Приходи в мой горшок.

Я самый маленький в выводке. Веточки тонкие, листики жухлые, на корешках еле держусь. Меня от всех отставили на соседнюю полку, подальше, будто я заразный какой-то. Вот я и стою теперь один, чахну в одиночестве. Не злюсь, нет, просто обидно мне чуточку, что я такой уродился. Не то, что уродец, так просто, — другой. Мадам Спраут — наша садовница, дама довольно резкая, долго возиться не любит. Видит, что чахну я, но разбираться не стала. Я чахну ведь не потому что больной, так получилось просто. Я же не знал, что мне другим пацанам из нашего выводка бугорки щупать нельзя. Если-б знал, то, наверное, щупать не стал бы. А она меня на соседнюю полку за это. То что сглупил я, так это бесспорно. Меня когда тот крайний справа к себе в горшок пригласил, я даже идти не хотел. Думал, зачем мне к нему? А он мне: — Эй, мелкий, дуй сюда, у меня тут тепло. Тепло у него. У меня тоже тепло, земелька рыхлая, хорошая. Чего согласился, не знаю. Наверное, пообщаться хотелось, устал постоянно один в своём горшке сидеть. Ну и пошёл. Из горшочка своего выполз и к нему. Вдвоём-то оно и вправду теплее, я даже заулыбался сперва, раззадорился. Он меня сразу к себе как прижмёт, ствол у него мощный, не то, что мой. Ветками меня своими крупными накрыл и шепчет мне, как ему одиноко. Я подумал, мы с ним родственные души, раз ему тоже одиноко бывает, даже не сразу понял, что он там у себя внизу со своим бугорочком делает. А он уже меня за верхний корешок мой схватил и ладошку мою бахромушчатую к бугорку своему и прижал, будто так надо. Выступ у него не маленький, сразу вся ладошка моя по нему расплылась, напряглась, бахромушка нащупала что-то (неважно что), и каждый пальчик-корешок завихрился. Интересно мне стало, заинтриговался я, ладошку отдёргивать не стал. Я его глажу, а он мне в дырочки мои ушные чаще дышать начинает. Ко мне прижимается, по телу-корню своему мощному меня выгибает, ручищами скручивает, я уже быстрее его поглаживать начинаю, чтобы он успокоился, а то переломает меня, это как пить дать. И чувствую я, что он мне прямо в ладошку брызгает, и ещё много так, мокро, обильно. Всю бахромушку мне на ладошке уделал, даже на спину попало немного. Прилично. Ветки его расслабились после этого, дыхание выровнялось. Он меня отпустил и весь довольный на край горшка облокотился. Я обрызганный замер, что делать не знаю, а он мне: — Ну, всё. Уползай. А я: — Как уползай? Навсегда мне нельзя здесь остаться? Выгнал меня. Назад в мой горшок отправил. А я весь мокрый, грязный (земля на спину налипла), вернулся к себе. На утро он всем рассказал, что я к другим в горшки по первому зову готов. И безотказный мол, что попросят, — всё сделаю. По всем полкам об этом разнёс. Вот с тех пор я и начал чахнуть, будто больной. Профессор Спраут меня чем только не пшикала, листики мои обрезала, в земельку прикапывала, но я уже в рост не пошёл, так и остался зачаточным. По началу-то я как все был, когда мы на свет появились. Стебельки ещё, с завихрушкой на голове. Все в одном горшочке сидели, весело было. Общались, играли. Да я и сам себя вполне обычным чувствовал, все тяготы разделял с остальными, жизнь познавал, как положено. Ну, по ночам, разве что завихрушкой своей с остальными сплетался, так это потому что холодно. И обниматься люблю. Так, постепенно они все от меня шарахаться начали, будто я что-то неправильное делаю. Песочницу нашу разлиновали, где их территория, а где моя. На землю когда поменяли песочек, так они и землю разлиновали: куда мне можно заползать, а куда сразу смерть. Тогда я впервые почувствовал, что рост