всего две такие вспышки. Сейчас, в этой проклятой камере, неумолимо начиналась третья. Симптомы были идентичными, страхи — такими же глубокими, но привыкнуть к этому адскому чувству беспомощности было невозможно…