у меня чуть замедлился. Они уже на пол головы выше меня, а я как был стебелёк, так и торчу. Еле из-под земли видать. Когда нас рассадили по разным горшкам, у нас у всех прыщи полезли подростковые. Девчонки из соседней полки на нас поглядывают, хихикают. Всех ребят это распыляет, а меня раздражает. Но я не дурак, понимаю. Девчонки-то они красивые, хоть и прыщавенькие тоже, зато листочки какие пышные и корешки забавные. Вот тогда и случилась эта история с тем крайним справа, который меня в свой горшок заманил. Не знаю я, почему он решил, что я вместо девчонки сгожусь. Может, смотрел я на них слишком жадно, не знаю. Парни то они загляденье, не то, что я. Вся жизнь моя была на этом испорчена. Я даже подумывал из оранжереи тайком в лес убежать, зарыться там молча в могильную яму и умереть. Способ не хитрый, а много проблем одним махом решает. Но я слишком трусливый для этого, слабый. По ночам парни стали девчонок к себе зазывать. Те тоже посмелее сделались, корешками своими крутить начали увереннее и с краёв горшочков свешиваться, приманивать. Листиками шуршат, мальцов с ума сводят, даже смешно. Однажды большую вечеринку закатили, все из горшков своих повылазили и к друг дружке попрыгали, чтобы пообниматься. Мне так обидно стало. Девчонкам значит можно их обнимать, а мне нельзя. И я ещё сильнее зачах, даже листики опадать с веточек начали. Спустя примерно месяц у девчонок цветочки распустились на головах, между листьями. Красивые такие, как колокольчики. Парни вообще головы потеряли, ума лишились все одним разом, но оно так и надо, чтобы не думали много и на дело решались быстрее. Пришло время девочек к мальчикам подсаживать. Мадам Спраут весело нас расставила, горшочек к горшочку. Парни все свои ветки расправили, мощность свою наружу повываливали, девчонки тоже хороши, листочками дрыгают, хихикают звонко, парней будоражат до яркого румянца на стеблях. Я вообще притих. Думал, ко мне никого не подсадят, ан нет, подсадили. Она на меня глянула, фыркнула, цветочками звякнула, верхние корешки на пузике скрючила и подружкам своим в соседних горшках давай нашёптывать: — Не, ну прикиньте? К голубочку меня подсадили. Наша садовница совсем слепая что ли? Какие от него пойдут зёрнышки? Никакие. Я совсем подутих, к краю горшочка прижался, носом тихонько шмыгаю, молчу. Через неделю сожительница моя уже сжалилась, поняла, что не специально я таким уродился, и мы с ней вдвоём уже на парней стали пялиться, обсуждать, где у них что и как им проще угодить. Ей тот, что по центру стоял на полке, нравился, а мне соседний, с крупными листьями. В одну из ночей моя сожительница осмелела и к своему возлюбленному в горшочек убежала. На утро мадам Спраут взглянула на это дело, хмыкнула, но пересаживать беглянку ко мне назад не стала, видимо, поняла, что со мной такой красотке делать нечего. И я опять остался один, снова грустить. Сомнения относительно меня уже у всех развеялись, садовница меня отставила подальше, но поливать не прекратила. Ещё на что-то надеялась. В середине недели к мадам Спраут в оранжереи пришли ученики, она им демонстрировала, как девочек к мальчикам подсаживать. Именно так: девочку к мальчику, а не наоборот. Когда красавицу в чужой горшок подсаживают, то она быстрее на всё соглашается. Это приём такой, чтобы мы осеменялись быстрее. В своём горшочке-то оно безопаснее, там посмелее себя чувствуешь, это я точно знаю. В своём бы я никому бугорки щупать не стал. Это бесспорно. Ученики хихикают, мандрагоры стесняются (мандрагоры это мы — кусты, что по горшкам рассажены), а какой-то мальчишка глядь на меня и спрашивает: — А тот чего отдельно стоит? Ну, мадам Спраут ему и отвечает: — Этот непригодный, — рукой на меня взмахивает, — Не хочет размножаться. Ученики опять похихикали, я совсем застыдился, глянуть теперь на своих парней побаиваюсь, знаю, что презирают меня. Веточки совсем уронил, листики скрючил, торчу из земли еле видный, глазки зажмурил, дрожу. И тут один из учеников хватает меня (когда урок закончился и все ушли) и втайне от всех на полку к пацанам моим ставит, по самому центру. Пожалел меня, видимо, сердце добрейшее. Ещё и задвинул подальше, чтобы садовница меня не увидела. Как догадался, что мне к парням поближе хочется, не знаю, но мне от этого перемещения ещё страшнее сделалось. Ночью трясусь весь, боюсь, что парни сейчас из горшков своих повылезают и устроят мне адовы горки. Меня переломать ведь раз плюнуть. Вижу, один уже корешки свои из горшка вынимает, верхние корешки разминает, на нижних приседает, вот-вот рванёт на меня. Тот самый, что мне больше всех нравился. Глаза зажмуриваю, жду, что он меня сейчас совсем в землю уроет, хотя и рад, что самый симпатичный будет меня жизни лишать. Чувствую уже на своих веточках корни его мощные верхние, ещё сильней зажмуриваюсь. Он меня за стебель хватает, из земли наружу вытаскивает, я даже пикнуть не смею, а он меня листочками своими обхватил и в свой горшок уволок. Земельку разрыхлил, корешки мои поглубже умял, веточками укрыл и листиками зашуршал. — Спи, — говорит, — Не буду обижать. Не бойся. Я один глазок приоткрыл, на парней на соседних глянул ошарашенно, они на меня, на него, но ничего не сказали, смолчали. Так до утра я уснуть и не смог, на ветки-корни на его крупные смотрю и всё поверить не могу, что так близко они. Листочком одним решился его пощупать только под самое утро, по телу его крупному провёл самым кончиком, он улыбнулся сквозь сон, чуть до инфаркта меня не довёл и ещё сильнее меня к себе прижал, но не больно, приятно. На утро он предложил мне в мой горшок переехать. Сказал: «Стоит он удобно, садовница нас в нём не заметит.» — То есть, как переехать? — Ну, к тебе перебраться, раз мы теперь вместе. — А мы теперь вместе? — Если хочешь. — Хочу, — отвечаю. Несмело ещё так, не верится мне, что взаправду. В первую же ночь в моём горшке он меня наглаживать начал. Я опять испугался, подумал, он меня сейчас использовать будет, а я второй раз такое пережить не смогу, не вынесу новых насмешек. Листочки его отпихиваю и говорю: — Я что тебе, подстилка? — Эй, ты чего? Ты мне реально нравишься, — отвечает, — Не просто же так я к тебе перебрался. — Да кто же вас знает, осеменителей, — не сдаюсь, — Это ты может так от скуки спасаешься. — Слушай, — вздыхает, — То, что у тебя с тем чудаком не вышло, так это не значит, что все такие же чудилы. Раз говорю тебе, что нравишься мне, значит, оно так и есть. — Серьёзно? — Да. Не люблю, когда меня с чудаками какими-то сравнивают. — Извини, — оправдываюсь, — Больше не буду. Он улыбнулся, телом меня своим мощным обхватил, шею (которая сразу в тело уходит) расцеловал и крепко обнял, ничего больше не трогая. Ну, я опять ночь не спал, всё думал, а чего он мне свой бугорок не подсунул? Я бы погладил. Умею уже. Испугал я его что ли? И сам испугался от этого. Разволновался весь. На следующий день я к той подруге своей подполз, на самый верх залез, пообщаться. Она уже на полке рожениц поселилась, в просторном горшке. Вся растолстевшая, довольная. Я к ней подсел и говорю: — Розалинда, опытом поделись. У тебя сколько осеменителей было? — Не твоего ума, — хмурится. Но это она по-доброму, шутит так. — Колись, — говорю, — Мне совет бы. — Какой? — Слушай, ну я сперва своего на место-то поставил, а теперь боюсь, что сильно осадил. — Ты? На место? Ой, не смеши. — Да я не вру. А теперь вот боюсь, что перегнул. Травму нанёс ему непреднамеренно. Ведь может быть такое, что он вообще не захочет? Ну… Близости. — Пф, — хмыкает Розалинда моя, — Ещё как захочет. Это он просто время тянет. — Для чего? — На полноценную близость тебя уломать собирается. — На что? — Ой, не глупи а. Он свой стручок в тебя засунуть должен. Так у девочек с мальчиками по крайней мере происходит. У двух мальчиков как быть должно я не знаю, но тоже явно какое-то отверстие проделывать нужно. А ты кроме как погладить другого ничего и не пробовал. — Отверстие? — Ага. — А если я не хочу делать отверстие? — пищу перепугано. — Вот поэтому время и нужно. Ты подумай. Но это… Он долго ждать тоже не будет. Ты либо решайся, либо пошли его к чёрту. И оставайся один, дальше чахнуть и сохнуть. — Не хочу дальше чахнуть и сохнуть, — отзываюсь обиженно. — Ох и дурашка же ты, Рубикус! — смеётся Розалинда, — Давай, ползи уже. И не бойся счастливым быть, понял? Прогнала меня. Сказала, чтобы в горшок свой проваливал. Я к своему парню на полку вернулся, в земельку прикопался и под бочок к нему подлез, приласкаться чтоб. А сам боюсь. Что это ещё за отверстие? И где его делать нужно? Между корешками? А вдруг это больно? — Подругу навещал? — Ага. — Она от моего друга зёрнышки вынашивает. Гликопаламус зовут его. Но он теперь со мной не здоровается даже. — Из-за меня? — испуганно спрашиваю. Боюсь лишний раз уже слово сказать, вдруг глупое что ляпну, спугну ещё. — Из-за того, какой я оказался, — вздыхает, — Нас таких «непригодных для размножения» много, мы просто скрываемся. Даже чудила тот. Он же не просто так тебя в свой горшок заманил. Понравился ты ему. А остаться с тобой не решился. Слабак. — Я? Понравился? — Да, ты, — посмеивается и за веточки меня мои трогает, — Ты вообще видел себя? Ты же красавчик! Я? Ну вот брешет же. Я, и красавчик? Пф. В эту же ночь я решил его бугорочек потрогать. Даже если он так соблазняет меня своими словами, мне уже всё равно. Захотелось мне в чудо поверить, вот захотелось и всё тут! К корешкам я его потянулся, земельку раздвинул, бугорочек его нащупал и сразу наглаживать, чтобы набухло всё. Сердечко моё (ну или что там у меня внутри) задрыгалось, я волнительно выдохнул и сильнее к нему прижался, плотнее. Он улыбнулся, ответно прижался ко мне и сам мой бугорочек начал нащупывать. Я удивился так, не ожидал, что он меня тоже наглаживать станет, ещё сильнее раскраснелся, а сердце моё о стеночки так и забилось, как сумасшедшее. Мы из земельки наружу чуть вылезли, чтобы удобнее было нам, он меня уже всего обгладил, а я чувствую, что у меня по стволам моих веточек сок разливается, будто свечение, и к бугорку моему стекается. Сосредотачивается. Я на его корешки нижние глянул, вижу, что там не бугорок уже, а стебель целый, стручок! Я кулачком его обхватил, вверх-вниз погладил, верхушечку чуть побыстрее подёргал и снова вниз. Вспомнил, как Розалинда мне вечерами рассказывала, как рот свой использовать. Я на коленочки встал, ну и давай насасывать. Стручок этот. На свой я бугорок потом глянул, а там такой же стебелёк между корешков торчит, подрагивает. Флебус (парниша мой) резко меня за стебли хватает, вверх подтягивает, в рот мой целует, а сам ладошками своими мой стебелёк наглаживает, мне так приятно стало от этого, жарко. Ощущения яркие, вместе с мурашками по мне проносятся, волной накатывают. Последняя, так та вообще, как цунами, огромная, яркая. Соки из меня так и брызнули, прямо на Флебуса. Следом и он меня обрызгал всего. Все мои листики, веточки, всё-всё. Так и уснули мы с ним оба мокрые, радостные. Тогда я впервые почувствовал счастье. И даже чуть-чуть увеличился за ночь. На следующее утро мадам Спраут всё-таки нас обнаружила. Вся нервная, у них там какая-то предэкзаменационная проверка в школе, не знаю. Все учителя больше детей волнуются, сами себя загоняют. Она нас как увидела, так ахнула, и как давай нас по разным сторонам растаскивать. Мы с Флебусом друг в друга вцепились, корешками переплелись, веточками друг за друга схватились, но ничего не сработало. Наша садовница нас растащила и снова по разным горшкам рассадила. Ещё и опять убрала меня на дальнюю полку, подальше от всех. — Будешь мне осеменителей портить, утилизирую! — заявила она. Так и остался я там стоять, одинокий. Даже на полку с Флебусом глаз не поднимал, знал, что увижу. Знал, что осеменяет он там кого-то уже! А сердце кровью обливается. Снова весь исхудал, листья пожухли, веточки скрючились. На третью ночь чувствую, что умру уже скоро, но умирать, не сказав ему самого главного, не захотел. Нет уж. Из горшка своего выполз и из последних сил по стенкам пополз, чтобы на полку к осеменителям взобраться. Бахромушками цепляюсь, корешочки трясутся. Еле заполз, отдышался, смотрю. Вижу, стоит мой в сторонке, тоже зачахший, осунувшийся. Такой же, как я, весь несчастный, забытый. Я подползаю к нему и из последних сил шепчу: — Ты прости, что я такой-разэтакой тебя такого-распрекрасного встретил. Да если бы не я… А он хватает меня, к себе так сильно-сильно прижимает, ещё сильнее, чем когда-либо, расцеловал и потащил нас обоих с той полки для нас ненавистной. Другие осеменители принялись возмущаться, что мы слишком громкие, всех разбудили, да только девчонки их резко заткнули, вступились за нас. Мы с Флебусом им улыбнулись, девчонкам-то, за ручки взялись, бахромушками переплелись и полезли с полки туда, где мой горшок один стоял, чтобы зарыться в него. Решили, что если нас опять разъединят, то вместе до леса поползём. Умирать. Вот так мы решили. И точка. На утро мы оба себя немного лучше почувствовали. Пол ночи же друг друга со всех сторон обнимали. Хоть и не выспались, зато счастливые. Бугорочки друг другу потёрли, несколько раз, а потом я ему в ухо шепнул, что не против, если он во мне дырочку сделает. Он улыбнулся и скромно ответил, что рано ещё. Сперва отстоять своё право быть вместе нам надо. Чуть позже пришла профессор Спраут. Взглянула на нас, ужаснулась, давай опять растаскивать. Мы намертво вцепились, держимся. Ребята с полки осеменителей ставки уже начали делать, подсвистывать. Девчонки заверещали, умолять её принялись, чтобы она нас в покое оставила. А она их не слышит, не понимает, тащит нас в разные стороны, пыхтит аж. Схватилась в итоге за ножницы. Пот со лба смахивает, смотрит на нас, а в глазах — пламя огненное. Прям-таки демонское! Мы с Флебусом друг в друга вцепились, прощаемся, и тут мальчишка в оранжерею заходит, тот самый, чернявенький. Смотрит на нас и говорит: — Вам настой из листочков их надо, или чтобы всё по правилам было? Профессор Спраут на него взглянула, чуть отдышалась, причёску поправила. — Ох, мистер Поттер! Вы что-то забыли? Зачёт вы за красивые глазки у меня не получите. Идите готовьтесь. Мальчик нахмурился, ещё раз взглянул на нас глазищами своими зелёными и улыбнулся. — Зато смотрите листочки какие набухшие. Взял учебник с парты, сказал, что за учебником пришёл, а не зачёт выпрашивать и ушуршал. Профессор Спраут выдохнула, на наши с Флебусом листочки глянула, рассмотрела, ножницы отложила и тоже ушла, в себя приходить и чаем отпаиваться. Видать дошло до неё, что что-то перетрудилась она, раз уже за ножницы садовые без надобности хватается. Мы с Флебусом возрадовались. Устроили целое празднество. Ползать мы с ним научились уже, любому из осеменителей мастер-класс бы устроили, поэтому, как чуть стемнело, полезли до стеллажа с настойками, что у профессора Спраут рядками стоят, целая полка. Те, что на нашем же соке, мы с Флебусом трогать не стали, взяли большой бутылёк с огненной жидкостью. Так и написано было «Настой с огневиски». Мы его наружу выволокли и к парням на полку к осеменителям притащили. — Вот, — говорим, — Давайте мириться. Парни сперва не поняли, потом распробовали и вместе с отрыжками огненными развеселились, как надо. Девчонок мы тоже позвали, устроили пляски. Под утро на нашей полке не только наш горшок один стоял, но и ещё штук сорок валялись. Разлеглись кто-куда, в один горшок по нескольку кустов набились, многие вообще свои горшки потеряли и громко храпели теперь, подрагивая корешками. Профессор Спраут взглянула на всё это дело, вздохнула, рукой махнула и потопала дальше, готовиться к экзаменам. В ночь перед экзаменом мы с Флебусом решили, что будем проделывать дырочку. Я знаю, звучит отвратительно, но это не то же, что рану болючую сделать или коварно привить, это значит найти углубление и просто его немного расширить. Знаю, звучит ещё хуже. В общем, как я и полагал, самая глубокая складочка у нас у мандрагор в нижней части, где тело на два корешка разделяется. Бугорок спереди (у мальчиков), а складочка, где углубление, оно у всех, у мальчиков, девочек, можно дырочку делать, можно не делать. Если ты мальчик - тем более! Но мы так решили, что сделаем. Ночь наступила, стемнело. Мы с Флебусом в горшок свой вернулись, после прогулки по оранжерее, с друзьями распрощались и в землю свою зарылись. Флебус земельку мне разрыхлил, чтобы помягче всё, а я под ним разрыхлил. Обнимаемся. Я его целую и чувствую, что он мне бахромушками своими между корней протискивается, складочку ищет. Я напрягаюсь, жду неизбежного, а он меня хватает за мои корни нижние и вниз головой переворачивает. Я испугался, не понял, за бёдра его ухватил и дрожу, ожидаю, что дальше-то будет. Он бугорочек мой в рот свой запихнул и верхними листочками складочку мне между корней нащупывает. Ну, я не растерялся, сам его бугорок насасывать начал, умею уже. А он возьми стебелёк мой выплюни, меня приспусти чуть, корешки мои нижние ещё больше раздвинь и складочку давай нализывать, языком прям. Парни-осеменители как увидели это, лица свои посмарщивали, девчонки же, наоборот, все из своих горшков чуть не повываливались. Те, что с парнями в горшках сидели, так те вообще за листья их давай хватать, верещать: — Смотри, дубина, как надо! Запоминай! Мы с Флебусом это дело не видим, своим делом заняты. Он мне уже нашел то углубление, листочек скрутил один в трубочку и аккуратненько пропихивает. Соки из складочки брызнули, немного совсем, но достаточно, чтобы листочек его легче туда-сюда ходил, елозил приятней. Я мычу, задыхаюсь почти, в бортик горшка нашего уцепился, постанываю. Сам его листиками щупаю, его укромную складочку чувствую, туда тоже листики скрученные всовываю... А в голове аж взрывается! Тут Флебус отстраняется, меня перевернул, на земле разложил (к низу пузиком), корешки мои в стороны развёл и стебельком своим мне в складочку прицелился. Я чувствую, что дырочка уже есть, небольшая, он мне в неё стебельком попадает и погружается. Медленно так, чтобы приятно мне было. А мне и приятно. Там у меня внутри чувствительно всё, до мякоти до моей он добрался. Соки опять все бурлить начинают, жар разливается, — чудо! Я корешками дрыгаю, Флебус чувствует, что скоро взбрызнет уже, решает, что рано, и вновь меня во все стороны крутит, переворачивает. Оказываюсь на спине. Он сверху наваливается, стебельком своим снова в меня погружается, корешки мои нижние чуть ли не на голову к себе закидывает, а сам стебелёк мой обхаживает. Я уже деться не знаю куда, так приятно мне всё это, волшебно. — Скажи, если скоро. — Ага. Вот-вот уже. Я ему отвечаю, а сам не пойму, что испытываю вообще. До этого всегда все соки только к стебельку стекались, оттуда выстреливали, а тут я чувствую, что и отверстие моё новое полыхать начинает, и не просто так, а целыми радугами! Он меня и спереди и сзади обхаживает. Я даже сказать не успел, что всё. Как начал брызгать, сам даже не понял откуда. Весь стебелёк забрызгал ему, всю грудину. Флебус как это увидел, стебель из меня свой вытащил, подёргал чуть-чуть и тоже меня обрызгал всего. Даже до листочков дальних достало, на стену попало, что за нашим горшком, и немного на полку. Профессор Спраут на следующее утро не заметила. Слава Богу. А потому что в это утро экзамен был, вернее работа предэкзаменационная. Ученики вошли, расселись кто где по всей оранжерее. Профессор Спраут оглядела их пристально, конверт с вопросами раскрыла, написала один на доске и приказала ребятам готовить ответ. — У вас тридцать минут. Начинайте. Мы с Флебусом на ребяток смотрим, жалеем их. Вижу среди учеников того самого, чернявенького с сердцем добрейшим. Мальчонка очки свои поправил и на другого косится. А тот другой хорошенький, светленький, глазищи серые на пол лица и понимаю я, что не просто так чернявенький на светленького косится. Нравятся они друг другу, совсем как мы с Флебусом. До самого сердца. До самой чувствительной мякоти. Чернявенький записку светленькому прямо в карман отправляет, а сам весь елозит и ёрзает, видно, что нервничает. Светленький записку нащупал, раскрыл, прочитал, побледнел. Профессор Спарут это увидела, подумала, шпаргалка какая, и к светленькому уже летит, чтобы записочку вырвать. — А это что за такое? — спрашивает профессора светленький и на нас с Флебусом пальчиком тычет. Профессор отвлеклась на секунду, записочка уже испарилось. Что было в ней, нам неведомо, но явно там что-то такое, из-за чего у светленького и щёки, и уши румянцем покрылись. А мы с Флебусом в обнимочку из горшка торчим, листочки набухшие, распустились, пышные, мощные... — Это? — ответила профессор Спраут, — О, это непригодные для размножения, — махнула она рукой, — Один к другому залез в горшок, и их теперь ничем не разлепить. Жаль. Ну хоть листочки набухают исправно и то хорошо! — а после вздёрнулась, — Не отвлекайтесь! Пишите свои работы! Ботаника саму себя не выучит! Ребятки снова уставились в свои пергаменты и зашуршали писательскими перьями, а я на мальчиков на этих двух ещё долго смотрел после этого и думал, Флебуса своего обнимая: «Они ещё маленькие, почти как я, когда впервые оказался один в горшке и мне казалось, что я самый одинокий на свете.» Тогда я уверен был, что ничего мне уже в этом мире не светит. А теперь, посмотрите! Красивый, расцвёл, листочки больше, чем у самого крупного осеменителя! В этой жизни я понял одно, — порой ты сам себя способен удивить. Да-да. Если не побоишься рискнуть, пригласив кого нужно в горшок. После чего, не побоишься предложить ему остаться с тобой навсегда, разделив с ним остаток своей волшебной, такой удивительной жизни.